Часть 1
5 марта 2026 г., 02:39
Вэй Усянь хотел бы свалить вину на алкоголь — ему было бы немного легче списать всё на пьяный порыв.
В каком-то смысле так оно и было.
Но, как обычно говорят, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Так может ли он и правда во всём обвинить алкоголь?
Сейчас он был в комнате случайной гостиницы — роскошь, которая теперь стала доступна Вэй Усяню, ведь каждый раз Лань Чжань провожая его, передает больше денег, чем он обычно знает, куда девать. Он снял номер на ночь, и причиной, по которой Вэй Усянь едва не протёр дыру в деревянном полу, расхаживая взад-вперёд, было то, что он совершил огромную ошибку.
Впрочем, ничего нового — он совершает их предостаточно. Но эта, к сожалению, оказалась куда более постыдной, чем всё прочее.
Прошлой ночью, пьяный до беспамятства и гораздо более несчастный, чем просто немного, Вэй Усянь, в отчаянной попытке хоть что-то сделать с тоской, из-за которой он осушал кувшин за кувшином вина, написал письмо. Он воспользовался талисманом-бабочкой для передачи сообщений, вывел короткие и лаконичные строки, но от этого не менее полные чувств, и отправил их в далёкие края — туда, откуда он уехал несколько месяцев назад телом, но так и не смог покинуть мыслями.
Он отправил его к горам тумана и снега, музыки и тишины. Он отправил его в Гусу.
Он отправил его единственному человеку, которому удалось так околдовать Вэй Усяня, что тот добровольно захотел бы отправиться туда и жить вечно на той холодной горе, населённой строгими, чтящими правила людьми — если бы только ему позволили.
Он отправил его Лань Чжаню.
Что касается самого сообщения — Вэй Усянь закрывает лицо руками и издаёт приглушённый, тоскливый стон — оно было таким:
«Я так хочу быть с тобой, Лань Чжань. Я скучаю по тебе».
Вэй Усянь жалеет, что когда-то не изобрёл талисман или магический массив для путешествий во времени. Ему сейчас бы очень хотелось врезать самому себе по лицу в прошлом.
Вэй Усянь легко может представить, как встревожится Лань Чжань, получив такое сообщение. Несмотря на чувства, которые Вэй Усянь прячет глубоко в сердце, всё это время — на протяжении месяцев их разлуки — он прилагал дополнительные усилия, чтобы не показаться навязчивым или грустным ни в одном из сообщений, которые он отправлял Лань Чжаню. Бывали моменты, когда он едва не срывался, почти поддавался предательскому шёпоту: «Спроси его, спроси — и он не откажет», да… но это было лишь почти.
Это не то. То были письма — строго в рамках платонической дружбы и с оттенком формальности. А это — отдельный талисман для передачи сообщений, которым обычно пользуются в минуты срочности. Вэй Усянь почти физически ощущает, как из этих слов сочится отчаяние, словно настоящая духовная энергия. Лань Чжань, несомненно, тоже это почувствует.
А Вэй Усянь этого не хочет.
Он прекрасно понимает, насколько был занят Лань Чжань последние несколько месяцев, будучи теперь Главным Заклинателем, даже находясь далеко. Хотя Лань Чжань никогда не вдаётся в подробности, Вэй Усянь может уловить это по коротким, почти раздражённым фразам в их обычной переписке, касающимся его обязанностей. Конечно, Лань Чжань слишком вежлив, чтобы прямо сказать, что работа ужасна и что ему скорее хотелось бы биться головой о стену, но Вэй Усянь всё равно понимает это как проявление раздражения. Лань Чжань ужасно занят, и, хотя Вэй Усянь ничем не может помочь, он лишь усугубил и без того сложную ситуацию.
Вэй Усянь чувствует себя несчастным.
Тяжело вздыхая, усевшись на кровать, Вэй Усянь опустил голову между плеч, неясно устремив взгляд в пол.
Эти слова не были ошибкой. Они не могли быть ею, ведь Вэй Усянь прожил, по сути, обе свои жизни, следуя им, даже если сам долгое время не осознавал этого. Но сделать их известными — вот в чём была ошибка. Он понимает, что слова можно истолковать иначе, не как признание: их можно принять за желание Вэй Усяня увидеть Лань Чжаня, провести с ним немного времени. Быть рядом с кем-то может значить многое, и не всегда это носит романтический характер. Но он также знает, что в своём пьяном, полным тоски уме эти слова должны были означать именно это. Он был уж слишком близок к полной откровенности — а это само по себе довольно страшно.
Большую часть своей прошлой жизни он провёл вдали от Лань Чжаня, и если не физически, то мысленно. Его прошлое было хаосом, приведшим к его собственной гибели.
У него всё ещё бывают кошмары. Те ночи, когда он балансирует на грани сна и бодрствования, всегда беспокойные, никогда не дарующие ни минуты покоя. Лица мелькают перед его глазами — лицо его самого во сне. Его Шицзе, улыбающаяся той мягкой, нежной улыбкой всего за мгновения до того, как кровь стекает с её губ, ранее лотосово-розовых, а теперь оставшихся бледными, словно бумага. Цзян Чэн, неподвижно лежащий на кровати в надзорном кабинете Вэнь. Только на этот раз он уже никогда не проснётся — потеряв всякую надежду отомстить за родителей, стать Главой Ордена, которым он всегда должен был быть, но больше не сможет стать, потому что ядро, что когда-то горело в его груди, давно расплавлено. Прощальные слова госпожи Юй, его клятва защищать Цзян Чэна и Шицзе. Одна из множества клятв, которые Вэй Усянь не смог сдержать.
Призрачная боль от ран, которых больше нет, вкус того, что этому телу никогда не приходилось пробовать — всё это тоже присутствует.
Несмотря на то, что Мо Сюаньюй так и не узнал, каков на вкус труп, каково это — быть избитым кнутом из высококлассного духовного оружия, такого как Цзыдянь, каково это — испытывать боль от того, как твое золотое ядро вырезают миллиметр за миллиметром в течение двух дней, несмотря на то, что ему никогда не приходилось этого терпеть, боль все равно остается, словно эти раны выжжены в Вэй Усяне до самой души, оставив отпечаток, который останется навсегда, даже если тела, на которое они были нанесены, больше нет.
Теперь, помимо прошлых травм, ему приходится бороться и с травмами, которые сопровождают это тело, например, боль в правой ноге, которая, даже зажив, не позволяет забыть пережитую боль, или покалывание в ребрах при каждом резком движении. Только эта боль физическая, и Вэй Усянь ничего о ней не помнит.
Остальное же скручивается в кошмары, куда ужаснее тех, что он переживал прежде. В такие ночи он просыпается, крича. Спать после этого уже невозможно.
Среди всего этого иногда появляется и Лань Чжань. Только эти воспоминания, кажется, никогда не превращаются в кошмар. Он здесь, освещая тьму Вэй Усяня, словно Хангуан-цзюнь, каким он и является.
Прошлая жизнь Вэй Усяня была катастрофой, воплощённой в форму, но теперь, когда у него есть шанс, теперь, когда его больше не преследуют повсюду, и когда он даже в более или менее нормальных отношениях с Цзян Чэном и время от времени навещает Пристань Лотоса, он ощущает расстояние между собой и Лань Чжанем как невыносимое. Всё его существо тоскует по Гусу — и не из-за самого места, а потому что там живёт Лань Чжань. Потому что это дом Лань Чжаня.
Кроме Лань Чжаня, Сычжуя и Цзинъи, Вэй Усянь знает, что никто другой в Облачных Глубинах не встретит его радушно и не обрадуется его присутствию.
И всё же… недружелюбные взгляды старейшин Лань — это то, что Вэй Усянь готов был бы терпеть, если бы только мог быть рядом с Лань Чжанем.
Если бы он только знал, что думает Лань Чжань по этому поводу. Если бы он только знал, что Лань Чжань хочет видеть его там — и не просто на несколько дней, а на гораздо дольше — он бы на самом деле сам осмелился заговорить об этом, как бы страшно это ни звучало.
Вэй Усянь, однако, не знает. Он не знает, и каким бы безрассудным его ни считали другие, здесь он не может быть безрассудным — не по отношению к Лань Чжаню. Лань Чжань — бесспорно лучший человек в жизни Вэй Усяня, их дружба — самая нежная вещь, что у него есть. Он не может себе позволить потерять её, не после того, как он уже потерял так много.
И Лань Чжань просто невероятен. Вэй Усянь всё ещё не может поверить, что когда-то думал, будто Лань Чжань его ненавидит, теперь, когда он знает, сколько жертв и страданий Лань Чжань перенес ради Вэй Усяня, даже когда тот был главным злодеем в сердцах всего мира Заклинателей.
Всего мира Заклинателей… но никогда — Лань Чжаня.
Эта мысль невольно вызывает у Вэй Усяня мягкую улыбку, едва касающуюся его губ, и на мгновение он забывает о письме.
Его всё ещё поражает, сколько Лань Чжань вытерпел ради него. Конечно, Вэй Усянь никогда не хотел бы, чтобы ему пришлось проходить через такую боль, он, вероятно, изо всех сил пытался бы остановить другого человека от всех этих жертв, потому что… Вэй Усянь просто не заслуживает такой доброты. Такой заботы.
И всё же…
Это было приятно, несмотря на чувство вины, которое Вэй Усянь испытывал за то, что думал о таком даже в контексте той боли, через которую Лань Чжань прошёл за все 16 лет, пока Вэй Усянь был мёртв. Не о страданиях Лань Чжаня — никогда о них — а о той заботе, которую это подразумевает. Это было приятно. Казалось, что если он каким-то образом исчезнет — что, по сути, уже произошло — кто-то всё равно будет рядом. Кто-то кто будет скучать по нему. Что он не просто проклятый дух, чьё присутствие замечают лишь на несколько мгновений после уничтожения. Кто-то кто будет плакать — хотя сама мысль о том, что Лань Чжань плачет, заставляет Вэй Усяня хотеть сжаться калачиком и рыдать. Кто-то кто будет замечать его присутствие в мелочах, вроде еды, которую он любил, каждый раз, когда они её видят, даже если его самого уже нет рядом. Казалось, что его видят. Что он — кто-то, кто жил и умер, как всё живое на этой земле. Кто-то обычный. Кто-то, чья смерть будет оплакиваться.
Насколько бы обычными ни казались эти желания — быть оплаканным, скучаемым, о ком-то о ком бы заботились — это были желания, которые Вэй Усянь оставил в Могильных Холмах в тот самый момент, когда вышел на солнце после тех долгих, мучительных трёх месяцев. Сначала он был ведом яростью и жаждой мести. Потом — чувством справедливости, пока эта справедливость не привела его к собственной могиле.
Вэй Усянь не жалел о спасении семьи Дафань Вэнь, несмотря на всё, что произошло потом. Несмотря на то, что это привело к его смерти, Вэй Усянь никогда об этом не сожалел — и до сих пор не сожалеет. Он знал, что умрёт рано, намного раньше остальных, из-за того пути, которым шёл, и задолго до того, как накопившаяся злоба наконец-то настигнет его совесть.
Не заботясь о собственной жизни, Вэй Усянь продолжал совершать одно доброе дело за другим, продолжал противостоять миру Заклинателей, пока даже он сам не достиг предела и не встретил свою смерть.
Знать, что кто-то всё это время был рядом, ждал его, наблюдал за ним из тени и всегда заботился о нём, — это даёт больше уверенности, чем он способен выразить словами. Конечно, вместе с этим знанием приходит сожаление о том, что он не заметил этого раньше, до того как сам причинил боль Лань Чжаню, утопая в собственной скорби, но теперь он, по крайней мере, знает. Он рад получить этот шанс и желает, чтобы у него хватило смелости использовать его на полную — наконец-то поговорить с Лань Чжанем.
Несмотря на всю свою показную смелость, Вэй Усянь всё же трус, когда дело касается его чувств. Это иронично, и он слабо усмехается, вспоминая, сколько раз дразнил Цзян Чэна за то, что тот был слишком труслив, чтобы подойти к какой-либо девушке, которая ему на мгновение понравилась. Теперь, оказавшись в той же ситуации, Вэй Усянь не может не пожелать, чтобы Лань Чжань как-то прочёл его мысли и сам сказал всё, что нужно.
Он был задумчивым до тех пор, пока внезапное движение не привлекло внимание Вэй Усяня, и уже через мгновение его глаза расширились от удивления.
Через окно комнаты влетает бабочка — сообщение. И Вэй Усянь даже не задумывается над тем, чтобы понять, от кого оно может быть. Он хватает бабочку прямо в воздухе, прежде чем она успевает приблизиться к нему.
Бабочка раскрывается в тот же момент, как касается его кожи, и Вэй Усянь чувствует себя совершенно неподготовленным.
В тот момент, как только он читает написанное в сообщении, Вэй Усянь замирает.
Но шок быстро сменяется удивлённым смешком, и Вэй Усянь качает головой. Ах, Лань Чжань… Эти слова знакомы — гораздо более, чем просто знакомы.
Тот же самый вопрос, заданный ещё в прошлой жизни, всегда заканчивавшийся одной и той же ссорой. Вопрос тот же, а вот их жизни, их обстоятельства уже другие. В прошлый раз один умолял, а другой неправильно понял вопрос, приняв его за приказ, за смертный приговор или, что ещё хуже, как лишение единственного источника силы, который позволял защищать дорогих ему людей.
Теперь же это выбор, заданный деликатно, без ущерба, если он будет отклонён. Что, разумеется, не произойдёт. Вэй Усянь не дурак (и мнения таких людей, как Цзян Чэн или Цзинь Лин, его не волнуют).
Вэй Усянь, охваченный внезапной радостью, облегчением и приливом нежных чувств, быстро создаёт ещё одно сообщение — соглашение — и отправляет его обратно в Гусу.
Наблюдая, как бабочка уносится, переливаясь духовной энергией, Вэй Усянь думает, что, может быть, выпить вчера ночью, чтобы заглушить тоску, было вовсе не такой уж плохой идеей.
