Through vines and amperage.

Утро в Королевстве Трав выдалось на удивление хлопотным – обычно церемонии пробуждения, умывания и завтрака текли по заведенному годами порядку, не требуя от молодого принца лишних движений и уж тем более лишних мыслей, но сегодняшний день выпадал из привычной колеи ровно настолько, насколько вообще может выпасть день, когда тебя отправляют смотреть невесту в соседнее королевство, словно ты не восемнадцатилетний мужчина, умеющий читать на пяти языках и владеющий мечом не хуже любого гвардейца, а породистый жеребец, которого везут на случку. Тигнари стоял у окна своих покоев, наблюдая, как слуги внизу суетятся вокруг лошадей, проверяют подпруги, перебирают поклажу, и чувствовал внутри ту самую пустоту, которая поселяется в груди, когда эмоции отказываются приходить на зов рассудка – он не волновался перед встречей с Нилу, не радовался предстоящему путешествию, даже не злился на родителей за то, что они снова решают его судьбу без него, он просто стоял и смотрел, как утреннее солнце золотит верхушки деревьев, которые через несколько часов сменятся бескрайними песками. Одеваться ему помогали, разумеется – церемониальный костюм для выезда был сложнее обычной дорожной одежды, и хотя Тигнари предпочел бы простую рубаху и удобные штаны, традиции требовали, чтобы принц выглядел соответственно своему статусу даже в седле, поэтому на него натянули легкий, но все же парадный камзол цвета молодой листвы с золотым шитьем по вороту и рукавам, сапоги из мягкой кожи, до блеска начищенные услужливыми руками, и даже плащ – тонкий, почти невесомый, но все же плащ, который полагалось иметь всякому знатному всаднику. Король и королева уже ждали внизу, его отец – грузный мужчина с тяжелым взглядом и руками, которые когда-то умели держать меч, а теперь только сжимали подлокотники трона, его мать – высокая, сухая женщина, чья красота с годами превратилась в ледяную статность, и Тигнари, спускаясь по лестнице, поймал себя на мысли, что они оба смотрят на него не как на сына, а как на инструмент, который сейчас повезут к кузнецу для починки дипломатических отношений. Отец лишь кивнул, оценивающе оглядев его костюм, мать поправила ему воротник, хотя тот не нуждался в поправке, и процедила сквозь зубы что-то о том, что принцесса Нилу славится не только красотой, но и кротким нравом, а значит, Тигнари должен быть особенно вежлив и предупредителен, словно он сам не знал, как себя вести при чужих дворах, словно его не учили этикету с пеленок те же самые люди, которые теперь давали бесполезные советы. Лошади ждали у крыльца – его собственный жеребец, темно-гнедой, с умными глазами и мягкими губами, которыми он тут же потянулся к руке хозяина, и лошади родителей – две высокие, холеные кобылы, которых под уздцы держали конюхи, и Тигнари вдруг остро захотелось, чтобы дорога была долгой, чтобы можно было скакать и скакать, чувствовать ветер в волосах и хотя бы на несколько часов забыть, что по прибытии его ждет улыбчивая куколка, с которой он должен будет обсуждать погоду и урожаи и делать вид, что ему интересно. Он легко вскочил в седло, привычным движением поправил поводья и тронул жеребца пятками, выезжая со двора следом за родителями, и чем дальше они удалялись от дворца, чем больше деревьев оставалось за спиной, тем страннее становилось у него на душе – будто он что-то оставлял позади навсегда, хотя на самом деле всего лишь отправлялся в гости на несколько дней, чтобы потом вернуться и, вероятно, начать готовиться к свадьбе с девушкой, которую даже не видел.

***

В Королевстве Песков в это же время было жарко, шумно и пыльно – обычное утро в обычный день, когда солнце еще не поднялось в зенит, но уже пекло так, что хотелось спрятаться в тени и не высовываться до самого вечера, хотя тем, кто служил во дворце, такие роскошества не полагались. Сайно заканчивал обход восточной стены, проверяя, все ли посты на месте, не шатается ли где зазевавшийся стражник, не оставил ли кто оружие без присмотра – работы было немного, скорее для проформы, потому что в такую рань даже враги предпочитали отсыпаться в тени барханов, но привычка делать все основательно и до конца въелась в него за годы жизни на улице, где любая ошибка могла стоить жизни, а потом закрепилась в казармах, где за нерадивость били, и били больно. Он шел вдоль зубчатой стены, щурясь от солнца, и думал о том, что неплохо бы сегодня после смены найти местечко попрохладнее и подраться с кем-нибудь из своих – не всерьез, так, размяться, потому что тело требовало движения, а тренировочный двор быстро надоедал однообразием, когда знаешь каждую выбоину на земле и каждый выступ на стене, где можно закрепить веревку. Электро тихонько потрескивало в кончиках пальцев, как всегда, когда он позволял себе расслабиться и не контролировать дар – легкие голубоватые искры пробегали по коже и тут же гасли, не находя применения, и Сайно сжал кулаки, пряча силу подальше, потому что во дворце не любили, когда стражники без нужды сверкали способностями, считая это дурным тоном и признаком невоспитанности, а он, может, и был уличным псом, но работу свою ценил и терять ее из-за какой-то дурацкой привычки не собирался. Дэхья нашла его, когда он уже спускался со стены, перепрыгивая через две ступеньки и игнорируя скрипучие перила, которые норовили рассыпаться под рукой. Она стояла внизу, уперев руки в боки, и вид у нее был такой, будто она только что решила какую-то важную задачу и теперь ищет, на кого бы свалить последствия своего решения. Сайно замер на середине лестницы, оценивая ситуацию – Дэхья редко приходила просто так, а если приходила, то обычно затем, чтобы втянуть его в какую-нибудь авантюру, которая заканчивалась либо синяками, либо выговором от начальства, либо и тем и другим одновременно, но сегодня от нее пахло не дракой, а чем-то другим, более официальным, что ли. – Сайно, – окликнула она, и голос у нее был такой, каким отдают приказы, а не просят об одолжении. – Спускайся давай, дело есть. Он спрыгнул с лестницы, приземлившись на песок почти бесшумно, подошел ближе, прищурился, разглядывая выражение ее лица – сосредоточенное, деловое, с хитринкой где-то в уголках губ, которая обещала, что дело будет не из скучных. – Какое дело? – спросил он коротко, не тратя слов на приветствия – они с Дэхьей давно уже миновали стадию, когда нужно было раскланиваться и спрашивать о здоровье. – Гостей встречать, – Дэхья махнула рукой куда-то в сторону ворот, хотя ворота были далеко и за стенами их не разглядеть. – Из Королевства Трав едут. Король с королевой и принц. Надо выдвигаться навстречу, сопровождать до дворца. Сайно хмыкнул, скрестив руки на груди. – Я стражник, а не нянька. Пусть придворные встречают, им за это деньги платят. – Придворные, – Дэхья фыркнула так выразительно, что даже верблюд бы понял, что она думает о придворных. – Расселись по своим углам, трясутся, как бы их светлости не оскорбить не тем словом. Никто не хочет в пустыню тащиться, а отряд нужен. Я еду, ты едешь со мной. Не обсуждается. Сайно дернул плечом, но спорить не стал – во-первых, потому что с Дэхьей спорить было бесполезно, а во-вторых, потому что пустыня все-таки лучше, чем торчать во дворце и слушать, как старшие стражники обсуждают свои семейные проблемы, которых у него никогда не было и, скорее всего, никогда не будет. Он кивнул, развернулся и пошел в казарму – переодеться и взять нормальное оружие, а не то, с которым ходил в обход, и Дэхья крикнула ему вслед, что ждет у конюшен через полчаса и чтобы не вздумал опаздывать, а то поедет без него и тогда пусть сам объясняет начальству, почему проигнорировал приказ. Сайно только рукой махнул, не оборачиваясь, но про себя отметил, что сборы надо уложить в четверть часа, чтобы успеть еще и лошадь проверить, потому что казенные кони попадались всякие, и если ему достанется кляча, которая на полпути встанет, Дэхья потом до самой смерти будет над ним смеяться. Через полчаса они уже выезжали из ворот – небольшой отряд из десятка всадников, впереди Дэхья на своей рыжей кобыле, которая гарцевала и мотала головой, будто чувствуя настроение хозяйки, Сайно чуть позади и сбоку, на невзрачном, но крепком жеребце мышастой масти, который, судя по спокойному взгляду и ровному шагу, повидал в своей жизни всякого и удивить его мог разве что обвал небесной тверди. Пустыня встретила их привычным жаром, сухим ветром и бесконечным песком, который переливался на солнце всеми оттенками желтого и коричневого, и Сайно, глядя на эти барханы, которые знал как свои пять пальцев, вдруг подумал о том, что интересно было бы посмотреть на того принца из зеленого королевства – что это за человек, который никогда не видел пустыни, никогда не чувствовал, как песок скрипит на зубах, и, наверное, даже не знает, что воду здесь ценят дороже золота. Они ехали не быстро, но и не медленно – Дэхья вела отряд по самому короткому пути, туда, где, по расчетам, должна была появиться процессия из Королевства Трав, и солнце уже начало припекать по-настоящему, когда впереди показались всадники – сначала просто точки на горизонте, потом различимые фигуры людей и лошадей, и Сайно невольно подобрался, вглядываясь в приближающуюся группу с тем особенным вниманием, которое вырабатывается у тех, кто привык оценивать противника еще до того, как тот подойдет на расстояние удара. Король и королева ехали на одной лошади – мужчина в тяжелых одеждах, явно не приспособленных для пустыни, и женщина, которая держалась в седле так, будто родилась на лошади, а не в дворцовых покоях, и чуть поодаль, на темно-гнедом жеребце, молодой парень в зеленом камзоле и синеватой мантии, вероятно от песочных ветров – ровесник, наверное, или чуть старше, с острыми ушами, которые выдавали его принадлежность к королевской крови, и таким спокойным, отстраненным выражением лица, будто он ехал не на смотрины, а на скучный прием, где надо будет час слушать речи и делать вид, что тебе интересно. Сайно скользнул по нему взглядом, отметил тонкие пальцы, сжимающие поводья, прямую спину, аккуратно уложенные волосы – и почувствовал знакомое раздражение, которое всегда поднималось в нем при виде аристократов, этих изнеженных созданий, которые никогда не знали, что такое голод, холод и драка за место под солнцем. – А принц-то у них ничего, – негромко сказал кто-то из стражников позади, и Сайно дернул углом рта. – Принц как принц, – ответил он так, чтобы слышала только Дэхья. – Только непонятно, как он в пустыне без своих деревьев не завянет. Дэхья покосилась на него, но ничего не сказала — только бровь приподняла чуть заметно, мол, язык попридержи, а то мало ли кто слышит. Отряды сближались, и уже можно было разглядеть детали – усталые лошади, легкую пыль на дорожных плащах, блеск драгоценных камней на рукояти меча у короля и абсолютное спокойствие на лице молодого принца, который, кажется, вообще не замечал жары, или делал вид, что не замечает, что одно и то же для воспитанного человека. Сайно придержал коня, пропуская Дэхью вперед – по этикету встречать высоких гостей должна была она, как глава отряда, а ему оставалось только наблюдать и ждать, когда можно будет развернуться и поехать обратно, во дворец, сдав этих важных особ с рук на руки придворным и забыв об их существовании до следующего раза. Когда процессии поравнялись, Дэхья ловко спешилась и склонила голову в положенном поклоне, приветствуя короля и королеву, а Сайно остался в седле, потому что ему по статусу не полагалось слазить и раскланиваться, да и не собирался он этого делать – уважение нужно заслужить, а не получать по праву рождения. Он смотрел, как Дэхья обменивается положенными фразами с королевской четой, как те кивают снисходительно, как принц Тигнари чуть заметно поворачивает голову, окидывая взглядом отряд сопровождения, и вдруг их глаза встретились – на секунду, не дольше, чем нужно, чтобы моргнуть, но Сайно успел заметить, что глаза у принца не пустые и не надменные, а очень внимательные, изучающие, будто он тоже оценивал тех, кто будет его охранять, и видел не просто стражников, а людей. Это было странно – обычно аристократы смотрели сквозь таких, как он, если вообще удостаивали взглядом, а этот смотрел прямо и спокойно, без тени презрения или любопытства, и Сайно вдруг поймал себя на том, что ему это почему-то не нравится, хотя должно бы нравиться, наверное. – Долго нам еще до дворца? – спросил король, и голос у него оказался тяжелым, как его фигура, с хрипотцой, которая бывает у людей, привыкших приказывать и не терпящих возражений. – Несколько часов, ваше величество, – ответила Дэхья, выпрямляясь. – Если позволите, мы сопроводим вас кратчайшим путем. Мои люди знают пустыню. Король кивнул, что-то сказал жене, и та едва заметно поморщилась – то ли от жары, то ли от перспективы трястись в седле еще несколько часов, то ли от присутствия стражников, которые, конечно, пахли лошадьми и потом, а не дворцовыми благовониями. Сайно хмыкнул про себя, переводя взгляд на принца, и тут губы у него сами собой разомкнулись, выдавая фразу, которая пришла в голову неизвестно откуда и которую он не успел придержать за зубами: – А он в седле держится неплохо для того, кто привык к коврам и подушкам. Сказал – и сразу понял, что сказал лишнего. Дэхья резко обернулась, сверкнув глазами так, что любой на месте Сайно должен был бы испугаться, но он только пожал плечами, всем видом показывая, что не сказал ничего особенного, просто отметил факт, а если кому-то это кажется оскорблением, то это его, этого кого-то, проблемы. Принц Тигнари услышал – уши у него, острые, как у лесного зверя, чуть дрогнули, и он повернул голову в их сторону, но выражение лица не изменилось, осталось все таким же спокойным и отстраненным, будто он не слышал ничего, или слышал, но не счел нужным реагировать, или счел, но решил не опускаться до ответа уличному псу, который позволяет себе лишнее в присутствии высоких особ. – Сайно, – Дэхья произнесла это тихо, но так, что в этом имени поместилось все – и предупреждение, и угроза, и обещание разобраться позже, когда они останутся без свидетелей. – Держи язык за зубами. Он кивнул коротко, отводя взгляд, но краем глаза все равно видел, как принц тронул жеребца, подъезжая ближе к родителям, как Дэхья снова повернулась к королевской чете, как отряд перестраивался, беря гостей в кольцо, и думал о том, что фраза, конечно, была дурацкая, но почему-то не жалел, что сказал ее – пусть этот зеленый принц знает, что здесь, в пустыне, не все будут перед ним на задних лапках прыгать, даже если он женится на их принцессе. Дорога обратно обещала быть долгой, даже если продлится всего пару часов, и Сайно вдруг поймал себя на том, что ему почему-то интересно, о чем думает этот парень в зеленом, глядя на бескрайние пески, которые совсем не похожи на его леса, и что он чувствует, зная, что едет знакомиться с девушкой, которую, наверное, даже не хочет видеть, но должен жениться, потому что так надо королевствам. Впрочем, думать об этом было глупо – какое ему дело до чувств чужих принцев, когда у него своих забот хватает, и Сайно тряхнул головой, отгоняя ненужные мысли, и сосредоточился на дороге, на песке, на солнце, на лошади под ним – на всем том, что было его жизнью, простой и понятной, без дурацких принцев и их дурацких проблем. Ворота Королевства Песков распахнулись перед процессией ровно в тот момент, когда солнце достигло зенита и начало неумолимо палить в спины уставших всадников, заставляя их мечтать только об одном – поскорее оказаться в тени, смыть с лица дорожную пыль и выпить хотя бы глоток холодной воды, не смешанной с песком, который, казалось, проникал повсюду – в волосы, в складки одежды, в легкие с каждым вдохом. Тигнари, въезжая во дворцовый двор, невольно задержал дыхание, пораженный контрастом между тем, что осталось за стенами, и тем, что открылось перед ним – если пустыня была царством желтого, бежевого и коричневого, где глаз отдыхал только на синеве неба, то внутренний двор королевской резиденции поражал буйством красок, которые, впрочем, были подобраны с таким вкусом и такой строгостью, что становилось понятно – здесь каждый камень, каждый куст и каждый фонтан продуманы до мелочей, подчинены единому замыслу и не терпят хаоса, царящего за стенами. Высокие колонны из розоватого песчаника уходили вверх, поддерживая арочные перекрытия, увитые плющом, который каким-то чудом выживал в этом климате благодаря заботливым рукам садовников, а в центре двора бил фонтан – настоящий, с живой водой, которая искрилась на солнце и разбрызгивала вокруг мелкую прохладную пыль, оседающую на лицах и руках тончайшей влагой. Тигнари спешился одновременно с родителями, передавая поводья подбежавшему конюху, и поймал себя на том, что смотрит не на великолепие дворца, а куда-то в сторону, туда, где отряд сопровождения уже разворачивался, чтобы уехать обратно в казармы, и где маячила знакомая фигура на мышастом жеребце – тот самый стражник с острыми глазами и странной фразой, которую Тигнари все еще помнил, хотя вида не подал и, наверное, никогда не подаст, потому что принцам не пристало обращать внимание на слова всяких наемников, даже если эти слова почему-то застревают в памяти и не желают оттуда уходить. Дэхья, проводив гостей до ворот, коротко поклонилась и исчезла где-то в боковых проходах, уводя свой отряд, и Тигнари вдруг почувствовал что-то вроде разочарования – глупого, совершенно неуместного разочарования от того, что этот странный парень уехал, не обернувшись, не бросив прощального взгляда, хотя с какой стати ему вообще оборачиваться и бросать взгляды на какого-то там принца, которого он, судя по тону, считает изнеженным мажором, неспособным проехать верхом больше мили без того, чтобы не начать ныть о неудобствах. Король и королева Песков ждали их в тени большой арки, ведущей в тронный зал – высокий мужчина с лицом, обветренным пустынными ветрами, и длинными светлыми волосами, которые он, несмотря на жару, убрал в низкий хвост, перехваченный золотым кольцом, и женщина, чья красота казалась выточенной из того же розового песчаника, что и колонны, – холодная, величественная, с глазами, которые смотрели на гостей с вежливым интересом и ни капли тепла. Рядом с ними, чуть позади и в тени материнской фигуры, стояла Нилу – и Тигнари, едва взглянув на нее, понял, что все рассказы о ее красоте были чистой правдой, но правдой какой-то странной, неполной, потому что красота эта была не той, что заставляет сердце биться чаще и мысли путаться, а той, что рассматривают как дорогую картину или редкий цветок, – совершенная, изящная, но абсолютно чужая, не вызывающая никакого отклика в душе, кроме эстетического удовольствия. На ней было легкое платье цвета морской волны, расшитое мелкими жемчужинами, которые переливались при каждом движении, ярко коралловые волосы убраны в сложную прическу, открывающую тонкую шею и изящные плечи, а в руках она теребила край тонкого платка – единственное движение, выдающее волнение, потому что лицо ее оставалось спокойным, с легкой, чуть застенчивой улыбкой, которая, казалось, была приклеена и не собиралась исчезать, сколько бы времени ни прошло. Тигнари поклонился первым, как того требовал этикет, и когда выпрямился, встретился взглядом с Нилу – на секунду, не дольше, чем нужно, чтобы понять, что она тоже не знает, что делать, тоже чувствует себя неловко, тоже, наверное, мечтает оказаться где угодно, только не здесь, под пристальными взглядами родителей, которые уже оценивали друг друга, обмениваясь ничего не значащими любезностями и прикидывая в уме, насколько выгодным окажется этот союз. – Ваше высочество, – голос у Нилу оказался тихим, мелодичным, под стать ее внешности, и когда она заговорила, в воздухе вокруг нее будто бы дрогнула влага – легкая, едва уловимая прохлада, свойственная носителям Гидро элемента, которые невольно влияли на окружающую среду, даже когда не использовали свою силу осознанно. – Мы рады приветствовать вас в нашем королевстве. Надеюсь, дорога не слишком утомила вас? – Благодарю, ваше высочество, – ответил Тигнари так же вежливо, так же ровно, чувствуя, как внутри разрастается та самая пустота, которая преследовала его с самого утра. – Дорога была познавательной. Пустыня впечатляет своей суровостью. Он сказал это и понял, что сказал глупость – какая может быть познавательность в том, чтобы несколько часов трястись в седле под палящим солнцем, но Нилу кивнула, принимая его слова как должное, и улыбнулась чуть шире, и эта улыбка была такой правильной, такой ожидаемой, что Тигнари вдруг остро захотелось, чтобы она сделала что-нибудь неожиданное – рассмеялась громко, или нахмурилась, или сказала что-то резкое, что угодно, лишь бы разрушить эту идеальную картинку, за которой, он был уверен, скрывается живой человек, а не просто кукла, обученная этикету и обязанностям принцессы. Родители тем временем обменялись положенными фразами о долгой дружбе королевств, о надеждах на будущее, о том, как прекрасно было бы скрепить союз браком их детей, и Тигнари слушал этот разговор краем уха, отмечая про себя, что король Песков смотрит на него оценивающе, как на жеребца, которого привели на смотрины, а королева рассматривает Нилу с таким выражением, будто прикидывает, не продешевила ли она, отдавая дочь за принца из соседнего государства. Это было неприятно, но привычно – Тигнари давно уже привык к тому, что его воспринимают не как человека, а как предмет обмена, как звено в цепи политических интриг, и только мать иногда смотрела на него с чем-то похожим на настоящую любовь, да и то все реже с каждым годом, по мере того как он взрослел и превращался из ребенка в инструмент. – Думаю, нам стоит оставить молодых людей наедине, – произнесла наконец королева Песков, и в ее голосе прозвучала такая уверенность в правильности этого решения, что возражать было бы просто немыслимо. – Пусть познакомятся поближе, пока мы обсудим детали визита. Тигнари и Нилу переглянулись – впервые по-настоящему, без свидетелей, которые могли бы прочитать что-то в их взглядах, и в этом коротком обмене принц успел заметить, что девушка напротив него боится – не его, нет, а ситуации, своей роли в ней, того, что она может сказать или сделать что-то не так, вызвать недовольство родителей или разочарование будущего мужа. Это было так знакомо, так близко ему самому, что Тигнари вдруг почувствовал что-то вроде симпатии к этой куколке в голубом платье – не той симпатии, которая возникает между мужчиной и женщиной, а той, что связывает двух пленников одной клетки, которые видят друг в друге отражение собственной несвободы. Их оставили в небольшой гостиной, примыкающей к тронному залу, – уютной комнате с низкими диванами, застеленными шелковыми покрывалами, с фонтаном в углу, чье журчание создавало иллюзию прохлады, и с большим окном, выходящим во внутренний сад, где росли растения, которых Тигнари никогда раньше не видел, – причудливые кактусы и суккуленты, приспособившиеся выживать в условиях, в которых обычные деревья его родины засохли бы за день. Нилу села на край дивана, расправив юбки, сложив руки на коленях, и Тигнари опустился напротив, чувствуя себя неловко и глупо, как мальчишка на первом в жизни званом ужине, хотя он бывал на сотнях таких ужинов и знал, как поддерживать разговор с кем угодно – от старых генералов до капризных принцесс. – У вас очень красивое королевство, – сказал он первое, что пришло в голову, и сразу понял, что это прозвучало фальшиво, потому что королевство было не красивым, а суровым, чужим, пугающим своей бескрайней пустотой, но Нилу улыбнулась, принимая комплимент, и ответила: – А у вас, я слышала, круглый год зелено? Должно быть, это чудесно – жить среди деревьев, чувствовать запах листвы после дождя. – Да, – сказал Тигнари и запнулся, потому что не знал, что еще добавить. – Это... привычно. Повисла пауза – та самая неловкая пауза, когда оба понимают, что разговор не клеится, но оба не знают, как его оживить, потому что темы, которые могли бы быть интересны обоим, либо отсутствуют, либо слишком личные, чтобы обсуждать их при первой встрече. Нилу теребила край платка, и Тигнари видел, как ее пальцы чуть заметно подрагивают, как она кусает губу, подбирая слова, и это зрелище было почти мучительным – наблюдать за тем, как человек пытается быть тем, кем не является, говорить то, что от него ждут, и боится сделать шаг в сторону, сказать что-то свое, настоящее. – Ваше высочество, – начал он, решив нарушить тишину хотя бы ради того, чтобы она не длилась вечно, но Нилу перебила его, торопливо и чуть виновато: – Может быть... может быть, вы хотели бы попробовать наш чай? У нас особый чай, с травами, которые растут только в пустыне. Он помогает переносить жару. – С удовольствием, – ответил Тигнари, хотя пить совершенно не хотелось, но это было хоть какое-то действие, хоть какая-то замена пустым словам, и Нилу обрадованно кивнула, поднялась, подошла к столику в углу, где стоял заварной чайник с длинным носиком и маленькие пиалы без ручек, какие обычно используют в пустыне, чтобы горячее не обжигало пальцы. Она наливала чай медленно, сосредоточенно, и Тигнари видел, как вода льется из чайника тонкой струйкой – обычная вода, но он знал, что Нилу могла бы создать ее прямо из воздуха, из своей силы, из той влаги, что всегда окружала носителей Гидро, но не делала этого, потому что здесь, во дворце, пользоваться силой без нужды считалось, наверное, таким же дурным тоном, как в его королевстве – пускать дендро лозы в гостях. – Спасибо, – сказал он, принимая пиалу, сделал глоток и чуть не поморщился – чай оказался горьковатым, с привкусом полыни и еще каких-то трав, которые Тигнари не знал, но через секунду пришло странное ощущение свежести, будто вместе с глотком в тело проникла прохлада, разливаясь по жилам и успокаивая уставшие от жары мышцы. – Удивительный вкус. У нас такого нет. – Я могу дать вам с собой, если понравится, – предложила Нилу и снова улыбнулась, и в этой улыбке было столько искреннего желания угодить, столько страха отказать, что Тигнари вдруг стало стыдно за свое раздражение – она же не виновата, что он не чувствует к ней ничего, не виновата, что их поставили в это положение, как фигуры на шахматной доске, и ей, наверное, так же тоскливо и одиноко, как ему, только она не показывает этого, потому что воспитана по-другому, или потому что боится, или потому что надеется, что все как-нибудь образуется само собой. – Буду благодарен, – ответил он вежливо и снова замолчал, потому что говорить было не о чем, абсолютно не о чем, и чем дольше длилось это молчание, тем тяжелее становилось его прервать, тем более фальшивыми казались любые слова, которые можно было бы произнести. Нилу, кажется, чувствовала то же самое – она сидела напротив, сжимая в руках свою пиалу, и смотрела куда-то в сторону, в окно, за которым колыхались на ветру причудливые кактусы, и Тигнари вдруг подумал, что она, наверное, мечтает оказаться сейчас там, снаружи, среди этих колючек, которые хотя бы не требуют от нее улыбок и правильных слов, или вообще где-нибудь далеко-далеко, в месте, где нет дворцов, родителей и чужих принцев, которых надо развлекать разговорами. Он понимал это так остро, так отчетливо, что на секунду ему показалось – еще немного, и он предложит ей сбежать, просто встать и уйти, бросив все эти дурацкие переговоры, все эти надежды королевств на союз, но вместо этого сделал еще один глоток горького чая и сказал: – Расскажите о своем даре. Говорят, вы можете вызывать дождь? Нилу оживилась – насколько вообще могла оживиться девушка, которую с детства учили сдерживать эмоции, но Тигнари заметил, как блеснули ее глаза, как пальцы чуть расслабились, перестав судорожно сжимать пиалу. – Да, – сказала она, и в голосе ее появилось что-то живое, настоящее. – Не сильный, скорее легкую морось, но в пустыне и это ценится. Иногда меня просят пройтись по полям, чтобы немного увлажнить почву. Это... это приятно – чувствовать, что твоя сила приносит пользу. – Должно быть, это прекрасно, – сказал Тигнари, и в этот раз в его голосе не было фальши – он действительно так думал, потому что его собственная сила, дендро, тоже была связана с жизнью, с ростом, с лечением, и он знал, какое это удовлетворение – использовать ее не для демонстрации могущества, а для настоящего дела. – У нас, в Королевстве Трав, дождь идет часто, почти каждый день, но я никогда не задумывался о том, каково это – жить в месте, где капля воды дороже золота. – Очень тяжело, – тихо ответила Нилу, и в ее голосе прозвучала такая горечь, что Тигнари на мгновение забыл, где находится. – Особенно тем, у кого нет силы, кто зависит от колодцев и оазисов. Иногда я хожу к окраинам и просто стою там, позволяя воде стекать с рук, чтобы дети могли напиться. Это немногое, что я могу сделать. Они снова замолчали, но это молчание было другим – не неловким, а каким-то общим, наполненным пониманием, что оба они, принц и принцесса, запертые в золотых клетках своих титулов, хотя бы в этом похожи – в желании быть полезными, в стремлении использовать свою силу во благо, а не просто как украшение или оружие. Тигнари посмотрел на Нилу внимательнее и вдруг увидел не куколку, не идеальную принцессу, а девушку, которая точно так же, как он, ищет свой путь в мире, где за нее уже все решили, и эта мысль была одновременно утешительной и печальной – утешительной, потому что рядом оказался кто-то, кто понимает, и печальной, потому что это понимание ничего не меняло, не отменяло того факта, что через несколько дней или недель им, вероятно, объявят о помолвке, и они будут обречены провести жизнь вместе, чувствуя друг к другу только эту тихую, грустную симпатию, но не то, что должно быть между мужем и женой. – Ваше высочество, – начал Тигнари, не зная, зачем говорит, просто чувствуя, что должен сказать что-то важное, – я понимаю, что эта ситуация... – Не нужно, – перебила его Нилу мягко, но твердо, и впервые за весь разговор посмотрела ему прямо в глаза. – Я все понимаю. Мы оба здесь не по своей воле. Давайте просто... давайте просто попробуем быть вежливыми друг с другом, хорошо? Это все, что от нас требуется. Тигнари кивнул, чувствуя странное облегчение – она сказала вслух то, о чем он боялся думать, и это сняло тяжесть, которая, оказывается, давила на плечи весь день. Они допили чай в молчании, но это было спокойное молчание, почти дружеское, и когда в дверь постучали, возвещая о том, что старшие закончили переговоры и ждут их к обеду, Тигнари поймал себя на мысли, что этот час, проведенный с Нилу, не был таким уж мучительным, каким мог бы быть, и что она, пожалуй, даже нравится ему – не так, как может нравиться женщина, а так, как может нравиться человек, с которым, возможно, удастся жить в мире, не делая друг друга несчастными. Они вышли в коридор вместе, и Тигнари, шагая рядом с принцессой, вдруг поймал себя на том, что краем глаза ищет кого-то другого – того самого стражника с острыми глазами, который позволил себе лишнее при встрече и чье лицо почему-то никак не желало исчезать из памяти, хотя, по идее, не должно было там даже появляться. В коридоре никого не было, только стража у дверей замерла статуями, и Тигнари тряхнул головой, отгоняя глупые мысли, и сосредоточился на том, чтобы не споткнуться о собственные ноги и выглядеть достойно принца, которого ведут знакомиться с будущими родственниками за обеденным столом, где, наверное, снова придется говорить ни о чем и улыбаться, когда совсем не хочется.