Through vines and amperage.

После обеда, который тянулся бесконечно долго и состоял из череды ничего не значащих фраз, вежливых улыбок и тщательно продуманных тостов, Тигнари наконец получил возможность покинуть общество высоких особ и хотя бы ненадолго остаться один – король Песков, удовлетворенный первым знакомством, распорядился, чтобы гостям показали дворец и проводили в отведенные для них покои, и молодой принц с готовностью ухватился за эту возможность, чувствуя, что еще немного, и он начнет задыхаться от этой показной любезности, от этих бесконечных взглядов, которыми обменивались родители, оценивая друг друга и прикидывая выгоды будущего союза. Слуга, которому поручили сопровождать его, оказался молчаливым парнем примерно одного с Тигнари возраста, с темной кожей и цепкими глазами человека, привыкшего все замечать, но ничего не комментировать – он шел чуть впереди, указывая путь, и лишь изредка оборачивался, проверяя, не отстал ли высокий гость, увлеченный разглядыванием интерьеров. Дворец поражал воображение – не роскошью, потому что в Королевстве Трав роскоши было не меньше, а своей совершенно иной эстетикой, чуждой и потому притягательной, как все незнакомое. Высокие потолки здесь не расписывали фресками, а оставляли гладкими, выкрашенными в бледно-голубой цвет, напоминающий о небе, которого в пустыне так много и которое здесь, внутри, становилось продолжением наружного мира, а стены украшали не картины и гобелены, а затейливая резьба по камню – растительные орнаменты, в которых угадывались очертания местных растений, причудливые геометрические узоры, уходящие в бесконечность, и изредка – изображения животных, обитающих в пустыне: стройные антилопы с длинными рогами, хищные кошки с кисточками на ушах, птицы с невероятно длинными клювами и ярким оперением. Тигнари замедлял шаг каждый раз, когда замечал что-то особенно интересное, и слуга терпеливо ждал, не выказывая ни раздражения, ни нетерпения, и эта безучастная вежливость была даже более чужой, чем сами стены, потому что дома слуги вели себя иначе – они суетились, заглядывали в глаза, старались угодить, а здесь, в Королевстве Песков, прислуга, кажется, воспринимала свое дело просто как работу, которую надо сделать хорошо, но без подобострастия. Они прошли через внутренний двор, где Тигнари снова увидел тот самый фонтан с живой водой, и слуга, перехватив его взгляд, неожиданно заговорил – впервые за все время: – Вода здесь – дар богов. Каждую каплю считают. Этот фонтан питается из подземного источника, который не пересыхает даже в самую сильную засуху. Говорят, его нашел первый король, когда вел свой народ через пустыню, и с тех пор мы никогда не остаемся без воды. – Удивительно, – ответил Тигнари, вглядываясь в прозрачные струи, и подумал о том, что у него на родине вода льется с неба так часто, что порой воспринимается как досадная помеха, а не как драгоценность, и от этой мысли стало немного стыдно за собственную расточительную родину, где никто не считает капли и не благодарит небо за каждый дождь. Дальше их путь лежал по широкой лестнице на второй этаж, где располагались гостевые покои – коридор здесь был длинным, с окнами в торцах, пропускающими потоки вечернего солнца, которое уже не жгло, а мягко золотило каменные плиты пола, и слуга остановился у одной из дверей, обитой темным деревом с металлическими накладками в виде стилизованных цветов пустыни. – Ваши покои, ваше высочество, – сказал он, открывая дверь и жестом приглашая войти. – Если что-то понадобится, позовите – слуги всегда рядом. Ужин подадут через два часа, но вы можете заказать еду в комнату, если устали с дороги. Тигнари кивнул, переступая порог, и первое, что бросилось в глаза, – это огромная кровать, занимавшая едва ли не половину комнаты, широкая, застеленная светлым шелком, с горой подушек, которые, кажется, были призваны создать атмосферу неги и расслабления, но вместо этого вызвали у принца какое-то смутное беспокойство, которое он не смог объяснить сразу. Комната вообще была устроена странно – не так, как привык Тигнари у себя дома, где спальня была местом для сна и иногда чтения, а все остальное располагалось в других помещениях. Здесь же было все сразу: и широкий диван у окна с низким столиком для чая, и массивный резной шкаф для одежды, и небольшой столик с зеркалом, и даже что-то вроде письменного стола в углу, но главным, безусловно, оставалась кровать – и эта кровать была явно рассчитана на двоих, причем на двоих, которые будут не просто спать, а заниматься чем-то еще, потому что такие размеры для простого сна не нужны, даже если очень любишь раскидываться во сне. Тигнари прошелся по комнате, разглядывая убранство, и машинально открыл ящик прикроватной тумбочки – просто чтобы посмотреть, что там, из праздного любопытства, которому сам удивился, потому что обычно не имел привычки лазить по чужим вещам, даже если эти вещи временно считались его. То, что он увидел внутри, заставило его замереть на месте, а потом резко захлопнуть ящик, будто его содержимое могло укусить или обжечь – там, аккуратно разложенные по отделениям, лежали предметы, назначение которых Тигнари, конечно, знал теоретически, потому что воспитывался не в тепличных условиях и кое-что слышал от старших товарищей и случайно увиденных книг, но никогда не видел вживую и уж точно не ожидал найти в комнате, куда его поселили как почетного гостя. Флаконы с маслами, какие-то приспособления из дерева и кожи, шелковые ленты и еще несколько вещей, о которых он даже думать не хотел, потому что от одного их вида щеки начинали гореть, а в животе появлялось странное, непривычное напряжение, которое хотелось игнорировать, но не получалось. Он отошел от тумбочки, сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться и придать лицу обычное выражение, но мысли разбегались, как испуганные ящерицы, и никак не желали собираться в стройные ряды. Зачем это здесь? Почему? Неужели кто-то мог подумать, что он... что они с Нилу... в первую же ночь? Или это какая-то ошибка, и ящик просто не успели убрать после предыдущего гостя, который, видимо, приезжал сюда с совершенно определенными целями? Но кровать – двуспальная кровать, слишком большая для одного человека, – говорила о том, что ошибки, скорее всего, нет, и это открытие было настолько неожиданным, настолько выбивающим из колеи, что Тигнари почувствовал себя маленьким мальчиком, которого впервые поставили в тупик взрослой, непонятной и пугающей игрой, правил которой он не знает. Он вышел в коридор, намереваясь найти слугу и спросить, нельзя ли его переселить в другую комнату, но слуги рядом не оказалось, и Тигнари, помедлив мгновение, решил, что лучший способ разобраться в ситуации – поговорить с матерью, которая наверняка знает все детали этого визита и сможет объяснить, что происходит и почему ему, ее сыну, приготовили такие... такие странные апартаменты. Он двинулся по коридору, припоминая, что родительские покои должны быть где-то рядом – обычно гостей селили поблизости друг от друга, чтобы было удобно общаться и координировать планы, – и действительно, через несколько дверей наткнулся на стражника, который стоял у входа и при виде принца вытянулся, отдавая честь. – Моя мать здесь? – спросил Тигнари, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, хотя внутри все кипело от странной смеси стыда, раздражения и непонятного любопытства, которое он отчаянно пытался задавить. – Да, ваше высочество, королева у себя, – ответил стражник и посторонился, пропуская его к двери. Тигнари постучал и, услышав знакомое «войдите», шагнул внутрь. Мать сидела у окна в кресле с высокой спинкой и пила чай – та же самая церемония, что и дома, те же плавные движения, тот же холодный, оценивающий взгляд, которым она окинула сына с головы до ног, проверяя, все ли с ним в порядке и не случилось ли чего-то, что могло бы нарушить тщательно выстроенные планы. – Тигнари, – сказала она скорее утвердительно, чем вопросительно, отставляя чашку. – Что-то случилось? Ты должен отдыхать с дороги. – Матушка, – начал он и запнулся, потому что как спросить о том, что его волнует, он не знал – слишком интимной была тема, слишком неловкой для разговора с собственной матерью, но выбора не оставалось. – Мне показали мою комнату. И там... там в ящике... и кровать... Он замолчал, чувствуя, как краснеет, и ненавидя себя за эту слабость, за эту неуместную стыдливость, которая сейчас, в разговоре с матерью, выглядела особенно глупо. Королева смотрела на него спокойно, без тени смущения или удивления, и это спокойствие было хуже любых насмешек – оно говорило о том, что она знала, что абсолютно точно знала, и не считала нужным ни предупредить его, ни объяснить. – Ты нашел то, что было в ящике? – уточнила она таким тоном, будто речь шла о смене белья или дорожных принадлежностях. – Это хорошо. Значит, слуги все подготовили как надо. – Но зачем? – вырвалось у Тигнари прежде, чем он успел прикусить язык. – Я не понимаю... мы с Нилу даже не знакомы, мы видели друг друга пару часов, и чтобы вот так... – Сын мой, – перебила его мать, и в голосе ее появилась та самая сталь, которая всегда означала, что дискуссия окончена и возражения не принимаются. – Так будет лучше, поверь. Для нас всех. Она помолчала, глядя на него в упор, и Тигнари вдруг с ужасом понял, что она не шутит, что это не ошибка и не случайность, что все действительно подготовлено именно так, как она считает нужным, и его мнение, его чувства, его желания ничего не значат в этой игре, где на кону стоит союз королевств. – Вы же не можете требовать... – начал он, но мать снова перебила, и на этот раз в ее голосе прозвучало что-то похожее на раздражение. – Я ничего не требую, Тигнари. Я лишь создаю условия. Принцесса Нилу – прекрасная девушка, добрая, воспитанная, с хорошим даром. Вы поженитесь, это решено. А то, как быстро вы станете по-настоящему близки, зависит только от вас. Но глупо было бы не подготовиться ко всем возможным вариантам развития событий, не так ли? Она говорила об этом так, будто речь шла о запасах провизии в дорогу или о количестве сменной одежды, и от этого ледяного спокойствия у Тигнари внутри все переворачивалось – он чувствовал себя использованным, униженным, сведенным к функции, к инструменту, который должен выполнить свою задачу, и неважно, хочет он этого или нет, готов или нет, чувствует ли что-то к девушке, с которой его сведут в этой огромной кровати, или не чувствует ничего. – Я понял, – сказал он коротко, потому что спорить было бесполезно, потому что мать никогда не меняла решений, а если и меняла, то только под давлением отца, которого здесь не было и который, скорее всего, полностью поддерживал этот план. – Я могу идти? Королева кивнула, и в этом кивке не было ни капли материнского тепла – только удовлетворение от того, что разговор закончен и сын, как всегда, подчинился воле старших, не устроив скандала и не наговорив лишнего. Тигнари вышел в коридор, прикрыл за собой дверь и прислонился спиной к прохладной стене, закрывая глаза и пытаясь унять дрожь, которая вдруг пробрала его с головы до ног – то ли от гнева, то ли от обиды, то ли от страха перед тем, что ждало его в этой комнате с двуспальной кроватью и ящиком, полным неприличных предметов, назначение которых он теперь знал слишком хорошо, чтобы делать вид, будто не понимает, для чего они здесь. Он простоял так несколько минут, а может, и дольше, пока шаги в конце коридора не заставили его открыть глаза и выпрямиться – мимо проходил слуга с подносом, на котором стояли кувшин с водой и фрукты, и Тигнари, сделав над собой усилие, заставил лицо принять обычное вежливое выражение и двинулся обратно в свои покои, потому что деваться все равно было некуда, а показывать свою слабость чужим людям он не собирался – гордость была единственным, что у него оставалось, и он вцепился в нее, как утопающий в соломинку, надеясь, что она поможет пережить этот вечер, эту ночь и все последующие дни, которые, судя по всему, готовили ему еще много таких же неприятных открытий. Вернувшись в свои покои, Тигнари первым делом подошел к окну и распахнул его настежь, впуская вечерний воздух, который уже начал остывать после дневного пекла, но все еще хранил тепло нагретого за день песка – этот воздух был непривычным, сухим, пахнущим чем-то чужим и далеким, и принц вдыхал его глубоко, надеясь, что он хоть немного остудит мысли, которые метались в голове, как птицы в клетке, не находя выхода и не желая успокаиваться. Он опустился на диван у окна, потом встал, прошелся по комнате, снова сел на кровать – огромную, двуспальную, застеленную шелком, который при прикосновении казался прохладным и скользким, как змеиная кожа, – и снова вскочил, потому что сидеть на этой кровати было невыносимо, потому что каждый раз, глядя на нее, он вспоминал содержимое ящика и слова матери, и от этого внутри поднималась такая тяжелая, вязкая волна тоски и страха, что хотелось закричать или разбить что-нибудь, лишь бы выпустить это наружу, лишь бы не держать в себе. Он лег на пол – на прохладные каменные плиты, которыми был выложен пол, прижался щекой к гладкой поверхности и закрыл глаза, пытаясь унять дрожь, которая никак не проходила, хотя в комнате было тепло и даже душно. Глупо, наверное, лежать на полу принцу, наследнику трона, взрослому мужчине, который завтра, возможно, станет мужем, но здесь, в этой чужой комнате, в этом чужом дворце, никто не видел его, и можно было позволить себе эту слабость – просто лежать, смотреть в потолок и думать о том, что вечер неумолимо приближается, что скоро стемнеет, что после ужина, наверное, придется вернуться сюда и ждать, и ждать, и ждать, пока не войдет она – Нилу, принцесса с глазами, полными грусти, и руками, которые умеют творить воду, и с этой своей вежливой, заученной улыбкой, за которой, кажется, прячется живая душа, но сейчас, в этой ситуации, Тигнари был не уверен, что хочет видеть эту душу, что хочет касаться ее, что хочет выполнять то, чего от него ждут родители и, видимо, уже знает она. Впервые за долгое время – может быть, впервые в жизни – Тигнари поймал себя на мысли, что не хочет видеть завтрашний день. Не то чтобы он хотел умереть, нет, мысль о смерти была чужда и страшна, но мысль о том, что завтра придется просыпаться, вставать, улыбаться, делать вид, что все в порядке, и главное – помнить о том, что произошло или не произошло этой ночью, – эта мысль была настолько тяжелой, что хотелось просто остановить время, застыть в этом моменте, пока еще ничего не случилось, пока еще можно притворяться, что все как-нибудь обойдется, что родители передумают, что Нилу откажется, что случится чудо и его не заставят делать то, к чему он не готов и с кем он не готов. Но чудес не бывает, Тигнари знал это слишком хорошо – чудеса случались только в сказках, которые ему читали в детстве, а в реальной жизни принцы женились на принцессах, даже если не хотели, даже если не любили, даже если внутри все восставало против этого брака, против этой постели, против этого будущего. Он лежал на полу, смотрел в потолок и думал о том, что Сайно, этот грубый стражник с острыми глазами, наверное, никогда не оказывался в такой ситуации – его не заставляли жениться по расчету, его не запирали в золотую клетку, он был свободен, как ветер в пустыне, и мог делать что хотел, идти куда хотел, любить кого хотел, и от этой мысли становилось еще тоскливее, потому что Тигнари вдруг остро, до физической боли, захотелось быть на его месте – простым стражником без титулов и обязательств, который может послать всех подальше и уйти в пустыню, если ему что-то не нравится. Но он был принцем, и принцы не убегают в пустыню, принцы делают то, что должны, даже если это разрывает им душу на части. Стук в дверь заставил его вздрогнуть и рывком сесть, приводя себя в порядок – он вскочил, одернул рубашку, провел рукой по волосам, проверяя, не растрепались ли они, и только потом разрешил войти. Служанка, вошедшая в комнату, была молодой, с темными глазами и длинной косой, уложенной вокруг головы, и она поклонилась с той же спокойной достоинством, которую Тигнари уже замечал у местной прислуги. – Ваше высочество, ужин подан. Король и королева просят вас пожаловать в трапезную. Тигнари кивнул, сделал глубокий вдох, нацепил на лицо маску вежливого спокойствия и вышел за служанкой в коридор, чувствуя, как с каждым шагом внутри нарастает напряжение, которое он даже не пытался анализировать – просто шел и старался ни о чем не думать, потому что думать было слишком страшно. Малая трапезная оказалась уютной комнатой с низким столом, вокруг которого на подушках сидели шестеро – его отец и мать, король и королева Песков и Нилу, которая при его появлении подняла глаза и тут же опустила их обратно в тарелку, но Тигнари успел заметить в этом взгляде что-то странное – не просто вежливость, не просто стеснение, а что-то похожее на вину, на знание, на понимание того, что происходит и что должно произойти дальше. Он опустился на подушку рядом с матерью, принял из рук слуги пиалу с супом и начал есть, не чувствуя вкуса, механически пережевывая и глотая, лишь бы занять рот и не говорить, потому что говорить не хотелось, хотелось просто сидеть и смотреть в стену, пока этот бесконечный ужин не закончится. Разговор за столом тек неторопливо, как вода в каналах, – короли обсуждали торговые пути, королевы обменивались любезностями о нарядах и обычаях, и только Тигнари с Нилу молчали, изредка поднимая глаза друг на друга и снова опуская их, и в этих коротких взглядах читалось столько всего, что слова были не нужны. Тигнари смотрел на нее и чувствовал неприязнь – не сильную, не острую, а какую-то тупую, тягучую, которая разливалась по груди вместе с каждым глотком воздуха, потому что она знала, она точно знала, что их ждет сегодня ночью, и ничего не сказала ему, не предупредила, не попыталась как-то изменить ситуацию, просто сидела и улыбалась своей кукольной улыбкой, и вид у нее был такой, будто она уже смирилась, уже приняла, уже готова ко всему, и это смирение было хуже любого сопротивления, потому что оно делало ее соучастницей, а не жертвой, и Тигнари вдруг подумал, что, может быть, она даже рада, может быть, она ждала этого брака, мечтала о нем, и от этой мысли неприязнь стала еще сильнее, хотя где-то глубоко, на самом дне души, он понимал, что несправедлив к ней, что она такая же пленница, как и он, просто носит свою клетку по-другому, не пытаясь вырваться, потому что не знает, что можно по-другому. Нилу, поймав его взгляд в очередной раз, чуть заметно покачала головой – короткое движение, которое могли заметить только они двое, и в этом движении было что-то вроде извинения, что-то вроде просьбы не злиться, не винить ее, потому что она тоже не выбирала, тоже не хотела, но вынуждена подчиняться, и Тигнари вдруг стало стыдно за свою неприязнь, потому что она, кажется, чувствовала то же самое, что и он, просто не умела или не смела это показать. Он отвернулся, сделал глоток вина, которое оказалось терпким и чуть сладковатым, и сосредоточился на еде, решив, что больше не будет на нее смотреть, потому что эти взгляды выматывали, высасывали силы, которые еще понадобятся сегодня ночью, чтобы пережить то, что должно случиться. Когда ужин наконец закончился и все поднялись из-за стола, королева Песков приблизилась к дочери и что-то тихо сказала ей на ухо – Нилу кивнула, не поднимая глаз, и Тигнари понял, что это был приказ, инструкция, напутствие перед тем, что должно произойти. Его собственная мать тоже подошла к нему, коснулась плеча холодной рукой и произнесла те же слова, которые говорила в их разговоре: – Все будет хорошо, сын. Ты справишься. Это нужно сделать. Он не ответил, только кивнул, потому что голос мог подвести, и вышел из трапезной первым, чувствуя спиной взгляды всех четверых родителей и один – Нилу, которая, кажется, смотрела ему вслед с той же тоской, с какой он сам смотрел на горизонт, мечтая оказаться где угодно, только не здесь. Вместо того чтобы вернуться в свои покои сразу, Тигнари свернул в сад – тот самый внутренний двор с фонтаном и причудливыми растениями, который он видел днем, и опустился на скамью в беседке, увитой каким-то ползучим растением с мелкими белыми цветами, которые пахли сладко и чуть приторно, как бывает в пустыне, когда после заката воздух наполняется ароматами ночных цветов. Он сидел, смотрел на фонтан, на воду, которая переливалась в свете факелов, и чувствовал, как внутри нарастает что-то странное, что-то, чему он не мог дать названия, – не гнев, не тоска, не страх, а какая-то дикая, первобытная сила, которая требовала выхода, требовала свободы, требовала, чтобы он перестал быть послушным принцем и стал тем, кем был на самом деле — носителем редкого Дендро элемента, связанного с самой жизнью, с ростом, с буйством природы, которая не терпит клеток и ограничений. Он почувствовал это сначала как легкое покалывание в кончиках пальцев – знакомое ощущение, которое всегда предшествовало использованию силы, но сейчас оно было другим, более интенсивным, более настойчивым, будто Дендро внутри него просыпалось, выходило из-под контроля, требуя выплеска, действия, движения. Тигнари сжал кулаки, пытаясь унять эту дрожь, пытаясь заставить силу подчиниться, но она не слушалась, она росла, распирала его изнутри, и когда он наконец поднялся со скамьи и быстрым шагом направился в свои покои, ему казалось, что еще немного – и лозы полезут из-под кожи, прорастут сквозь одежду, скрутят его самого и все вокруг в диком, неконтролируемом танце жизни. В комнате он захлопнул дверь, прислонился к ней спиной, закрыл глаза и попытался дышать ровно, глубоко, как учили наставники, объясняя, как контролировать дар в моменты сильных эмоций. Но эмоции были слишком сильными – страх, тоска, отвращение, неприязнь, и где-то глубоко, под всем этим, еще и странное, пугающее любопытство, которое он отказывался признавать, смешивались в такой коктейль, что Дендро бушевало, не желая успокаиваться. Тигнари подошел к зеркалу, расстегнул рубашку, стянул ее через голову и замер, глядя на свое отражение. На животе, чуть ниже ребер, горел знак – светящийся зеленым, пульсирующий в такт сердцебиению, рисунок, который он видел всего несколько раз в жизни, когда эмоции зашкаливали настолько, что сила переполняла его и требовала выхода. Это был знак гиперэмоциональности, знак того, что Дендро внутри него бьется, как птица в клетке, и если не дать ему выхода, не найти способа успокоиться, может случиться что-то плохое – неподвластные контролю лозы, которые прорастут сквозь пол и стены, или, что еще хуже, внутреннее истощение, когда сила, не найдя выхода, начнет пожирать его самого. Тигнари смотрел на этот знак, и ему хотелось плакать – от жалости к себе, от страха перед тем, что будет, от усталости, которая накопилась за этот бесконечный день и теперь давила на плечи непомерным грузом. Но он не заплакал, потому что принцы не плачут, принцы сжимают зубы и делают то, что должны, даже если внутри все кричит и рвется наружу. Он просто стоял, смотрел на свое отражение, на горящий зеленым знак, на бледную кожу, на острые уши, которые сейчас, кажется, дрожали от напряжения, и думал о том, что никогда еще не чувствовал себя таким одиноким, как сейчас, в этой чужой комнате, в этом чужом дворце, с этим чужим знаком на животе, который горел и пульсировал, отсчитывая секунды до того момента, когда в дверь постучит она. Он заставил себя оторваться от зеркала, прошел в ванную комнату, которая примыкала к спальне, и встал под прохладные струи воды, надеясь, что они остудили не только тело, но и эту бушующую внутри силу, которая никак не желала успокаиваться. Вода текла по лицу, по груди, по животу, смывая дорожную пыль и пот, и Тигнари стоял под ней, закрыв глаза, и пытался дышать ровно, пытался унять дрожь, пытался заставить знак погаснуть, потому что нельзя, совершенно нельзя, чтобы Нилу увидела это, когда войдет, – она испугается, или подумает что-то не то, или, что еще хуже, поймет, как ему страшно и плохо, и это понимание сделает все еще более невыносимым. Он простоял под водой, пока пальцы не начали сморщиваться, а кожа не покрылась мурашками от прохлады, потом выключил воду, завернулся в длинное полотенце, которое нашел на вешалке, и вышел обратно в спальню. Знак на животе все еще светился, но уже не так ярко – вода помогла немного успокоиться, хотя напряжение никуда не делось, просто затаилось глубоко внутри, ожидая своего часа. Тигнари переоделся в чистую рубашку, которую слуги оставили на кресле, и сел на край кровати и стал ждать. Он не знал, сколько времени прошло – может, минута, может, час, – но когда в дверь постучали, он вздрогнул всем телом, и сердце на секунду остановилось, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Тигнари поднялся, сделал шаг к двери, остановился, снова шагнул и наконец протянул руку к ручке. Он открыл дверь и на мгновение замер, потому что Нилу, стоящая на пороге, была совсем не той куколкой в голубом платье, которую он видел днем, – легкий халат из тончайшего шелка цвета слоновой кости струился по ее фигуре, не скрывая, а скорее подчеркивая каждый изгиб, каждую линию, и Тигнари вдруг с острой, почти болезненной ясностью понял, что она действительно красива – не той холодной, музейной красотой, которая не трогает, а какой-то живой, более трепетной, от которой перехватывает дыхание, даже когда совсем не хочешь этого замечать. От нее пахло чем-то невероятным – сладкими цветами пустыни, что распускаются только ночью, и еще чем-то неуловимым, личным, что могло быть только ее запахом, и этот аромат заполнял коридор, проникал в комнату, окутывал Тигнари, заставляя делать вдох глубже, чем следовало, и от этого внутри все сжималось в тугой узел, в котором смешивались страх, неловкость и какое-то запретное, стыдное любопытство. – Ваше высочество, – сказала Нилу тихо, почти шепотом, и в этом обращении не было официальности, только усталость и обреченность. – Проходите, – ответил Тигнари так же тихо и отступил в сторону, пропуская ее в комнату. Она вошла, сделала несколько шагов и остановилась посреди спальни, оглядываясь с выражением человека, который оказался в ловушке и ищет выход, но знает, что его нет. Тигнари закрыл дверь, и звук щелкнувшего замка прозвучал в тишине как приговор – громкий, необратимый, окончательный. Нилу вздрогнула, повела плечами, будто ей стало холодно, хотя в комнате было тепло, и опустилась на край кровати – осторожно, словно боясь, что она провалится или обожжет, – подобрав под себя ноги и запахнув халат плотнее, хотя тот и так скрывал больше, чем открывал. Тигнари, напротив, выбрал диван у окна – подальше от этой огромной кровати, подальше от всего, что она символизировала, и сел, положив руки на колени и чувствуя себя неловко, глупо, по-мальчишески неуклюже в присутствии девушки, которая, по идее, должна была стать его женой, а сейчас просто сидела и смотрела в пол, теребя край шелкового пояса. Тишина повисла между ними тяжелая, густая, как вечерний воздух перед грозой, и Тигнари вдруг остро осознал, как глупо они выглядят – два человека, которых свели в одной комнате с определенной целью, и оба сидят по разные стороны, боясь даже взглянуть друг на друга по-настоящему. Он кашлянул, привлекая внимание, и открыл рот, чтобы сказать хоть что-то, но Нилу опередила его – заговорила первой, и голос ее дрожал так сильно, что Тигнари показалось, еще немного, и она расплачется. – Я не могу, – сказала она и подняла на него глаза – огромные, влажные, в которых стояли слезы, готовые пролиться в любую секунду. – Я не могу этого сделать. Я не хочу. Я до дрожи не хочу ничего этого, понимаете? Она замолчала, сглотнула, и Тигнари видел, как дрожит ее подбородок, как пальцы вцепились в шелк халата так, что побелели костяшки. – Я хочу просто встать и уйти, – продолжала она, и голос ее становился громче, хотя все еще не превышал шепота. – Вернуться в свои покои, лечь в свою кровать и забыть этот день как страшный сон. Но я не могу. Отец и матушка будут злиться, если узнают, что у нас ничего не было. Они сказали мне... – она запнулась, опустила глаза, и щеки ее вспыхнули румянцем, который было видно даже в полумраке комнаты. – Они сказали, что я должна... что девушка должна проявлять инициативу. Что мой долг – ублажать вас, ваше высочество. Чтобы вы остались довольны и захотели закрепить союз. Последние слова она произнесла с такой горечью, с таким отвращением, что Тигнари вдруг стало стыдно – не за себя, а за всех взрослых, за всех этих королей и королев, которые сидят сейчас где-то в своих покоях и, наверное, уже празднуют победу, думая, что их дети делают то, что от них ждут, и даже не представляя, как это на самом деле. – Я тоже не хочу, – сказал Тигнари, и слова вырвались раньше, чем он успел их обдумать, но сказав, он понял, что это правда, чистая правда, которую он боялся признать даже себе. – Я тоже ничего этого не хочу. Не вас – вы здесь ни при чем, – добавил он поспешно, увидев, как дрогнуло ее лицо. – Я вообще этого не хочу. Этой ситуации. Этого брака. Этой... этой кровати. Он замолчал, чувствуя, как напряжение, копившееся весь день, начинает понемногу отпускать – потому что слова, сказанные вслух, перестают быть такими страшными, перестают давить изнутри, и Нилу смотрела на него с такой благодарностью, с таким облегчением, что Тигнари вдруг понял: она боялась того же, что и он – что он захочет, что он будет настаивать, что она окажется одна в своей неготовности и нежелании. – Но приказ есть приказ, – продолжил он медленно, будто размышляя вслух. – Если нужно выполнить королевский долг... если от этого зависит союз королевств... может быть, мы просто... Он не договорил, поднялся с дивана и медленно, очень медленно, давая ей время отступить или остановить его, подошел к кровати и сел рядом – на расстоянии, на приличном расстоянии, но все же рядом, чувствуя тепло ее тела и этот сводящий с ума запах ночных цветов. Нилу замерла, перестала дышать, и Тигнари видел, как бьется жилка на ее шее – часто-часто, как у пойманной птицы, и от этого зрелища у него самого сердце заходилось в бешеном ритме. Он протянул руку, коснулся ее плеча – легонько, кончиками пальцев, и Нилу вздрогнула, но не отшатнулась, только закрыла глаза, и по щеке ее скатилась одна-единственная слеза, которую она даже не попыталась стереть. Тигнари убрал руку, но она сама, словно через силу, словно выполняя ненавистный урок, взяла его ладонь и прижала к своему плечу, а потом медленно, мучительно медленно спустила край халата, открывая хрупкую ключицу – нежную, бледную в полумраке, с ямочкой, в которую хотелось уткнуться лицом и дышать, дышать этим запахом, пока не закружится голова. Тигнари наклонился, коснулся губами этой ключицы – легко, почти невесомо, и кожа под его губами была теплой, солоноватой от выступившей испарины, и на секунду, на одно безумное мгновение ему показалось, что это ничего, что это можно пережить, что он справится, что они оба справятся, просто закроют глаза и сделают то, что должны, а потом утро, и все будет позади, и можно будет притворяться, что ничего не случилось, притворяться до конца жизни, если понадобится. Но Нилу вдруг дернулась, отпрянула от него так резко, что едва не упала с кровати, и Тигнари увидел ее лицо – залитое слезами, искаженное отчаянием, и в глазах ее было столько боли, столько ужаса, что ему самому стало физически плохо. – Не могу, – выдохнула она, зажимая рот рукой, чтобы не разрыдаться в голос. – Не могу, простите, простите меня, я не могу, я не хочу так, я не хочу, чтобы первый раз вот так, по приказу, как... как... Она не договорила, потому что за окном вдруг заморосил дождь – легкий, едва заметный, но совершенно невозможный в пустыне в это время года, и Тигнари понял, что это ее сила, ее Гидро, выплеснувшееся наружу от эмоций, от этого отчаяния, которое она больше не могла сдерживать. Капли стучали по стеклу тихо, печально, как плач, и в этой музыке дождя было столько тоски, что у Тигнари сдавило горло. – Тише, тише, – сказал он, не зная, что делать, как успокоить ее, и протянул руку, но не коснулся, только показал, что рядом, что не обидится, не рассердится, не будет настаивать. – Все хорошо. Я понимаю. Я все понимаю. Нилу всхлипнула, вытерла слезы тыльной стороной ладони, и дождь за окном стал тише, переходя в легкую морось, которая, кажется, уже не грозила перерасти в ливень. – Что же нам делать? – спросила она беспомощно, глядя на него глазами, полными слез и надежды. – Если мы ничего не сделаем, они узнают. Они поймут. И тогда... – Тогда мы им скажем, что сделали, – перебил ее Тигнари, и в голове у него вдруг сложилось простое, ясное решение, которое, кажется, могло устроить всех. – Мы скажем, что все было чудесно. Что мы... что нам понравилось. Что мы хотим этого брака. А на самом деле... Он запнулся, подбирая слова, и Нилу смотрела на него с таким напряжением, будто от его следующих слов зависела ее жизнь. – На самом деле вы посидите у меня еще немного, чтобы было похоже, что вы задержались, а потом уйдете к себе. В свои покои. А утром мы оба будем делать вид, что провели эту ночь вместе. Никто же не узнает правду, если мы оба будем молчать. Нилу смотрела на него долго, очень долго, и Тигнари видел, как в ее глазах страх сменяется надеждой, надежда – сомнением, а сомнение – благодарностью, такой огромной, что у него самого защипало в носу. – Вы правда... вы правда готовы на это? – спросила она тихо. – Врать родителям, рисковать, что нас раскроют, только чтобы я... только чтобы мне не пришлось? – Я готов на это, – сказал Тигнари твердо, и сам удивился, как легко дались эти слова. – Потому что я не хочу, чтобы кто-то делал то, чего не хочет, только потому, что так надо королевствам. И потому что вы... – он запнулся, подыскивая слова, – вы заслуживаете, чтобы ваш первый раз был по любви, а не по приказу. И я, наверное, тоже. Нилу улыбнулась – впервые за весь вечер настоящей улыбкой, не кукольной, не заученной, а живой, теплой, и от этой улыбки комната будто осветилась изнутри, хотя горели только свечи и редкие факелы за окном. – Спасибо, – сказала она просто, и в этом слове было столько всего, что Тигнари стало немного стыдно за свою утреннюю неприязнь, за то, что он записал ее в куклы и соучастницы, не разобравшись, не узнав, не дав шанса показать себя настоящую. – Спасибо вам, ваше высочество. Вы даже не представляете, что вы для меня сейчас сделали. – Тигнари, – поправил он мягко. – Просто Тигнари. Мы же теперь... союзники по заговору? Она рассмеялась – тихо, чуть всхлипывая после слез, но рассмеялась, и этот смех был таким искренним, таким освобождающим, что Тигнари и сам улыбнулся, чувствуя, как напряжение уходит, тает, растворяется в этом тихом разговоре, в этом странном, невозможном дожде за окном, который, кажется, начал стихать, потому что Нилу успокоилась, и ее сила больше не требовала выхода. Они просидели так еще долго – говорили о пустяках, о погоде, о том, как устроены их королевства, о том, какие книги читают и какие блюда любят, и Тигнари поймал себя на мысли, что ему на самом деле интересно с ней, что она умная, начитанная, с тонким чувством юмора, которое прячется за этой вечной застенчивостью, и что из них, наверное, получились бы хорошие друзья, если бы обстоятельства сложились иначе. Когда в окна перестал стучать дождь и ночь вступила в свои права, окончательно и бесповоротно, Нилу поднялась, поправила халат и посмотрела на Тигнари с той же теплой улыбкой. – Мне пора, – сказала она тихо. – Спасибо вам. За все. – Удачи, – ответил он. – Завтра будет новый день. Я думаю, у нас получится придерживаться нашей легенды. Нилу кивнула, подошла к двери, бесшумно открыла ее и скользнула в коридор, исчезая в темноте, и только легкий цветочный аромат еще витал в воздухе, напоминая о том, что этот разговор был реальностью, а не сном. Тигнари закрыл дверь, прислонился к ней спиной и выдохнул – долго, с облегчением, чувствуя, как отпускает последнее напряжение, как перестает гореть знак на животе, как возвращается способность дышать ровно и спокойно. Он прошел к кровати, лег на самый край, даже не раздеваясь, и закрыл глаза.