Собери меня по кусочкам

Леон Кеннеди не помнил, когда в последний раз спал больше пяти часов подряд. Тело могло отключаться по команде: будь то в вертолёте или на бетонном полу разрушенного склада, прижимая к груди штурмовую винтовку. А вот голова... голова не умела. Прошло двадцать два года, а он всё ещё иногда просыпался от того запаха. Мокрый бетон, горелая резина и сладковатая, тяжёлая вонь разложения. Ему было всего двадцать один год. Первый день на службе. Форма полицейского Раккун-Сити ещё пахла смесью химии и пластика, когда он впервые увидел, как мёртвый человек поднимается на ноги и идёт в его сторону. После Раккун-Сити была Испания. Потом Восточно-Славянская Республика. Потом Китай. Нью-Йорк. Места сливались в одну бесконечную киноленту из вспышек и чужой крови на его руках. Каждая миссия уносила кого-то. Каждое возвращение встречало пустой квартирой, початой бутылкой виски и экраном телефона без единого непрочитанного сообщения. Леон научился с этим жить. Или, точнее, научился делать вид, что все в порядке. Из всех людей, задержавшихся в его жизни дольше одной миссии, был только один, которого Леон мог бы с большой натяжкой и после третьего стакана виски, назвать близким другом. Крис Редфилд собственной персоной. Капитан BSAA, человек-гора с квадратной челюстью и упрямством танка, который шёл напролом там, где Леон предпочитал обходить скрытно. Они были абсолютно разными: в методах, в темпераменте, да и вообще во взглядах на жизнь и, может быть, именно поэтому понимали друг друга лучше, чем кто-либо на этой земле. Потому что оба видели то, чего не должен видеть ни один человек. И оба продолжали вставать по утрам. За пару месяцев до Роудс-Хилла, в Вашингтоне, Крис затащил его в бар. Не то чтобы Леону нужен был повод — бар был его естественной средой обитания в промежутках между заданиями. Но Крис настоял на встрече, и Леон сдался, потому что спорить с Редфилдом было бессмысленно и бесполезно. Заведение было из списка тех, где не задают вопросов и не запоминают лиц. Приглушённый свет, потёртые деревянные стойки, негромкий блюз из динамиков. Кто-то за соседним столиком громко обсуждал последний футбольный матч. Леон сидел в углу, привычно спиной к стене и лицом ко входу. Крис устроился напротив, занимая своими плечами добрую половину обзора. Между ними стояла бутылка «Макаллана», которую Редфилд заказал с видом человека, готовящегося к долгому разговору. Первые полчаса прошли нормально. Разговоры о работе. Крис рассказывал о последней операции BSAA в Юго-Восточной Азии. — Влажность была такая, хоть бронежилет выжимай, — Крис отхлебнул виски и поморщился. — Мартинес подхватил какую-то грибковую дрянь и ходил зелёный весь путь до базы. — Хоть выжил? — Обижаешь, Кеннеди, я своих не бросаю. — Крис кивнул на бутылку. — Наливай, пока я добрый. Леон плеснул ему виски, себе тоже подлил в стакан. — Ты паршиво выглядишь, — бросил Крис, прищурившись. — Когда последний раз нормально спал? — Позавчера. Или на той неделе. Не помню. А что такое, мам? Крис хмыкнул, покачал головой. За соседним столиком кто-то громко рассмеялся, звякнули стаканы. Бармен переключил музыку, и из динамиков вместо застарелого блюза полилась медленная, почти меланхоличная песня. — Тебе нужен отпуск, — сказал Крис. — Мне нужно, чтобы люди перестали говорить мне, что мне нужно. — Справедливо, — Крис поднял стакан. — За тех, кто ещё позволяет себе быть упрямым говнюком. Они чокнулись. И на секунду всё было нормально. Два мужика в баре, алкоголь и тупые шутки. Почти как у обычных людей. А потом Крис поставил стакан на стол с тем особенным стуком, который Леон уже научился распознавать. Стук, предшествующий неудобной теме. — Клэр спрашивала о тебе. Леон сделал глоток виски. Янтарная жидкость обожгла горло. — Как она? — Хорошо. «ТерраСейв» расширяется, она теперь курирует новое направление по реабилитации пострадавших от биоинцидентов. — Крис вертел стакан в ладонях, гоняя по дну остатки льда. — Она свободна, Леон. Уже полгода. И ты знаешь, что она… — Крис. Одно имя, произнесённое фирменным тоном Кеннеди. Но Редфилду хватило. Он замолчал. Клэр Редфилд. Сестра Криса. Девушка с рыжим хвостом и характером, который мог остановить товарный поезд. Она была с ним в Раккун-Сити — не рядом, конечно, но в одном кошмаре и в одну ночь. Они выбрались оттуда, оба живые и с одним и тем же ужасом за плечами. Но одновременно абсолютно разным. Клэр приехала в Раккун-Сити за братом. У неё была цель — конкретная, человеческая и наполненная любовью. Она шла сквозь ад, потому что по ту сторону стоял Крис. Она спасла девочку, Шерри Биркин, заменила ей мать, стала старшей сестрой и ангелом-хранителем в одном лице. Клэр прошла через кошмар и вынесла из него смысл. Превратила свою боль в топливо для «ТерраСейв»: помогала людям и отстраивала жизнь по кирпичикам. Леон приехал в Раккун-Сити на свою первую смену. Без цели. Без близких. Просто парень двадцати одного года от роду в новенькой холщовой форме, который хотел стать полицейским. И за одну ночь мир перевернулся. Клэр потеряла безопасность. Леон потерял то, чего у него ещё не было. Клэр выстроила себя заново. Леон — нет. Леон продолжал разрушаться, миссия за миссией, стакан за стаканом, потому что строить было не из чего. Были попытки. Неловкие ужины, которые устраивал Крис с упорством свата из девятнадцатого века. Клэр смотрела на него тёплыми, полными надежды глазами, и Леон видел в них отражение того будущего, которое она готова была ему предложить: дом, стабильность, совместные выходные, нормальная жизнь с человеком, который понимает. Но в том-то и было дело. Клэр понимала, через что он прошёл. Она была там, в тех же улицах, под тем же небом. Но она не понимала того, кем он стал после. Она смотрела на него и видела того парня, двадцатиоднолетнего копа, который помог ей выбраться из города. Она верила, что тот парень всё ещё где-то сидит внутри, и его можно откопать, вытащить на свет, отмыть от крови, от запаха останков и разлагающихся мозгов. А Леон знал, что тот парень умер в Раккун-Сити вместе со всеми остальными. — Она заслуживает лучшего, Крис, — тихо произнёс Леон, глядя в свой стакан. — Человека, который будет рядом. Который вернётся домой после работы, а не из зоны поражения. Который не просыпается в четыре утра с пистолетом под подушкой. Крис долго молчал. Его тяжёлый, внимательный взгляд — такой же, как у Леона, взгляд солдата, привыкшего оценивать ситуацию, — скользнул по лицу друга. По залёгшим теням под глазами, по складке между бровей, которая пару лет назад была едва заметной, а теперь стала частью его монолитной скульптуры. — А ты, значит, так и будешь? — Крис уже ставил диагноз, выразительно приподняв бровь. — Возвращаться в пустую квартиру после очередной миссии и цедить виски? Леон хмыкнул. — Ну работает же. — Нихрена это не работает, Леон. — Работает достаточно. Крис покачал головой, но давить не стал. Он знал, где проходит граница, за которой Леон Кеннеди превращается из друга в непробиваемую стену. И это был тот случай. Они допили бутылку, больше не возвращаясь к табуированной теме. Говорили о чём-то незначительном: о новых моделях тактических дробовиков или смене руководства в Пентагоне — Леон уже не помнил. В памяти осталось другое: как Крис, уже поднявшись из-за стола, положил ему руку на плечо, пригвождая к месту. Леон едва не поморщился от того, сколько же невысказанного было в этом жесте. — Когда-нибудь ты найдёшь причину остановиться, — сказал Крис, словно вычитал эту цитату из какой-то новомодной книжки. На что Леон хотел было саркастично фыркнуть, но вовремя остановился. — Постарайся дожить до этого момента, Кеннеди. Леон ничего не ответил. Лишь допил виски и вызвал себе такси. Он сидел в машине на заднем сиденье и смотрел на проносящиеся мимо фонари ночного Вашингтона, и думал о том, о чём старался не думать вообще. Крис каждый раз подсовывал ему Клэр. Каждый грёбаный раз. Как будто Леон не пробовал. Как будто он не знал, каково это сидеть напротив хорошенькой, правильной женщины и чувствовать абсолютное ничего. Пустоту, замаскированную под вежливость. Проблема была не только в Клэр и его тараканах в голове. Ада Вонг. Корпоративная шпионка, которую он встретил в Раккун-Сити, в ту самую ночь, и когда мир ещё не успел разлететься на куски. Она солгала ему в первую же минуту знакомства, назвалась агентом ФБР, и он поверил, потому что был молод и глуп, и потому что она стреляла так, словно родилась с пистолетом в руке, а смотрела на него так, словно он был единственным мужчиной на земле. Она предала его. Он простил. Каждый раз возвращалась, и он снова впускал её на порог, чтобы вскоре опять остаться одному в глухом ожидании очередной встречи. Этот цикл повторялся так много раз, что превратился в уроборос: извилистого и болезненно-кусачего змея. Ада появлялась в его жизни, как сквозняк по полу от открытого окна: без стука и предупреждения, оставляя после себя запах дорогих духов и чувство, будто из тебя выпотрошили органы. Последний раз они виделись примерно четыре месяца назад. Она пришла, как приходила всегда: ночью и с собственным ключом, который он так и не забрал. Ушла до рассвета, оставив на подушке алый след от помады. С тех пор тишина. Ни звонков, ни сообщений, ничего, что напоминало о существовании такого человека как Ада Вонг. Леон давно перестал называть то, что между ними было, любовью. Это было зависимостью. Красивой, но мучительной, изламывающей внутренности зависимостью от человека, который никогда не будет принадлежать ему. Ада не принадлежала никому, может быть, только своей работе или собственным секретам. Но она задала высокую планку. Невольно и не желая того, установила стандарт, которому ни одна нормальная женщина из его окружения соответствовать не могла. Ада Вонг не была лучшей, просто в какой-то момент обычное человеческое тепло стало казаться ему пресным, как вода после вина. Крис этого не понимал. Или понимал, но отказывался принимать. Такси остановилось у подъезда. Леон расплатился, поднялся в пустую квартиру, сел на край кровати и долго смотрел на телефон. Ни одного непрочитанного сообщения.

***

В Роудс-Хилл его отправили три недели назад. Скучный город с парой-тройкой мест в центре и хвойным пейзажем за окном. Но в основном такой же городок-одиночка, как и многие города в Штатах. Координаты и короткую сводку на защищённый канал сбросила Ингрид Ханниган. Его бессменный оператор. Единственный голос, который он слышал чаще собственного. Перехваченные данные указывали на нелегальную лабораторию в промышленной зоне к юго-востоку от города. Производство нового штамма, предположительно, модификация старого доброго Т-вируса, адаптированного под аэрозольное распыление. Заказчик неизвестен. Канал финансирования — через сеть подставных фармацевтических компаний. Классическая схема, знакомая ему до зубовного скрежета. Миссия формулировалась просто: проникнуть, подтвердить, зачистить. Без огласки и следов. Чёрная операция. BLK-OP, как сухо обозначалось в рапортах. Первая неделя прошла по плану. Леон снял квартиру в безликом многоквартирном доме, обзавёлся легендой: бывший военный, вышедший на раннюю пенсию по ранению и обживающий новое место жительства. Но легенда требовала рутины, не вызывающей никаких вопросов. Утренние пробежки вдоль набережной, которые Леон заодно использовал для проверки прилегающих кварталов. Абонемент в местный спортивный клуб — полуподвальное помещение с чугунными гантелями, продавленными скамьями и запахом пота. Идеальное место: владелец не задавал вопросов, камер не было, а завсегдатаи — в основном бывшие военные и строители, не обращали внимания на ещё одного молчаливого мужика, тягающего железо где-то в углу. По ночам, когда город засыпал, а на трассе 68 начинали появляться фургоны без номеров, он выезжал на разведку. Лаборатория пряталась в бывшем складском комплексе. Два уровня охраны, биометрические замки, камеры с тепловизорами. Серьёзно. Слишком серьёзно для «нелегального производства». Кто-то вложил в эту операцию настоящие деньги. На десятый день он решил войти. Всё пошло не так почти сразу. Система безопасности оказалась сложнее, чем показывала предварительная разведка. Леон прошёл внешний периметр чисто, но внутри, на подземном уровне, нарвался на мобильный патруль, которого не было в его расчётах. Четверо. Экипированы как частная военная компания: приборы ночного видения, короткоствольные штурмовые винтовки. Они охраняли не склад. Они охраняли что-то живое. Леон успел увидеть это в мертвенном свете аварийных ламп, прежде чем всё полетело к чёрту. За толстым стеклом изоляционных камер что-то двигалось. Бесформенное, издающее неприятные звуки, от которых волосы вставали дыбом. Перестрелка была короткой и злой. Двоих он снял чисто. Третий успел активировать тревогу. Четвёртый всадил ему пулю в правое бедро, прежде чем девятимиллиметровая «Сильвер Гост» поставила точку. Леон уходил через вентиляционные шахты, оставляя за собой кровавый след на бетонном полу. Огнестрельное ранение мягких тканей, навылет и без повреждения кости — он определил это сам, на ощупь, в кромешной темноте шахты, зажимая рану обрывком собственного рукава. Адреналин держал его на ногах ровно столько, сколько потребовалось, чтобы добраться до машины. Порше завёлся с полуоборота. Леон вдавил педаль газа, чувствуя, как штанина промокает от крови, и набрал Ингрид одной рукой. — Объект подтверждён. Активное производство. Нужна зачистка на уровне «Дельта», — его голос звучал ровно, словно он диктовал список покупок, а не истекал кровью на водительском сиденье. — И мне нужен хирург. — Ранение? — Бедро. Навылет. Кость цела. — Госпиталь Роудс-Хилла, хирург Митчелл, допуск третьего уровня. Отправляю координаты. И Леон… — Что? — Доедь. Он бы горько усмехнулся, если бы от этого не дёргало в бедре. — Постараюсь. Ингрид перенаправила его в военный госпиталь Роудс-Хилла. Нетипичный медблок от DSO, банально, его тут просто не было. Местный хирург Митчелл, человек с допуском и стальными нервами, извлёк фрагменты ткани и зашил рану. — Вам бы полежать пару дней под капельницей, — Митчелл стянул перчатки, не глядя на пациента. Леон хмыкнул. Его лицо было бледным, лишённым красок, с лёгкой испариной на лбу. — Мне такое не подойдёт, док, — еле пошевелил губами, смотря на забинтованное бедро. — Тогда литр воды в ближайший час. И поешьте. Иначе упадёте в обморок. Ни одного вопроса. Идеальный врач для человека, которого официально не существует. Леону предписали покой, контрольные визиты и категорический запрет на нагрузку правой ноги. Он проигнорировал всё, кроме визитов, и то лишь потому, что Ингрид пригрозила отстранить его от миссии, если он не сдаст плановые анализы крови. Стандартная процедура после контакта с потенциально заражённым объектом. Его кровь проверяли на маркеры мутации — рутина, к которой он привык за двадцать лет. Он ненавидел больницы. Ненавидел белый свет, запах хлорки, писк мониторов и чужие руки на своём теле. Каждое прикосновение медперсонала вызывало рефлекторное напряжение всех мышц, готовность ударить или оттолкнуть. Он знал, что это ненормально; что военный психолог, к которому его направляли трижды за последние два года, поставил бы ему диагноз из трёх слов за одно это признание. Но военный психолог остался в Вашингтоне, а Леон — в Роудс-Хилле, наедине со своей бессонницей и початой бутылкой виски.

***

Он не планировал запоминать её имя. В тот вечер, когда он приехал в госпиталь на плановый забор крови, Леон был в особенно скверном настроении. Рана пульсировала тупой болью, обезболивающее почти не действовало, а кофе и сигареты, заменявшие ему завтрак, обед и ужин, оставили во рту горький привкус, от которого мутило. Ему хотелось одного: сдать чёртову кровь, перевязать ногу и уехать обратно в пустую квартиру, где никто не будет трогать его руками в латексных перчатках. Знакомая медсестра, полноватая, вечно улыбающаяся Дженкинс, которая хотя бы не лезла с ненужными расспросами, испарилась из-за стойки в тот самый момент, когда Леон вышел из лифта. Вместо неё за постом стояла девчонка. Именно так он подумал тогда. Девчонка. Маленькая, бледная, в очках на переносице и со светлыми волосами, собранными в тугой хвост. Форма сидела на ней чётко по фигуре — тонкая талия, аккуратная грудь, бедра шире плеч. Не то, чтобы он сильно её разглядывал, просто оценка. Поверхностная, мужская оценка ленивым взглядом. Она смотрела на него расширенными глазами, вцепившись побелевшими пальцами в край стойки, и Леон почти физически чувствовал волну страха, исходящую от неё. Он привык к такой реакции. Люди всегда его боялись. Это было удобно. Удобно и безопасно для них. — Где та женщина, что была здесь минуту назад? — спросил он, заранее готовясь к тому, что эта пигалица расплачется и побежит звать кого-нибудь на подмогу. Она не расплакалась. Она выпрямилась, взяла поднос с пробирками и посмотрела ему прямо в глаза. — Медсестра Дженкинс отошла к другому пациенту. Я медсестра Эшкрофт. Пройдемте со мной, мистер Кеннеди. Мне передали инструкции, что с вами делать. Голос дрожал. Руки тоже. Но она стояла, не отступая, и в этом упрямстве было то, что заставило его наконец-то вспомнить. Что-то раздражающе знакомое. Решимость. Человек, который боится до чёртиков, но всё равно делает шаг вперёд. Он и сам когда-то был таким. Когда-то очень давно, в другой жизни, пахнувшей новенькой полицейской формой. В процедурной она работала молча и точно. Леон следил за её руками. Профессиональная привычка, он всегда следил за руками. Тонкие пальцы, еле заметный тремор до момента, когда она касалась инструментов. А потом — ничего. Абсолютная, пугающая точность. Игла вошла в вену так, что он едва почувствовал укол. За двадцать лет по госпиталям, Леон мог по пальцам одной руки пересчитать людей, которые работали иглой настолько чисто. — У вас лёгкая рука, — он сказал это раньше, чем успел подумать. Она покраснела от шеи до корней волос. И это чувство царапнуло его изнутри. Неглубоко. Пока неглубоко. А потом была перевязка. Его бедро, стянутые штаны, её пальцы на воспалённой коже чересчур осторожные и бережные, словно она боялась причинить ему боль — человеку, которого прострелили насквозь десять дней назад, и который с тех пор продолжал изматывать себя. Боялась сделать ему больно. Он усмехнулся бы, если бы не заметил, как потемнели её глаза за стёклами очков от сосредоточенности. Она сначала посмотрела на него, потом уже на рану. За столько лет посещений госпиталей он отвык от такой последовательности. Уходя, он обернулся в дверном проёме. — Леон. Моё имя. Оставьте «мистера Кеннеди» для протоколов, Грейс. Он прочитал её имя на бейдже. Запомнил, хотя не собирался. А потом шагнул в лифт и нажал кнопку первого этажа, злясь на себя за то, что вообще открыл рот.

***

Следующие дни он провёл так, как проводил всегда: наблюдение за объектом и периодические рапорты Ингрид. Ночью организовывал выезды к промзоне. Лаборатория после его визита усилила охрану. Они знали, что кто-то проник внутрь. Знали, что этот кто-то выжил. И Леон чувствовал, как петля вокруг него медленно затягивается. Но в редкие минуты затишья, когда он сидел в темноте своей пустой квартиры, уставившись в потолок, его мысли возвращались туда, куда он им не разрешал возвращаться. К процедурной. К бледным пальцам на его коже. К голосу, который дрожал, но не ломался. «Прекрати, Кеннеди». Ему сорок три года. А ей сколько? Двадцать? Двадцать три? Он даже не знал точно. Зато почему-то помнил обкусанный ноготь на мизинце. Какого чёрта он это запомнил. Она медсестра. Пугливая девчонка, которая краснеет от комплимента. У неё вся жизнь впереди. Нормальная жизнь нормального человека. Она не должна находиться в радиусе километра от такого человека, как он. Люди, которые оказываются рядом с ним слишком долго, уходят. Или их уносят вперёд ногами. В тот вечер он приехал к госпиталю не из-за неё. У Леона был контакт внутри. Ночной дежурный из службы логистики — немолодой, нервный мужчина по фамилии Коулман, который за последний год начал задавать слишком неудобные вопросы. Вопросы вроде: почему в закрытое крыло интенсивной терапии еженедельно поступают контейнеры с маркировкой фармацевтического подразделения, которого нет ни в одном государственном реестре? Почему накладные подписывает человек с допуском, а не завхоз? И почему температурный режим транспортировки этих контейнеров совпадает с условиями хранения биологических образцов, а не медикаментов? Коулман не был героем. Он был напуганным клерком, который однажды случайно вскрыл не тот ящик и увидел внутри не стандартные ампулы, и после этого вышел на Леона через длинную цепочку посредников. Они встречались на парковке госпиталя. Всегда поздно и всегда в разных точках. Коулман часто облизывал губы, передавая копии накладных, сфотографированные на дешёвый телефон. Леон забирал данные и исчезал. Никаких имён и лишних слов. На прошлой встрече Коулман был хуже обычного. Руки дрожали сильнее, под глазами залегли тёмные синяки. Он протянул телефон с фотографиями накладных и тут же отдёрнул руку, словно мог обжечься этим касанием. — Последний раз, — выдохнул он, нервно оглядываясь через плечо на двери госпиталя. — Слышишь? Последний. У меня жена, дети. Мне хватит. Леон молча забрал данные, пролистал снимки. Новая партия. Маркировка та же. — Коулман. — Что? — Ты сам вышел на меня. Забыл? Мужчина сглотнул. Он помнил. — Если остановишься сейчас, то они придут за тобой, — Леон говорил тихо, без нажима. — Что бы ни было в тех контейнерах, оно никуда не денется. Просто ты перестанешь об этом знать. Коулман долго молчал. Потом вытер ладонью рот и коротко кивнул. — Через неделю. Во вторник. Эта же точка и время. — Буду, — коротко сказал Леон. Коулман ушёл, не оглядываясь. Его шаги звучали преувеличенно торопливо и нервно. В тот вечер мужчина не пришёл. Леон ждал двадцать минут — целую вечность по меркам оперативных стандартов. Парковка была пуста, дождь нещадно хлестал по крышам машин, и единственным движением в радиусе ста метров была тощая кошка, метнувшаяся под фургон скорой помощи. Коулман не отвечал на условный сигнал. Это могло означать что угодно: задержался на смене или испугался и передумал. Или его вычислили. Леон уже направлялся к машине, прокручивая в голове запасные варианты связи, когда кто-то врезался ему в плечо. А потом он увидел её телефон. На мокром асфальте парковки, в свете тусклых фонарей, когда она врезалась в его плечо и выронила смартфон, и он, подняв аппарат, увидел на экране знакомый формат оперативного шифра. RX-79 // V-ACT // BLK-OP // 44.9-G.E. Он перечитал строчку дважды. Потом посмотрел на неё. Он знал этот формат: координаты, код операции и её инициалы. Из случайной медсестры, с которой он пересёкся в госпитале, она в одну секунду превратилась в чью-то мишень. Леон давил, как на допросе, выуживая информацию щипцами, не оставляя времени на сочинение других версий. А потом она заплакала, отчаянно задыхаясь, обхватила себя руками. Хрупкая, промокшая и с размазанными по щекам слезами. Её слова ударили его под дых: — У меня даже нет предположений, кому я вообще могу быть нужна в этом чёртовом городе! Леон Кеннеди убивал людей. Терял своих, смотрел в глаза умирающим и всегда шел дальше. Он давно научился ничего не чувствовать. Но в ту секунду, на мокрой парковке, глядя на эту девчонку, которая рассыпалась прямо перед ним, он почувствовал. И это было хуже пули в висок. Он положил руку ей на плечо. Сказал «дыши». Отвёз домой. Оставил номер телефона. А потом сидел в машине, смотрел, как она скрывается за дверью подъезда, и ждал, вслушиваясь в ночную тишину. Убедившись, что во дворе всё спокойно и за ней никто не пошёл, он набрал Ингрид. Это стало ошибкой. Потому что с этого момента Леон Кеннеди больше не мог думать о Грейс Эшкрофт как о возможной «цели» очередного безумного ублюдка. Он думал о ней как о Грейс, чёрт возьми.

***

Мотельный номер пропах дешёвым лимонным освежителем и сыростью. Квартира была ближе. Двадцать минут по прямой, и она была бы в тепле, за стальной дверью, в пространстве, которое он контролировал три недели. Но везти её туда сейчас — означало сделать одну большую и глупую ошибку. Если за ними шёл хвост, если кто-то зафиксировал номер машины на парковке госпиталя или у её подъезда, то прямой маршрут сожжёт единственное чистое убежище, которое у него осталось. Сначала буферная зона. Анонимная точка, не связанная ни с ней, ни с ним. Пересидеть ночь, убедиться, что хвоста нет, дать Ингрид время проверить квартиру, собрать информацию. И только потом, утром, убыть обратно на базу. Три часа ночи. Он сидел за столом, положив разобранный «Сильвер Гост» перед собой, и методично, до автоматизма протирал затвор куском ткани. Телефон лежал на столе рядом. Ингрид молчала. Её последнее сообщение, пришедшее час назад, он прочёл, осмыслил и закрыл. В этой комнате, в трёх метрах от него спала Грейс. Он слышал её дыхание: ровное, глубокое, какое бывает только в фазе крепкого сна. Она лежала на боку, свернувшись под тяжёлым мотельным покрывалом, и из-под ткани торчали только спутанные пряди влажных волос и кончики пальцев, вцепившихся в край одеяла. Даже во сне она за что-то держалась. Леон не смотрел в её сторону. Не позволял себе. Но периферийное зрение, натренированное годами снайперской работы, фиксировало каждое её движение. Вздох. Поворот. Тихий, еле слышный звук, похожий на всхлип. Он стиснул зубы и вернул взгляд к пистолету. Рубашка высохла на нём, превратившись в жёсткий панцирь. Каждое движение отзывалось неприятным трением ткани о кожу, и правое бедро пульсировало тупой, настырной болью. Рана, которую он перегрузил вчерашним забегом по лестницам, напоминала о себе при каждой попытке сменить позу. Он мог бы переодеться. Мог бы хотя бы снять рубашку и развесить её рядом с батареей. Но не стал. Она была рядом. В белье под тонким покрывалом. И одного этого знания было достаточно, чтобы он остался ровно там, где сидел — за столом, в мокрой одежде, с разобранным оружием в руках. Повторял как мантру: «Держаться на расстоянии. Контролировать ситуацию». То, на чем держался его мир последние двадцать лет. И то, что сегодня стремительно летело к чертям. Она закричала в четыре утра. Хриплый, рваный звук вырвался из её рта и сразу за ним последовал судорожный вдох, шорох ткани и скрип матраса. Леон был на ногах раньше, чем успел об этом подумать, рука рефлекторно дернулась к поясу, где обычно лежал пистолет, и на секунду он замер, сбросив боевой режим и заставив себя вспомнить, где он. Мотель, черт возьми. Не поле боя. Он сел на край её койки. Матрас под ним прогнулся. Не касался. Был рядом и ждал, пока она его не узнает. Когда она заговорила, её голос звучал так, словно каждое слово выдирали из горла клещами. Мать. Журналистка. Отели. Кровь на белой блузке. Леон слушал и чувствовал, как внутри него что-то медленно сдвигается. Жалости не было. Он разучился жалеть задолго до того, как познакомился с ней. Но эти слова впивались точно под рёбра. Он положил ладонь ей на плечо. Кожа под его пальцами была горячей и влажной от испарины. Хрупкое плечо вздрагивало. Взгляд ухватился за острую ключицу с тонкой бретелькой от бюстгалтера. — Ты не одна. Больше нет. Он не планировал это говорить. Слова вырвались сами, неожиданно царапнув горло наждачкой. И пока она не видела, а она не видела, потому что лежала, вжавшись лицом в колени, Леон медленно убрал руку с её плеча, выдохнул и отвернулся. Его рука горела в том месте, где касалась её кожи. Он вернулся на свою кровать, сел, упёрся локтями в колени. Сцепил пальцы в замок. «Тебе сорок три, Кеннеди. Ей двадцать пять. Ты — ходячее кладбище с лицензией на убийство. Она — медсестра, у которой дрожат руки и краснеют щёки от одного комплимента. Твоя работа — оградить её от опасности, а не… » Не — что? Он знал ответ. Грейс заснула через пятнадцать минут. Он слышал, как её дыхание выровнялось, стало глубже, спокойнее. Она повернулась во сне лицом к его кровати, и прядь светлых волос упала ей на щёку. Рука свесилась с матраса, пальцы расслабились. Впервые за эту ночь она выглядела спокойной. Очаровательной. Леон смотрел на неё секунду, не дольше, и отвёл взгляд к потолку. «Когда-нибудь ты найдёшь причину остановиться». Голос Криса всплыл из ниоткуда, тяжёлый, пропахший виски, и Леон глухо сцепил зубы. Нет. Не так. Не она. Грейс Эшкрофт не была причиной остановиться. Она была гражданской, попавшей под перекрёстный огонь. Временным периметром его ответственности. Ничем больше. А потом посмотрел на её руку, свесившуюся с матраса, — тонкие пальцы, расслабленные и такие беззащитные — и понял, что патронов не осталось. Шел седьмой час. Серый утренний свет начал просачиваться сквозь плотные шторы, рисуя на стенах тусклые полосы. Мотельный номер медленно выплывал из темноты, обретая очертания: две кровати, стол, стулья, радиатор с развешенными на нём вещами. Её вещами. Футболка. Брюки. Носки. Маленькие, совершенно неуместные в этом уродливом, прокуренном номере. Леон потёр лицо ладонями, сгоняя остатки ночной неподвижности, и потянулся за бутылкой воды. Ему нужен был чёткий и последовательный план. Вот есть точка А — это мотель. Точка Б — магазин на трассе, покупка необходимых вещей по типу сменной одежды и кнопочного телефона. Точка В — его квартира, безопасная зона. Ещё раз покрутил план в голове. Все сходилось, но проблема была в другом.