Пролог
22 марта 2026 г., 18:43
21 апреля 1985
Она не должна была туда идти. Эйприл знала это с самого начала, ещё когда министр магии вызывал её в свой кабинет и говорил о долге, о милосердии, о том, что даже к предателям нужно проявлять человечность. Знала, когда Регулус смотрел на неё своими тёмными глазами и тихо сказал: «Ты никогда себе не простишь, если не попрощаешься». Знала, когда согласилась на первый визит, думая, что сможет держать себя в руках, что ненависть защитит её лучше любых щитов. Знала. И всё равно продолжала ходить. Первый раз был пыткой. Она просидела напротив него полчаса в промозглой тишине Азкабана, не в силах выдавить ни слова. Он тоже молчал. Просто смотрел на неё сквозь решётку своими провалившимися глазами, и в этом взгляде было столько всего, что у неё разрывалось сердце. Она тогда ушла, трясясь всем телом, и поклялась себе, что больше никогда сюда не вернётся. Второй раз она заговорила первой. Сама не поняла, зачем пришла. Ноги принесли. Спросила, как он. Он усмехнулся и ответил: «Как в Азкабане. Холодно, страшно и одиноко». Она рассказала про Аврору. Про то, как та растёт, как требует, чтобы ей читали сказки на ночь, как путает слова и придумывает своих драконов. Про то, что она похожа на него. Он слушал и улыбался. Впервые за долгое время улыбался по-настоящему. Третий раз она принесла ему тёплые носки. Глупость, конечно, но ей казалось, что там, в этом вечном холоде, каждая мелочь важна. Он взял их дрожащими руками и долго вертел, будто не веря, что это взаправду, будто боялся, что они исчезнут, растворятся, как всё вокруг него. Четвёртый раз она рассказала про Джеймса. Про их сына, которого назвала в честь брата. Как он родился, как рос, как вчера впервые сам зашнуровал ботинки, потратив на это полчаса и кучу нервов, но зато потом ходил по дому и всем показывал. Сириус слушал, затаив дыхание, ловил каждое слово, будто это был глоток свежего воздуха в его вечной тьме. А потом спросил: — А про Гарри расскажешь? Эйприл замерла. Посмотрела на него долгим взглядом и покачала головой. — Не сейчас. Он кивнул. Кажется он понял, что задел больную для Эйприл тему и больше к этому разговору не возвращался. Так и повелось. Она приходила раз в пару недель, садилась на холодный каменный пол по ту сторону решётки, и они говорили. О детях, о погоде, о работе в Министерстве, о том, как Римус всё ещё живёт с ними и помогает с мальчишками. Обо всём, кроме того, что случилось той ночью. Кроме Гарри. Кроме предательства. Эйприл не хотела разговаривать на эту тему, а Сириус не пытался оправдаться, боясь, что если заикнется о своей невиновности, Эйприл уйдет и больше не вернется. Эйприл считала, что держит ситуацию под контролем. Она же сильная. Она справилась с горем, справилась с ненавистью, справится и с этим. Она просто приходит поговорить. Просто помогает человеку, которого когда-то любила. Ничего больше. Она так считала. До сегодняшнего дня.***
Азкабан встретил её привычным холодом, от которого не спасала даже толстая мантия. Эйприл куталась в плотную ткань, но это не помогало — промозглый воздух пробирал до костей, проникал под кожу, застывал в лёгких ледяными иглами, от которых хотелось кашлять. Охранники в капюшонах провели её по бесконечным коридорам, мимо камер, где сидели те, кто давно забыл свои имена и только раскачивались в такт неслышной музыке безумия. Она уже привыкла к этому пути. К запаху сырости и отчаяния, смешанному с чем-то сладковато-тошнотворным. К тишине, которая давила на уши сильнее любого крика. К взглядам, пустым и безумным, которые провожали её до самой камеры Сириуса и впивались в спину даже после того, как она проходила мимо. Сегодняшний визит ничем не отличался от предыдущих. Или ей только казалось? Сириус сидел на нарах, прислонившись спиной к холодной каменной стене. Он уже не был похож на того самоуверенного парня, который когда-то сводил её с ума своей улыбкой. Исхудавший, с запавшими щеками и тёмными кругами под глазами, обросший неопрятной бородой, в грязной робе, которая висела на нём как на вешалке. Но когда он увидел её, в глазах зажглось что-то живое. — Пришла, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, но тепло. — Пришла, — ответила она, усаживаясь на пол по ту сторону решётки. Каменный пол был ледяным, холод пробирал даже сквозь плотную ткань мантии, но она давно перестала обращать на это внимание. — Аврора вчера опять подралась с мальчишками. Говорит, они не берут её в рыцари, потому что она девчонка. Сириус усмехнулся, и эта усмешка была такой знакомой, такой родной, что у Эйприл на мгновение перехватило дыхание. Она тут же одёрнула себя, напомнила, зачем вообще сюда приходит. — И чем закончилось? — Я разрешила ей быть рыцарем. Пригрозила Гарри и Джеймсу, что оставлю без десерта на неделю, если они будут спорить. Аврора сияла весь вечер и потом полчаса рассказывала мне, каким рыцарем она будет. — Она у тебя боевая, — в голосе Сириуса слышалась гордость. — В меня. — В тебя, — согласилась Эйприл. — Упрямая, как сто ослов. Спорит по любому поводу. Вчера доказывала мне, что дракон в её книжке на самом деле синий, а не зелёный. Пришлось перечитывать всю книгу, чтобы убедиться. Римус потом полчаса смеялся, глядя на нас. — И кто оказался прав? — Я, конечно. Но она всё равно сказала, что я плохо смотрела и что на самом деле художник ошибся. Такая логика, знаешь ли. Сириус рассмеялся. Смех вышел хриплым, больным, но настоящим, живым. Эйприл улыбнулась, глядя на него, и впервые за долгое время почувствовала что-то похожее на тепло. И снова одёрнула себя. — А Джеймс? — спросил он. — Как он? — Растёт. Вчера зашнуровал ботинки сам. С четвёртого раза, перепутал все шнурки, зато потом ходил по дому и всем показывал. Римус его фотографировал, представляешь? Теперь эта фотография висит на холодильнике, и Джеймс каждому гостю её показывает. — Он похож на тебя? — Не знаю. Иногда кажется, что на тебя. Особенно когда улыбается. Та же улыбка, кривая и наглая. Аврора говорит, что он копия своего отца, хотя откуда она знает? Она тебя почти не помнит. Повисла пауза. Эйприл пожалела о сказанных словах, но было поздно. — Почти, — тихо повторил Сириус. — Но что-то помнит? — Иногда, — нехотя призналась Эйприл. — Обрывки. Как ты сажал её на плечи. Как кружил по комнате. Она говорит, что помнит твой смех. Сириус закрыл глаза и откинул голову назад, прислонившись затылком к стене. — Хотя бы это, — прошептал он. Они помолчали. Где-то вдалеке завыл дементор, и звук этот разнёсся по коридорам ледяной волной. Эйприл поёжилась и плотнее запахнула мантию. — Римус всё ещё с вами? — спросил Сириус, открывая глаза. — А куда он денется? Он же крёстный. Аврора его обожает. Джеймс тоже тянется. Иногда мне кажется, что они любят его больше, чем меня. — Не может быть, — тихо сказал Сириус, глядя на неё в упор. — Тебя нельзя не любить. Эйприл отвела взгляд, уставилась куда-то в угол камеры, где на полу темнело сырое пятно. Эти разговоры всегда сбивали её с толку, будили то, что она так старательно хоронила все эти годы. Она приходила сюда не за этим. Она приходила, чтобы убедиться, что он страдает. Чтобы подпитать свою ненависть. Чтобы не забывать то, что он сделал четыре года назад. — Как ты? — спросила она, меняя тему. — Как обычно, — он пожал плечами, и это движение вышло каким-то болезненным, скованным. — Холодно. Темно. Дементоры шастают туда-сюда, высасывают всё, что можно. Но когда я знаю, что ты придёшь, становится легче. Есть за что держаться. — Сириус… — Я знаю, знаю. Не надо ничего говорить. Просто… спасибо, что приходишь. Правда. Ты даже не представляешь, что это для меня значит. Она снова промолчала, потому что слов не было. Было только это дурацкое чувство в груди, которое она гнала прочь всеми силами. — Гарри спрашивал о тебе, — вдруг сказал Сириус, и голос его дрогнул. Эйприл замерла, чувствуя, как воздух в лёгких превращается в лёд. — Что? — Недавно. Во сне. Я часто вижу их во сне. Джеймса, Лили, Гарри. Иногда они просто стоят и смотрят на меня пустыми глазами. Иногда говорят. А иногда Гарри подходит близко-близко и спрашивает: «Почему ты меня не спас? Почему ты не защитил нас?» Эйприл молчала. Смотреть на него было невыносимо, но она заставила себя поднять глаза. — Я не знаю, что случилось той ночью, — продолжил он, и голос его срывался, превращался в хриплый шёпот. — Я помню только, как пришёл к Питеру, чтобы поговорить, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. А потом… потом была вспышка. И маглы. И смех. Мой собственный смех, от которого у меня самого кровь стыла в жилах. Но я не смеялся, Эйприл. Я не смеялся. — Я знаю, — прошептала она, и эти два слова дались ей тяжелее, чем все визиты за последние месяцы. — Ты веришь мне? — спросил он, и в глазах его было столько боли, столько отчаяния, столько надежды, что у Эйприл защемило сердце. Она поднялась с пола, подошла к решётке. Посмотрела на него долгим взглядом. На этого человека, исхудавшего, больного, сломленного, но всё ещё живого. Всё ещё её. — Я хочу верить, — ответила она честно. — Но мне нужно время. — Эйприл еще раз посмотрела на мужчину, пытаясь понять, что чувствует. Порой она ловила себя на мысли, что здесь происходит что-то странное. Она тянулась к Сириусу. Каждый раз приходя в Азкабан, она хотела убить его, но в Азкабане что-то менялось будто с нее спадали чары. Сириус кивнул, и в этом кивке было столько благодарности, что у неё защипало в глазах. — У меня его много. Эйприл посмотрела на часы, висевшие на стене коридора. Стрелки неумолимо ползли вперёд, напоминая о том, что время в Азкабане течёт иначе, но снаружи оно не ждёт. — Мне пора, — сказала она, поправляя мантию. — Аврора будет волноваться, если я опоздаю к ужину. Джеймс уже наверняка устроил там какой-нибудь хаос, и Римус один не справится. Она отряхнула мантию от невидимой пыли, поправила растрепавшиеся волосы и уже собралась уходить, когда случилось то, чего она не планировала. Она сама не поняла, что на неё нашло. Может быть, этот его взгляд. Может быть, эти слова про Гарри. Может быть, просто усталость от четырёх лет ненависти, которая вдруг показалась такой бессмысленной. Она шагнула к решётке. Протянула руку сквозь холодные прутья. Коснулась его щеки. Он замер. Смотрел на неё не веря. А потом потянулся к ней. Сквозь решётку, сквозь годы разлуки, сквозь боль. Поймал её лицо в свои ладони и поцеловал. Это был не тот поцелуй, который она помнила. Не страстный, не жадный, не тот, от которого раньше сносило крышу. Другой. Бережный. Осторожный. Будто он боялся, что она исчезнет. Эйприл целовала его и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Горячие, солёные. Она не плакала четыре года. Ни разу. А сейчас плакала. А потом что-то щёлкнуло. Она открыла глаза и увидела его лицо в нескольких сантиметрах от себя. Увидела эти глаза, такие родные. И вдруг поняла. Поняла, что натворила. Она отдёрнулась так резко, что ударилась спиной о прутья решётки. Отшатнулась, едва не упав. Смотрела на него расширенными глазами, чувствуя, как внутри всё закипает. — Нет, — прошептала она. — Нет. — Эйприл… — Не смей. Не смей так на меня смотреть. Она отступала, пока не упёрлась спиной в холодную стену коридора. Смотрела на него и чувствовала, как ненависть, которую она так старательно лелеяла все эти годы, возвращается с утроенной силой. — Ты… — голос срывался. — Ты убил их. Ты убил моего брата. Ты убил Лили. Ты оставил Гарри сиротой. А я… я позволила себе… Она зажмурилась, с силой сжав кулаки. Ногти впились в ладони, но боль не помогала. Сириус молчал. Просто стоял по ту сторону решётки и смотрел на неё. В его глазах не было оправданий. Не было мольбы. Только странное выражение лица. Смесь удивления и боли. — Это была ошибка, — сказала Эйприл, открывая глаза. Голос звучал ровно, холодно, как тот самый азкабанский воздух. — Всё это. Каждый мой визит. Каждое слово. Каждый взгляд. Я думала, что смогу… я не знаю, что я думала. Но это конец. — Эйприл… — Это была наша последняя встреча, Сириус. Я не приду больше. Никогда. Он молчал. Не пытался остановить. Не говорил, что любит. Не просил прощения. Просто стоял и смотрел на неё, принимая этот приговор. Эйприл развернулась и пошла к выходу. Шаг за шагом, не оглядываясь. Каждый шаг отдавался в груди глухой болью, но она запрещала себе чувствовать. Она почти дошла до поворота, когда он сказал: — Я люблю тебя. Эйприл на мгновение замерла. Стиснула зубы так, что челюсть свело. И пошла дальше.***
Теперь она платила за эту слабость. Эйприл сидела на краю кровати в своей спальне и смотрела в одну точку на стене. За окном вовсю светило апрельское солнце, заливало комнату золотистым светом, в саду смеялись дети, а она сидела и смотрела на стену, не в силах пошевелиться. Пальцы сами собой зарылись в волосы, сжали пряди у самых корней. Она дёрнула их с такой силой, что в глазах потемнело, на мгновение перед глазами вспыхнули искры. Может, эта боль поможет затмить другую? Ту, что разъедала изнутри, пожирала её заживо. Ту, что пульсировала в правом запястье чёрным расползающимся пятном, которое росло с каждым днём. Непреложный обет. Она нарушила его в тот самый миг, когда позволила себе почувствовать. Когда подошла к решётке. Когда позволила ему коснуться себя. Когда поцеловала в ответ. Все эти визиты, все эти разговоры, все эти украденные минуты тепла в ледяном аду — они были нарушением. — Молодец, Эйприл Блэк, — прошептала она в пустоту. Голос был хриплым, чужим, будто принадлежал кому-то другому. — Нужно было думать, прежде чем отправляться в Азкабан. Ты же знала, что не сможешь устоять. Знала ведь с самого первого раза. Дура. Она откинулась назад, прислонившись спиной к холодной стене, и уставилась в потолок. Трещина на потолке тянулась от люстры к окну, извилистая и глубокая, и Эйприл вдруг подумала, что эта трещина похожа на ту, что сейчас ползёт по её душе, раскалывая её на две половины. Мысли путались, натыкались друг на друга, разбивались о глухую стену отчаяния. Почему именно сейчас? Почему она висит на волоске от смерти тогда, когда ей так хочется жить? Впервые за четыре года её жизнь пришла в норму. Она перестала просыпаться по ночам с криками, перестала видеть зелёную вспышку каждый раз, когда закрывала глаза. Она научилась улыбаться. Сначала через силу, через боль, через не хочу, потом почти искренне. Работа в Министерстве, которую она полюбила, которая заполняла дни и не оставляла времени на пустые мысли. Вечера с Римусом, когда они просто сидели в гостиной, пили чай и молчали, но это молчание было тёплым, домашним, правильным. Аврора и Джеймс, которые с каждым днём становились всё больше похожими на него. И теперь это. — Нужно спросить у Вальбурги, — сказала она вслух, и звук собственного голоса немного отрезвлял, возвращал в реальность. — Она старая чистокровная ведьма. Она растила сыновей в этом мире, она знает такие вещи, о которых в приличном обществе не говорят вслух. Если кто и знает, как обмануть смерть, то только она. Эйприл опустила взгляд на запястье и медленно закатала рукав. Чёрное пятно пульсировало в такт сердцу, будто дышало, будто жило своей собственной жизнью. Оно уже расползлось дальше, чем утром. Или ей только казалось от постоянного недосыпа и нервного истощения? Она резко закатала рукав обратно, спрятала это напоминание под тканью. Не хотела видеть. Встала, подошла к зеркалу, висящему на стене. Из отражения на неё смотрела чужая женщина. Растрёпанная, с тёмными кругами под глазами, которые не скрывал никакой тональный крем, с впалыми щеками и потрескавшимися губами. Глаза пустые, безжизненные, будто она уже наполовину там, по ту сторону. Она провела пальцами по щеке, коснулась тёмных волос, собранных в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Когда она в последний раз нормально ела? Когда спала больше двух часов подряд? Последний раз она смыкала глаза больше суток назад, но провалиться в сон было страшно. В дверь постучали. Эйприл вздрогнула, резко обернулась и машинально спрятала руки за спину ровно в тот момент, когда дверь приоткрылась. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. В коридоре стоял Римус, а перед ним, нетерпеливо перебирая ногами, маячила Аврора. Пять лет. Уже почти шесть. Такая большая и такая маленькая одновременно. Рядом с ней, чуть позади, виднелась тёмная макушка Джеймса, который пытался протиснуться вперёд и что-то рассматривал с живым любопытством. — Мама можно? — спросила девочка, не дожидаясь ответа, влетела в комнату. За ней, как хвостик, вбежал Джеймс, тут же принявшийся дёргать мать за рукав и что-то быстро рассказывать, перескакивая с одного на другое. — Мама, мама, а я сам ботинки зашнуровал! Смотри! — он задрал ногу, демонстрируя результат своих трудов. Ботинки и правда были зашнурованы, хоть и криво, с торчащими в разные стороны петлями. Но с каждым разом у него получалось все лучше. Эйприл машинально потрепала его по голове, но взгляд её был прикован к дочери. Аврора, едва добежав до матери, повисла у неё на шее, обхватив маленькими ручками так крепко, будто боялась, что мама исчезнет, растворится, как утренний туман. — Мама! — звонкий голос врезался в тишину комнаты, разбивая её вдребезги. — Гарри и Джеймс не хотят со мной играть! Гарри говорит, что я девчонка и не могу быть рыцарем! А этот Джеймс, — она ткнула пальцем в брата, который всё ещё демонстрировал свои ботинки, — вообще мелкий и ничего не понимает в рыцарях! Скажи им, что я тоже могу! Я не маленькая! — Я не мелкий! — возмутился Джеймс, дёргая мать за другой рукав. — Я уже большой! Я ботинки сам зашнуровал! — Три раза перешнуровывал, — фыркнула Аврора с высоты своего семилетнего превосходства. — Сначала левый на правый надел, потом шнурки порвал, потом полчаса пыхтел. — Зато сам! — не сдавался Джеймс. — А ты в мои годы ещё не умела! — Я в твои годы уже читала! — А я ботинки шнурую! И ты меня старше на год! Эйприл смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Совсем чуть-чуть, на самую малость. Но оттаивает. Она прижала дочь к себе одной рукой, другой обняла сына, притягивая обоих поближе. Тёплая тяжесть маленьких тел, знакомый запах детских волос, пухлые пальчики, вцепившиеся в её кофту, — это пробивалось сквозь пелену страха и отчаяния. Где-то глубоко внутри, под всеми слоями боли и ненависти, шевелилось что-то живое. Настоящее. То, ради чего стоило бороться. Ради них. Только ради них. — Мам, — Аврора отстранилась, заглянула ей в лицо своими огромными глазами. Нахмурилась, и на лбу пролегла тонкая морщинка. — Ты какая-то странная. Ты меня слушаешь? Эйприл моргнула, возвращаясь в реальность. Взгляд упал на дочь. На эти глаза, в которых сейчас плескалась обида и тревога. Слишком много тревоги для пятилетнего ребёнка. Она всегда была слишком взрослой для своих лет. — Слушаю, — выдохнула Эйприл, проводя ладонью по тёмным волосам дочери. Такие же непослушные, как у него. — Конечно, слушаю. Иди и скажи Гарри, что мама снова разрешила тебе быть рыцарем. И если он будет спорить… Она слабо улыбнулась, чувствуя, как губы слушаются с трудом. — …скажи, что я приду и лишу его десерта на неделю. А ты, — она повернулась к сыну, который всё ещё теребил её рукав, — молодец. Я горжусь тобой. Джеймс просиял так, будто ему вручили орден Мерлина первой степени. Аврора чмокнула мать в щёку, звонко и быстро, и умчалась обратно в коридор, таща за собой брата, который на бегу пытался рассказать ей про свои ботинки. Оттуда уже доносились крики, топот маленьких ног и возмущённый голос Гарри: «Я не говорил, что она не может! Она сама придумала!» Римус задержался в дверях. Стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё долгим, внимательным взглядом. Светлые глаза, вечно усталые, но такие родные за эти годы. Он был рядом всё это время. Всегда рядом. И сейчас смотрел так, будто видел её насквозь. Эйприл отвела глаза. Слишком поздно. Он уже всё понял. Он всегда всё понимал. — Эйприл, — тихо начал он, делая шаг в комнату. — Не сейчас, — перебила она, вскидывая руку. — Пожалуйста. Он помолчал. Хотел что-то сказать, но передумал. — Я буду внизу. Если что… — Я знаю. Где ты можешь быть ещё? Дверь закрылась. Эйприл осталась одна. Снова подошла к окну, отдёрнула тяжёлую штору. За стеклом сиял апрельский день. Яркий, почти летний. Солнце заливало сад золотистым светом, на клумбах распускались первые цветы — жёлтые, белые, фиолетовые. В саду носились дети. Гарри бежал первым, размахивая палкой, изображающей меч. За ним, спотыкаясь на каждом шагу, нёсся Джеймс, пытаясь догнать старшего брата. Аврора, воспользовавшись моментом, обогнала обоих и с победным криком добежала до старого дуба. Эйприл смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается что-то твёрдое. Решительное. Она не имела права умирать. Не сейчас. Не после всего. — Я выживу, — прошептала она одними губами. — Я должна. Она посмотрела на запястье. Чёрное пятно пульсировало в такт сердцу. Напоминание о том, что время уходит. Напоминание о том, что она натворила. Аврора в саду обернулась, заметила мать в окне и радостно замахала рукой. Джеймс, увидев сестру, тоже замахал, чуть не сбив с ног Гарри. Гарри что-то крикнул, засмеялся и побежал дальше. Эйприл помахала в ответ. — Ради вас, — сказала она тихо. — Только ради вас. Она ещё долго стояла у окна, глядя на детей. И думала о том, что выбор у неё один: выжить. Что бы для этого ни пришлось сделать.
