Пока ты рядом

3 ноября 1981

      В комнате стоял терпкий запах сигарет. Он смешивался с ароматом дождя, который вот уже вторые сутки лил за окном, и с чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, от чего у Эйприл всё ещё подкатывала тошнота к горлу, стоило только закрыть глаза. Запах сгоревшей магии. Запах смерти. Запах того, что осталось от её жизни.       Она лежала поверх одеяла, прикрыв глаза, и слушала, как дождь стучит по стеклу. Мерно, монотонно, безжалостно. Капли скатывались по мутному стеклу, собирались в тяжёлые ручейки, падали вниз. Она считала их. Одна. Две. Три. Сбивалась. Начинала заново. Потому что если считать, можно не думать. Если не думать, можно не чувствовать.       Как бы она сейчас могла описать своё состояние? Опустошение. Гнев. Нежелание жить.       Эти три вещи собрались в одну и уже третий день мучали её, ворочались внутри, как раненый зверь, не находя выхода. Они душили, давили, заставляли задыхаться посреди бела дня, но слёз не было. Слёзы кончились ещё в то утро, когда она стояла на коленях перед разрушенным домом и смотрела, как выносят тела.       В произошедшее в Хэллоуин она верила с трудом. До сих пор казалось, что это всё страшный сон. Что сейчас она откроет глаза, и Джеймс будет сидеть на кухне с Лили, пить чай и строить планы на будущее. Что Сириус войдёт в дверь с этой своей кривой улыбкой и скажет: «Привет, я соскучился». Что Питер будет рядом, суетливый, вечно оправдывающийся, но свой.       Что всё будет как раньше.       Однако реальность была суровее.       Её брат и лучшая подруга мертвы. Она видела их тела. Она стояла на коленях перед домом, который когда-то был домом, и чувствовала, как дождь смешивается со слезами, которых не было.       Муж убил ещё одного друга и отправился в Азкабан. Сириус. Сириус, который клялся, что любит её. Сириус, который держал на руках Аврору и говорил, что защитит их любой ценой. Сириус, который смотрел на неё в ту ночь, перед тем как уйти к Питеру, и обещал вернуться на день рождения.       Он вернулся. Только не туда. Не к ней.       Гарри отправили к тётке и дяде в магловский мир. Дамблдор сказал, что так надо. Что там он будет в безопасности. Что магия крови защитит его лучше любых чар. Эйприл слушала и кивала, а внутри всё кипело. Гарри был её племянником. Сыном её брата. Он должен был быть с ней, в этом доме, среди тех, кто его любит. А не у маглов, которые ненавидели Лили за то, что она ведьма, и даже на свадьбу не пришли.       Но Дамблдор сказал: «Так надо». И все поверили. И она не стала спорить, потому что сил не было. Потому что если бы она начала спорить, пришлось бы признать, что она вообще ничего не может. Что она не смогла спасти брата, не смогла уберечь невестку, не смогла вовремя понять, что за человек на самом деле её муж.       Что она вообще ничего не может.       На собственную дочь смотреть было тошно.       Эйприл открыла глаза и уставилась в потолок. Белая побелка, трещина, тянущаяся от люстры к окну. Она разглядывала эту трещину часами. Она знала каждый её изгиб, каждую развилку. Трещина была похожа на карту реки. Если смотреть достаточно долго, можно представить, что плывёшь по ней. Вниз, в темноту, к истоку, где всё только начиналось. Где она была счастлива.       Аврора была у Римуса. Он забрал её вчера утром, сказал: «Тебе нужно отдохнуть». Эйприл не спорила. Она не могла смотреть на дочь. Не могла видеть эти тёмные волосы, этот разрез глаз, эту улыбку, такую похожую на его. Каждый раз, когда Аврора подходила к ней, тянула ручки, звала «мама», у Эйприл внутри всё переворачивалось. Она обнимала дочь, целовала в макушку, говорила, что всё хорошо. Но на самом деле хотела закричать. Оттолкнуть. Сбежать.       Потому что Аврора — это он. Каждая её черта, каждый жест, каждая привычка. Она растёт и с каждым днём становится всё больше похожей на отца. А отец — предатель. Убийца. Человек, который в один момент умудрился разрушить их идеальную жизнь.       Думать о том, что внутри ещё один ребёнок от предателя, вообще переходило всякие границы.       Эйприл положила руку на живот. Ещё не округлившийся, ещё почти плоский. Но она знала. Знала с того самого утра, когда её вывернуло наизнанку от запаха мяса. Знала, когда целитель поздравил её и сказал: «Беременность протекает нормально». Знала, когда Сириус прижимал её к себе и шептал: «У нас будет ещё один».       Тогда это было счастьем. Теперь — проклятием.       Ребёнок предателя. Ребёнок, который никогда не увидит отца. Ребёнок, который будет носить его кровь, его черты, его имя.       Эйприл закрыла глаза и сжала зубы так, что заныла челюсть.       Она не знала, что делать. Не знала, как жить дальше. Не знала, как смотреть на Аврору, как растить ребёнка, которого носит внутри, как просыпаться по утрам и делать вид, что всё нормально. Что она не разбита вдребезги. Что внутри неё не пустота, а что-то живое. Что она все еще живой человек.       В дверь постучали.       Эйприл не ответила. Не пошевелилась. Может, если лежать тихо, они подумают, что она спит. Что она вообще здесь. Что она есть.       Дверь скрипнула.       — Эйприл.       Римус. Она узнала его голос. Мягкий, осторожный, будто он боялся её спугнуть.       — Я принёс чай. И Аврора спрашивает, когда ты придёшь. Она скучает.       Молчание.       — Эйприл, ты там?       Она открыла рот, чтобы сказать что-то. Чтобы сказать: «Оставь меня». Чтобы сказать: «Я не могу». Чтобы сказать: «Забери её и не приводи, я не хочу её видеть». Но слова застряли в горле.       Эйприл не могла прогнать друга, которому было также тяжело как и ей. Это казалось неправильной мыслью, но и ответить она ему тоже не могла.       — Эйприл, нельзя так убиваться, — Римус прошел в глубь комнаты. Эйприл слышала как поднос с чаем и тарелкой опустился на тумбочку, но она не повернулась. — Твоему организму нужны силы. Нужно питаться.       Едва взглянув на друга, девушка отвернулась. Видеть его встревоженное лицо было не выносимо.       — А если я не хочу, — хриплым шепотом ответила Эйприл, положив руку на живот, который протестующие заурчал. — Если я не хочу жить? Что тогда?       — Не говори так, — отозвался Римус. — Ты должна жить и бороться.       Эйприл резко поднялась на локтях, в ту же минуту прикрыв глаза. Голова закружилась, напоминая о том, что трое суток ее организм нуждался в питании. Тот скудный завтрак, состоящий из бекона и яйца, остался в прошлой жизни. В той жизни, где она была счастлива.       — Ради чего? — почти прошипела Эйприл. — Ради кого? Все кого я любила мертвы. Остался только ты.       — У тебя есть дочь.       Четыре эти слова вспыхнули где-то внутри Эйприл яростью и заставили ее подняться.       — Дочь от предателя, — сцепив зубы, произнесла девушка. На друга она старалась не смотреть, поэтому разглядывала стену позади него. — Скажи мне, что заставило его предать Джеймса? Что заставило его предать человека, которого он считал братом? Почему он сделал больно мне?       Эйприл почти сорвалась на крик. Даже три дня спустя ей было больно верить в то что человек, которого она любила, мог предать их. Она вспомнила, как в первую минуту решила, что все это злая шутка. Ну как тот добрый человек, которого она знала мог их предать. Это была первая мысль и она почти сразу исчезла, сменившись другой. Более навязчивой и казавшейся правдой. Сириус мог предать. Во-первых, когда-то он запросто подставил Снейпа, отправив его в логово оборотня. Во-вторых, он все время недолюбливал Лили. В-третьих, он ненавидел слизеринцев точно также как они ненавидели маглорожденных. В-четвёртых, он вернулся в семью, в которой один из сыновей уже был Пожирателем смерти.       — Я... — Римус пожал плечами. Что можно было сказать в этой ситуации? Никто не ожидал, что предателем окажется тот, кому доверяли больше всего. Однако, все пошло так, как должно. — Аврора не только его дочь. Она и твоя дочь. Вспомни через что ты прошла чтобы она появилась на свет.       Противные воспоминания всплыли в памяти далеко не сразу. Эйприл старательно прятала в памяти то, что чуть не умерла ради того, чтобы ребенок появился на свет.       — Тогда почему, зная, через что я прошла, Сириус уговорил меня завести еще одного ребёнка? — вновь спросила Блэк, прижимаясь спиной к изголовью кровати. — Почему он уговаривал, не зная, что не повторится точно также как в первый раз? Он хотел моей смерти?       Ответ на этот вопрос нашёлся сам собой. Он не хотел смерти собственной жены, иначе не стал бы тащить ее на улицу, когда сама Эйприл хотела переночевать у брата.       — Давай забудем об этом, — протараторила Эйприл, прикрывая глаза. — Не представляешь, как я сейчас хочу умереть, но я не могу этого сделать и...       Она уже открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, когда внизу раздался звонок. Резкий, настойчивый, он врезался в тишину дома, заставив Эйприл вздрогнуть. Звук был таким чужим в этом доме, где последние три дня никто не звонил в дверь. Все, кому нужно было прийти, просто появлялись из камина или аппарировали у калитки.       Эйприл и Римус переглянулись.       — Ты кого-то ждёшь? — спросил он тихо.       — Нет, — ответила она, чувствуя, как внутри закипает тревога.       Звонок прозвенел снова.       — Я открою, — сказал Римус, поднимаясь.       — Нет, — Эйприл остановила его, положив руку на плечо. — Я сама.       Она не знала, зачем сказала это. Может быть, потому что боялась, что Римус не выдержит. Может быть, потому что хотела почувствовать что-то, кроме этой тупой, выматывающей боли. Она спустилась вниз медленно, держась за перила — ноги дрожали, голова кружилась, но она заставляла себя идти.       В прихожей было темно. Шторы задернули ещё вчера, и дневной свет с трудом пробивался сквозь плотную ткань. Эйприл подошла к двери, остановилась. Взялась за ручку. Глубоко вдохнула.       Открыла.       На пороге стояла женщина. Высокая, тощая, с лошадиным лицом и блеклыми светлыми волосами, собранными в тугой пучок. Она была одета в слишком яркое пальто, которое выглядело нелепо на фоне серого ноябрьского дня. На руках она держала ребёнка — маленького, закутанного в вязаный плед, с тёмными волосами, торчащими в разные стороны.       Эйприл узнала её сразу. Петуния. Сестра Лили. Они встречались несколько раз — на свадьбе Джеймса и Лили, потом ещё пару раз в Косом переулке, когда Лили забегала купить что-то для Гарри. Эйприл помнила её напряжённое лицо, помнила, как она косилась на летающие метлы и движущиеся фотографии, будто боялась, что магия её укусит.       Но сейчас Петуния выглядела иначе. Не просто напряжённой — озлобленной. Глаза её покраснели, губы были плотно сжаты, а на щеках горели лихорадочные пятна.       — Петуния, — выдохнула Эйприл, чувствуя, как внутри всё холодеет.       — Миссис Блэк, — ответила та ледяным тоном. — Я привезла его вам. Гарри. Сына моей сестры.       Она шагнула вперёд и буквально сунула ребёнка в руки Эйприл, будто избавлялась от ненужной вещи. Гарри был тяжёлым — не столько весом, сколько этой чужой, непривычной тяжестью. Он пах молоком и детским мылом и чем-то ещё — тем, от чего у Эйприл сжалось сердце.       Запахом Лили.       — Мы не можем его оставить, — сказала Петуния, и голос её дрожал. — У нас маленький дом. У нас Дадли. Он плачет по ночам, мешает спать, Вернон злится… Мы не просили этого. Мы не просили, чтобы нам подкинули чужого ребёнка.       — Он не чужой, — тихо сказала Эйприл. — Он сын твоей сестры.       Петуния дёрнулась, будто от пощёчины. За все время разговора Блэк так и не поняла, что именно чувствует эта женщина. Не было похоже, что Петуния горюет о смерти родной сестры. Неужели она и правда так сильно ее ненавидела?       — Моя сестра мертва, — сказала она, и в голосе её прорезалась злость. — И я не обязана воспитывать её ребёнка. У меня своя семья. Свой ребёнок.       — Вы бросили Лили, когда она была жива, — Эйприл не повышала голоса, но в нём появились такие стальные нотки, что Петуния замерла. — Вы не пришли на её свадьбу. А теперь вы говорите, что не можете заботиться о её сыне?       Петуния побледнела. Отступила на шаг.       — Я не обязана перед вами отчитываться, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я сделала, что могла. Пару дней назад я нашла его на пороге крыльца. Какой-то волшебник по имени Альбус Дамблдор сказал в письме, что мы должны воспитать мальчика. Однако, как я говорила мне это не к чему. Теперь это ваша забота. Вы его семья.       Она развернулась и быстро пошла прочь, не оглядываясь. Её каблуки цокали по мокрым ступенькам, по гравию, а потом стихли.       Эйприл стояла на пороге с Гарри на руках и смотрела ей вслед.       — Что случилось? — раздался голос Римуса. Он спустился вниз, остановился позади неё. — Кто это был?       — Петуния, — ответила Эйприл, не оборачиваясь. — Сестра Лили. Она привезла Гарри.       Римус подошёл ближе, заглянул в лицо ребёнку. Гарри смотрел на него своими зелёными глазами, и в них не было страха. Только любопытство. Кажется он узнавал двух взрослых и уже настойчиво пытался выпутаться из одеяла. Что ж, стоило признать, что запкленали его не по возрасту.       — Дамблдор говорил, что он будет в безопасности у маглов, — тихо сказал Римус. — Что магия крови защитит его.       — Видимо, не настолько, чтобы его не бросили, — горько ответила Эйприл.       Она прижала Гарри к себе, чувствуя, как маленькое тельце прижимается к ней, как бьётся его сердце — быстро, испуганно. Или нет? Может быть, это её сердце билось так часто?       — Заходите, — сказал Римус, придерживая дверь. — Холодно.       Эйприл шагнула в дом. Дверь за ними закрылась.       Она прошла в гостиную, опустилась в кресло, не выпуская Гарри из рук. Ребёнок лежал у неё на руках, смотрел на потолок, на стены, на странные картины, которые двигались, и не плакал. Только дышал ровно, спокойно, будто знал, что здесь ему ничего не угрожает.       — Что теперь? — спросил Римус, садясь напротив.       Эйприл посмотрела на Гарри. На его тёмные волосы — как у Джеймса. На зелёные глаза — как у Лили. На маленькие пальчики, которые сжимали край её кофты. На него — маленького, беззащитного, оставшегося без родителей.       — Теперь он будет жить здесь, — сказала она. — Со мной.       — А Дамблдор?       — Дамблдор может идти к Мордреду.       Римус усмехнулся. Впервые за три дня.       Гарри зевнул, прижался к ней и закрыл глаза. Эйприл смотрела на него и чувствовала, как внутри, под слоем боли и ненависти, прорастает что-то новое. Что-то, чему она пока не могла дать имя.       — Раз ты решила пока не умирать, — осторожно сказал Римус. — Может быть всё-таки поешь?       Эйприл вздохнула и откинулась на спинку кресла, чувствуя, как тяжёлая усталость разливается по всему телу. Боль по-прежнему никуда не делась. Она сидела внутри, под рёбрами, пульсировала в такт сердцу, напоминала о себе при каждом вдохе. Также как и желание отправиться на тот свет следом за братом. Иногда ей казалось, что это был бы самый лёгкий выход. Просто закрыть глаза и больше не открывать. Не чувствовать. Не помнить. Не ненавидеть.       Однако теперь ко всему прочему добавилась забота о Гарри.       Эйприл посмотрела на племянника, который сидел на полу гостиной, на ковре, и с любопытством разглядывал Ириса. Кот, почуяв новое существо в доме, настороженно замер в дверях, но не убегал. Гарри тянул к нему маленькие ручки, что-то лепетал на своём детском языке, и в его зелёных глазах не было ни капли страха. Только интерес.       Нужно было уберечь его от Дамблдора.       Эйприл не могла объяснить, откуда взялось это чувство. Просто где-то глубоко, под слоем отчаяния, зашевелилось что-то тревожное. Почему-то казалось, что Дамблдор страшно разозлится, когда узнает, что Гарри вернулся к своей тёте по отцовской линии. Эйприл знала, что он этого бы не хотел. Он говорил о магии крови, о защите, о том, что только у Петунии Гарри будет в безопасности. Но Петуния бросила его. Привезла сюда, как ненужную вещь, и ушла, даже не оглянувшись.       Значит, теперь Гарри будет здесь. С ней. С ними. И плевать, что думает Дамблдор. В конце-концов она обещала Лили, что позаботится о нем.       — Ладно уж, — сказала она, поднимаясь с кресла.       Эйприл из гостиной поплелась на кухню, предусмотрительно посадив Гарри на пол. Тот даже не заметил, что его оставили — он уже вовсю пытался дотянуться до Ириса, а кот, гордо задрав хвост, отступал ровно настолько, чтобы маленькие ручки не могли его достать. Гарри скорее всего не голодный. Петуния наверняка покормила его перед дорогой, да и вообще он выглядел сытым и ухоженным, несмотря на всё.       На кухне Римус уже разливал чай по кружкам, и на плите что-то аппетитно шипело. Обычное утро. Почти обычное. Если не считать того, что в гостиной, на ковре, сидел маленький мальчик с зелёными глазами, который только что потерял всех, кого мог бы назвать семьёй.       Аврора сидела на своём высоком стульчике, сосредоточенно размазывая кашу по тарелке. Увидев мать, она радостно заулыбалась, застучала ложкой по деревянной поверхности.       — Ма-ма! — воскликнула она, указывая на тарелку. — Ням-ням!       Эйприл подошла, потрепала дочь по тёмным волосам. Такие же непослушные, как у Сириуса. Как у неё самой. От этой мысли кольнуло в груди, но она отогнала её.       — Давай свой завтрак, — сказала она, усаживаясь за стол.       Римус поставил перед ней тарелку с яичницей, и она посмотрела на еду, чувствуя, как к горлу снова подступает тошнота. Но она заставила себя взять вилку. Она должна держаться хотя бы ради Гарри, который пару дней назад остался без родителей.       Завтрак прошёл почти в тишине. Аврора что-то бормотала себе под нос, стучала ложкой, иногда тыкала пальцем в сторону Римуса и говорила «дя-дя». Он кивал, улыбался, подливал ей сок. Обычное утро. Почти обычное.       Когда они закончили, Эйприл вышла в гостиную. Гарри сидел на том же месте, где она его оставила. Ирис, сдавшийся под натиском маленького человека, лежал рядом и позволял себя гладить. Кот довольно урчал, а Гарри, сосредоточенно нахмурившись, водил ладошкой по его пушистой спине.       Эйприл опустилась на пол рядом с ними, взяла Гарри на руки. Он не сопротивлялся, только посмотрел на неё своими зелёными глазами, а потом вдруг улыбнулся. Беззубой, широкой, младенческой улыбкой. И у Эйприл что-то оборвалось внутри.       — Ты будешь жить здесь, — сказала она ему тихо. — С нами. Я обещаю, что с тобой ничего не случится. Обещаю.       Гарри не понял её слов. Но он прижался к ней, уткнулся носом в плечо и зевнул. И в этом было столько доверия, столько беззащитности, что Эйприл почувствовала, как внутри, под слоем боли и ненависти, наконец прорастает что-то новое.       Не надежда. Пока не надежда. Глубо было думать, что она вернется к нормальной жизни так быстро.       Она закрыла глаза и прижала племянника к себе крепче.       Аврора, привлечённая новым звуком, показалась в дверях гостиной. Она с интересом уставилась на Гарри, наклонила голову набок, а потом подошла поближе и осторожно ткнула его пальцем в руку.       — Ма-ма? — спросила она, глядя на Эйприл. — Кто?       — Это Гарри, — ответила Эйприл. — Он теперь будет жить с нами. Вы уже виделись. Он твой двоюродный брат.       Аврора нахмурилась, обдумывая услышанное. Потом кивнула, будто приняла это как факт, и снова уставилась на Гарри. Тот, почуяв новый интерес, открыл глаза и посмотрел на девочку. Они уставились друг на друга — полуторагодовалая Аврора и годовалый Гарри. Два маленьких существа, которые ещё не понимали, что их жизни только что изменились навсегда.       Эйприл смотрела на них и чувствовала, как внутри, под слоем боли и усталости, разливается что-то тёплое. Слабое, едва заметное. Но живое.       — Дя-дя! — позвала Аврора, обернувшись к двери, где стоял Римус. — Смотри! Дядя!       Римус осторожно обогнул Эйприл и сел на корточки напротив.       — Здорово, — сказал он тихо. — Теперь вас двое.       Эйприл кивнула.       — Двое, — повторила она. — А скоро будет трое.       Она положила руку на живот. Там, внутри, росла ещё одна жизнь. Ребёнок предателя. Ребёнок, которого она не просила. Ребёнок, который, возможно, станет её единственным спасением.       — Справлюсь, — прошептала она. — Я ведь справлюсь?       Римус сжал её плечо.       — Справишься, — сказал он. — Мы все справимся.       Эйприл коротко улыбнулась. Впервые за последние несколько дней она почувствовала облегчение, хотя была уверена, что боль никогда не пройдет. Кажется все действительно могло стать лучше.