Пока ты рядом

      Похороны прошли быстро. Слишком быстро. Словно кто-то нажал на ускоренную перемотку, и Эйприл не успела даже осознать, что происходит — вот она просыпается, вот надевает чёрное платье, вот стоит на кладбище в Годриковой Впадине, а вот уже смотрит на два гроба, опускающихся в сырую землю под аккомпанемент тихих всхлипываний и шуршания дождя по зонтам. В какой-то момент она даже начала сомневаться в реальности происходящего. Казалось, что это всё — просто затянувшийся сон, тяжелый, вязкий, из которого она вот-вот вынырнет. Что она откроет глаза, выйдет из комнаты, и всё будет по-прежнему. Джеймс будет сидеть на кухне с Лили, Гарри будет возиться в гостиной с игрушками, а Сириус, обернувшись от окна, улыбнется своей кривой улыбкой и скажет: «Ну что, завтракать будем?»       Но она не просыпалась. И он не улыбался. Вместо этого она стояла на кладбище, мокром и сером, и смотрела, как земля поглощает последнее, что осталось от её брата.       Рядом с кладбищем, на небольшом холме, возвышался новый памятник. Эйприл заметила его ещё когда проходила мимо, и тогда у неё перехватило дыхание — настолько точной была работа. Мраморные фигуры Лили и Джеймса Поттеров, застывшие в вечной улыбке, держали на руках маленького Гарри — того самого Гарри, который, по убеждению всего волшебного мира, даровал им покой, победив Волан-де-Морта. Скульптура была почти живой: мягкие складки одежды, тонкие черты лиц, даже ветер, казалось, шевелил каменные волосы. Слишком правильная, слишком идеальная, слишком мёртвая, чтобы быть настоящей. Эйприл отвела глаза — на них смотреть было невыносимо. Она уставилась в землю под ногами. Сырая, чёрная, она прилипала к подошвам туфель, пахла гнилью и дождём, смешиваясь с запахом увядших цветов и мокрой травы. Где-то вдалеке каркали вороны, где-то плакала женщина. Кажется, мать Лили, которую привели насильно и которая теперь стояла у края толпы, вцепившись в плечо мужа, и тряслась от беззвучных рыданий. Эйприл не видела её лица — только эти плечи, сотрясающиеся от плача, и этот надрывный, безнадёжный звук, похожий на вой раненого зверя. Звук, который был так же страшен, как и зелёная вспышка в ту ночь.       Эйприл произнесла речь. Слова выходили сами собой, гладкие и сухие, будто их диктовал кто-то чужой. Она говорила о том, каким Джеймс был в детстве — каким озорным, каким смелым, каким верным другом. Говорила о том, как он любил Лили, как ждал Гарри, как мечтал научить сына летать на метле и играть в квиддич. Говорила о том, что они были хорошими людьми, добрыми, честными, достойными жить. Голос её был ровным и спокойным, и этот холодный, отстранённый тон пугал её саму больше, чем тишина, которая царила в гробу, когда она в последний раз смотрела на брата.       А потом она замолчала, потому что больше не могла говорить. В горле застрял ком, и если бы она произнесла ещё хоть слово, то разрыдалась бы на глазах у всех этих людей — у Дамблдора, у Макгонагалл, у Алисы и Фрэнка, у десятков незнакомых лиц, которые пришли сюда не из любви, а из чувства долга. Она знала это. Чувствовала это по взглядам, скользящим по её фигуре, по шёпоту, который не смолкал ни на секунду, по тем, кто стоял в стороне и не решался подойти. Она была женой предателя, матерью его детей, и даже смерть брата не могла стереть это клеймо.       Люди подходили к ней, сжимали её руки, говорили правильные слова. «Держитесь». «Они в лучшем месте». «Время лечит». Эйприл кивала, благодарила, смотрела в их лица — и чувствовала, как внутри поднимается глухая, беспомощная злость. Какое лучшее место? Джеймс был жив всего несколько дней назад. Он смеялся, обнимал её, говорил, что всё будет хорошо. А теперь его тело лежит там, внизу, в сырой земле, и никакое «лучшее место» не вернёт его обратно. А время… время не лечит. Оно просто делает боль привычной. Она знала это. Она уже теряла людей. Она уже хоронила. И с каждым разом становилось только больнее.       Рука Римуса лежала на её плече всё время, пока длилась церемония. Тёплая, надёжная, она была единственной ниточкой, связывающей её с реальностью. Он не говорил пустых слов, не давал глупых советов. Просто стоял рядом. И этого было достаточно. Больше чем достаточно.       А потом люди разошлись. Так всегда и бывает, подумала Эйприл, глядя на удаляющиеся фигуры. Люди сочувствуют ровно до тех пор, пока не заканчиваются похороны. Они плачут, обнимают, говорят правильные слова, а потом разворачиваются и идут по своим делам — у них есть работа, семьи, ужины, которые нужно готовить, книги, которые нужно читать, споры, которые нужно вести. А ты остаёшься стоять у свежей могилы и смотреть, как мир вокруг продолжает жить, не замечая, что для тебя он остановился.       — Не слушай их, — сказал Римус, когда Эйприл обернулась, услышав, как уходящие обсуждают её.       Две женщины в чёрных мантиях шли по аллее, не скрываясь. Они не понижали голоса, когда говорили о ней, будто она была не человеком, а экспонатом на выставке. «Она же жена предателя. Ей вообще стоило прийти? Что она здесь делает?» «И её дети. Тоже от предателя. Я слышала, она даже не пыталась доказать, что её муж невиновен. Просто сидела дома и ничего не делала». «А ей и не надо. Она знает, что он виноват. Просто пытается спасти свою репутацию». Эйприл смотрела им вслед, сжимая руки в кулаки так, что ногти впивались в ладони. Она хотела закричать им вслед, сказать, что они ничего не знают, что она потеряла брата, что она не знает, во что верить, что она просто пытается выжить. Но сил не было. Только пустота и горечь, разливающаяся по венам.       — Зачем они это делают? — спросила она, глядя на удаляющиеся фигуры. Голос её дрожал. — Зачем им говорить это сейчас? Здесь?       — Потому что им больше нечем заняться, — ответил Римус. Его голос был тихим, но в нём звучала такая усталость, что Эйприл на мгновение замерла. — У них нет горя, нет потерь, нет боли. Им нужно чувствовать себя лучше за счёт других. Не обращай внимания. — А если я не могу? — Тогда смотри на меня. Она повернулась к нему. Он стоял рядом — бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Его мантия промокла от дождя, волосы слиплись, на лице застыло выражение усталости и боли. Он тоже потерял друзей, он тоже страдал, но он молчал. Он был здесь. Он держался ради неё. И это было единственное, что удерживало её на плаву. — Я не знаю, как жить дальше, — сказала она, и голос её сорвался на шёпот. — Живи, — ответил он. — Каждый день. Как получится. Иногда плохо. Иногда чуть лучше. Но живи. — Это так просто? — Это очень сложно, — покачал он головой. — Но иначе нельзя. Эйприл посмотрела на могилу. На свежий холмик земли, на венки с белыми лилиями, на надгробный камень, на котором уже были вырезаны имена. Джеймс и Лили Поттер. Любимые муж и жена. Заботливые родители. Погибли 31 октября 1981 года. Теперь это было официально. Высечено в камне. Навсегда. На века. — Они ушли, — прошептала она. — А я осталась. — Да, — сказал Римус. — И ты должна жить за них. За Аврору. За Гарри. За тех, кто ещё здесь. Она кивнула. Сделала глубокий вдох, чувствуя, как холодный воздух наполняет лёгкие, как дождевые капли стекают по щекам, смешиваясь со слезами. Потом ещё один. — Поехали домой, — сказала она. — К детям. Римус взял её за руку. Его пальцы были тёплыми и сухими, и она сжала их, чувствуя, как внутри, где-то глубоко, теплится крошечная искра — не надежда, нет. Просто желание жить. Желание быть здесь. Для тех, кто остался. Для тех, кому она нужна. Они пошли прочь с кладбища, оставляя за спиной свежие могилы, чёрные венки и шёпот уходящих людей. Эйприл не оглядывалась. Она знала, что если обернётся, то не сможет уйти. Что останется там, на коленях, в грязи, и будет ждать, пока земля сомкнётся над ними, чтобы последовать за ними. Она знала это. И всё равно шла. Дождь стихал. Где-то вдалеке, за тяжёлыми тучами, пробивался первый луч солнца. Они ехали молча. Всю дорогу, от Годриковой Впадины до дома, Эйприл смотрела в окно и не произнесла ни слова. За мутным стеклом проплывали серые поля, унылые, залитые дождём деревья, крошечные деревушки с тусклыми огнями в окнах — мир продолжал своё равнодушное течение, будто не случилось ничего из ряда вон выходящего. Будто где-то там, позади, на мокром кладбище, не осталось свежей могилы с именем, высеченным в камне навечно. Римус тоже молчал — не пытался нарушить эту гнетущую тишину, не задавал вопросов, не предлагал чай или банальные слова утешения. Он просто вёл машину, изредка поглядывая на неё краем глаза, и молчал. И это молчание было единственным, что она могла вынести. Когда они подъехали к дому, Эйприл выбралась из машины, даже не взглянув на Римуса. Она не сняла мокрого плаща, не сбросила туфель, испачканных кладбищенской грязью, прилипшей к подошвам. Миновала гостиную, где тихо возились дети, прошла мимо Алисы и Фрэнка, которые, увидев её лицо, не решились заговорить. Молча поднялась по лестнице на второй этаж, вошла в спальню и закрыла за собой дверь. Она рухнула на кровать, не раздеваясь. Мокрый плащ противно холодил кожу, пропитывал влагой одежду, но ей было всё равно — она почти не чувствовала этого холода. Только пустоту. Бесконечную, ледяную, высасывающую все силы пустоту, которая разливалась внутри неё с каждым мгновением. Где-то внизу плакал Гарри. Где-то смеялась Аврора. Где-то Алиса тихо переговаривалась с Фрэнком, и голоса их доносились приглушённо, будто сквозь толщу воды. Эйприл не двигалась. Она просто лежала, уставившись в белёный потолок, на котором играли длинные тени от заходящего солнца. День медленно угасал, и вместе с ним угасала она. Где-то внутри, на самом дне сознания, теплилась мысль: если пролежать здесь достаточно долго, она просто исчезнет. Растворится в этой тишине. Перестанет существовать. И боль уйдёт вместе с ней. Она не знала, сколько прошло времени. Час? Два? Бесконечность? За окном стемнело, комната погрузилась в вязкий полумрак, когда дверь тихо скрипнула. — Эйприл, — голос Римуса прозвучал мягко, но настойчиво, словно он пытался достучаться до неё через плотную стену, которую она выстроила вокруг себя. — Вставай. Она не ответила. Даже не пошевелилась. — Эйприл, — повторил он, подходя ближе. Его шаги по скрипучим половицам звучали глухо, размеренно. — Ты не можешь просто лежать здесь вечно. Детям нужна мать. Ты нужна им. — Оставь меня, — тихо сказала она, не глядя на него. Голос прозвучал глухо, будто принадлежал не ей, а кому-то постороннему. — Не могу. Я и так позволил тебе слишком много. Она услышала, как он подошёл к кровати и остановился, глядя на неё сверху вниз. Эйприл продолжала смотреть в потолок. В углу комнаты висела тонкая паутина, почти незаметная в полумраке, и она бессмысленно разглядывала её, пытаясь не думать ни о чём. — Эйприл, — сказал он твёрже, настойчивее. — Пора перестать киснуть. Ты не можешь хоронить себя заживо. — Почему нет? — спросила она, и в голосе её впервые за весь день послышалась глухая злость. — Все, кого я любила, мертвы. Брат мёртв. Муж в Азкабане. Дети спят в соседней комнате и не знают, что их мать — развалина. Почему я не могу просто лежать здесь и ждать, пока всё закончится? — Потому что это не выход. — А что выход? Он не ответил. Вместо этого она услышала, как он шагнул к окну и отдёрнул плотную штору, впуская в комнату тусклый свет уличного фонаря. И вдруг замер. Наступила пауза — слишком долгая, слишком напряжённая. — Эйприл, — голос его изменился. В нём появилось что-то новое — страх. — Вставай. Срочно. Она медленно приподнялась на локте, всё ещё не до конца понимая, что происходит. Взгляд её был мутным, отстранённым. — Что? — Подойди к окну. Она неохотно поднялась с кровати, чувствуя, как затекли ноги, как мышцы ноют от долгого лежания. Подошла к нему, глядя на его лицо, которое в тусклом свете казалось бледным, почти серым. Римус смотрел в окно, и его глаза были широко раскрыты, зрачки расширены, в них отражался какой-то зловещий оранжевый свет. — Посмотри. Эйприл перевела взгляд за стекло. И в следующее мгновение ей показалось, что мир остановился. Дом горел. Огромное оранжевое пламя взметнулось к небу, пожирая стены и крышу, освещая сад зловещим, пульсирующим светом. Дым густыми чёрными клубами поднимался вверх, застилая звёзды, и в воздухе пахло гарью, горелым деревом и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, как запах сгоревшей магии. Где-то внизу, у самого крыльца, уже собирались люди. Соседи, которые выбежали на шум, кто-то в ночных рубашках, кто-то в пальто, накинутых наспех. Они кричали, размахивали руками, бегали с вёдрами, но пламя не унималось. Оно пожирало стены, лизало окна, пробиралось внутрь, и каждая секунда делала его только сильнее. — Нет, — прошептала Эйприл, не веря своим глазам. — Этого не может быть. Но это было. И в тот же момент, когда она осознала это, где-то внизу раздался пронзительный звон разбитого стекла. Резкий, ледяной, он пронзил тишину, как удар кинжала. А следом — детский плач. Гарри. Она узнала этот голос. Испуганный, громкий, надрывный — он доносился снизу, из гостиной, той самой, где она оставила детей, уходя в свою комнату. Он плакал, звал маму, и этот звук пронзил её сердце острее любого клинка. — Гарри! — закричала Эйприл, и в голосе её не было страха. Только ярость. Только отчаянная, слепая решимость. Она выбежала в коридор, не чувствуя ног, слетела по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Глаза слезились от дыма, который уже заполнил прихожую, в горле першило, лёгкие горели, но она не останавливалась. Где-то справа мелькнула Алиса с Авророй на руках — девочка плакала, но была цела. Где-то слева Римус пытался сбить пламя заклинанием, но оно не поддавалось. — Гарри! Я здесь! Я рядом! Она влетела в гостиную, но дверь была заблокирована. Там, за ней, что-то горело — мебель, ковёр, стены, — и дым валил из-под щели густым, удушающим облаком, от которого невозможно было дышать. Эйприл ударила плечом, но дверь даже не дрогнула. Ещё раз. Ещё. В глазах потемнело, в лёгких защипало, но она продолжала бить, чувствуя, как с каждым ударом внутри что-то ломается. — Гарри! Я здесь! Слышишь? Я здесь! В ответ — только плач. Испуганный, громкий, надрывный. И треск горящего дерева, который становился всё громче, всё ближе. Эйприл не думала. Не размышляла. Она просто выбросила руку вперёд, и из её ладони вырвался плотный, пульсирующий сгусток тёмной магии — липкий, живой, пропитанный отчаянием и яростью. Он ударил в дверь, и та разлетелась в щепки, обнажая гостиную, заполненную дымом и огнём. Языки пламени плясали на стенах, пожирали ковёр, лизали потолок, и воздух был тяжёлым, горячим, почти невыносимым для дыхания. Она влетела внутрь, не чувствуя жара, не замечая, как огонь обжигает её плащ, как дым разъедает глаза, заставляя их слезиться. Гарри сидел в углу, прижавшись спиной к стене, и плакал — громко, испуганно, надрывно. Маленькие ручки были вытянуты вперёд, будто он пытался защититься от пламени, и это зрелище разрывало сердце на части. Аврора металась рядом, пытаясь найти выход, её тёмные волосы разметались, глаза были широко раскрыты, но она не плакала — она смотрела на мать, и в этом взгляде застыл безмолвный, животный ужас. Эйприл схватила Гарри, прижала к груди, чувствуя, как маленькое тельце дрожит от страха, как его пальцы вцепились в её мантию. Второй рукой она подхватила Аврору, прижимая её к себе так крепко, что девочка пискнула, но не сопротивлялась. — Держись за меня, — прошептала Эйприл, и в голосе её не было страха. Только ярость. Только отчаянная, слепая решимость, которая приходит, когда терять уже нечего. Она выбежала из комнаты, прижимая детей, чувствуя, как жар обжигает спину, как дым разъедает лёгкие. Римус уже ждал у выхода — он пробил путь через огонь, сбивая пламя заклинаниями, расчищая дорогу. Его лицо было бледным, на лбу выступил пот, смешанный с сажей, но он не останавливался. Они вырвались наружу, и холодный ночной воздух ударил в лицо, обжёг лёгкие, заставил закашляться. Вкус свежего воздуха казался почти осязаемым после удушливого дыма. — Бежим! — крикнул Римус, схватив её за локоть. Они побежали. Прочь от горящего дома, прочь от огня, который уже пожирал крышу, вырываясь наружу длинными оранжевыми языками, освещая сад и небо зловещим, пульсирующим светом. Эйприл бежала, прижимая детей, чувствуя, как ноги вязнут в сырой траве, как ветер хлещет по лицу, как сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Где-то позади раздавались крики — грубые, злые голоса, полные ненависти и жажды мести. — Она вышла! Хватайте её! Не дайте уйти! Эйприл обернулась. В свете пожара она увидела фигуры — тёмные, быстрые, они приближались. Трое, четверо, она не могла разобрать. Мракоборцы. Или кто-то похуже. Она не знала. И не хотела знать. Достаточно было того, что они несли смерть на кончиках палочек. Они бежали по тропинке, ведущей к поместью Блэков. Ноги болели, лёгкие горели, но она не останавливалась. Римус бежал рядом, иногда оглядываясь, и в его глазах был страх — не за себя, за них. За неё. За детей, которых она держала в руках. И вдруг Эйприл остановилась. — Нет, — сказала она, и голос её прозвучал твёрдо, несмотря на то, что всё внутри дрожало. — Я не могу уйти. Римус резко обернулся, его глаза расширились. — Что? Ты с ума сошла? Они догонят нас! — Они не остановятся, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Если я уйду, они пойдут за мной. И за вами. Я должна остаться. Она протянула ему детей. Гарри плакал, тянул к ней маленькие ручки, его лицо было мокрым от слёз и сажи. Аврора молча смотрела на неё огромными, испуганными глазами, в которых застыло непонимание. — Возьми их, — сказала Эйприл, и голос её дрогнул. — Беги в поместье. — Эйприл, нет! — Римус схватил её за плечи, встряхнул, пытаясь достучаться. — Я не оставлю тебя! — Ты должен. Ради них. Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом, в котором было столько боли и решимости, что он не смог возразить. Он взял детей, прижал к себе, чувствуя, как они дрожат, как маленькие ручки вцепились в его мантию, как их дыхание сбивается от страха. — Я вернусь, — сказала она. — Обещаю. И развернулась. Римус побежал к поместью, и его шаги быстро затихли в ночной тишине. А она осталась стоять на дороге, одна, в темноте, освещённая лишь заревом горящего дома. Она слышала только своё дыхание и крики преследователей, которые становились всё ближе. Они появились через несколько минут. Трое в чёрных мантиях, с палочками наготове. Лица скрыты капюшонами, но она видела их глаза — холодные, жестокие, полные ненависти. Они окружили её, и их фигуры отбрасывали длинные, зловещие тени в свете пожара. — Эйприл Блэк, — сказал один из них, и голос его был сухим, почти равнодушным. — Ты думала, что сможешь сбежать? — Я никуда не бежала, — ответила она, сжимая палочку в руке. Её пальцы дрожали, но голос звучал ровно. — Я здесь. — Хорошо, — усмехнулся другой. — Ты заслужила это. Ты — жена предателя. Ты — мать его детей. Ты должна ответить за его грехи. — Мои дети ни в чём не виноваты, — сказала Эйприл, и её голос стал жёстче. — И я тоже. Они не слушали. Они подняли палочки, и в их глазах загорелся тот же холодный свет, что и в пламени, пожирающем её дом. Первый удар пришёлся в плечо — красная вспышка отбросила её на землю, и боль прожгла плечо, заставив зашипеть сквозь зубы. Она вскочила, выставив щит, но второй удар пробил его, отбросив назад. Третий — и она упала на колени, чувствуя, как боль разливается по всему телу, как сознание начинает туманиться. — Не сопротивляйся, — сказал один из них, приближаясь. — Смерть будет быстрой. Лёгкой. Эйприл смотрела в чёрное небо, где звезды казались тусклыми, почти невидимыми сквозь дым. Она думала о детях. О Гарри, который плакал. Об Авроре, которая молчала. О Римусе, который бежал, спасая их. О том, что она сделала правильный выбор. Она закрыла глаза. И в тот момент, когда она уже готовилась к смерти, что-то изменилось. Раздался резкий звук, вспышка зелёного света, и один из мракоборцев отлетел в сторону, ударившись о дерево и сполз вниз. Второй замер, пытаясь понять, что произошло, а третий уже поднимал палочку. Эйприл открыла глаза. Над ней стоял Регулус. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах была ярость — та самая, которую она никогда не видела в нём раньше. Холодная, беспощадная, почти безумная. — Жива? — спросил он, протягивая ей руку. — Жива, — выдохнула она, хватая его ладонь. — Тогда вставай. Он развернулся, и началось сражение. Регулус сражался яростно, безжалостно, как дикий зверь, загнанный в угол. Его движения были быстрыми, точными, каждое заклинание летело в цель, отражая удары, било в ответ. Он не давал мракоборцам ни секунды передышки, заставляя их отступать, и с каждым его движением они отступали всё дальше, теряя позиции. Один из них упал, второй покачнулся, третий пытался удерживать оборону, но его щит трещал под натиском. Регулус поднял палочку, готовый нанести последний удар. Его лицо было искажено злостью, в глазах горел холодный, ледяной свет, и в этот момент он был похож на того, кого она боялась. На того, кого ненавидела. На того, кто мог убить без колебаний. — Нет! — закричала Эйприл, поднимаясь на ноги. — Не надо! Регулус замер. Обернулся на неё. В его глазах мелькнуло удивление, смешанное с непониманием. — Что? — Не убивай его, — сказала она, и голос её дрожал, но в нём звучала твёрдая решимость. — Мы не такие. Мы не должны быть такими. Регулус смотрел на неё долгую, тяжёлую секунду. Потом опустил палочку, и напряжение в его плечах спало. — Убирайтесь, — сказал он мракоборцам, и голос его звучал как приговор. — И если я ещё раз увижу вас рядом с ней, я не остановлюсь. Убирайтесь. Мракоборцы поднялись с земли, с трудом держась на ногах, и исчезли в темноте, оставив после себя только запах дыма и страха. Эйприл стояла на дороге, тяжело дыша, чувствуя, как ноги подкашиваются, как в груди разливается холод. Горящий дом позади неё освещал ночь, отбрасывая длинные тени, и дым всё ещё поднимался к небу, смешиваясь с тучами. Регулус развернулся к ней и протянул руку. — Ты как? — Жива, — повторила она, принимая его руку. — Ты спас меня. — Ты бы сделала то же самое, — сказал он, и в его голосе не было гордости. Только усталость. — А теперь пошли. Надо найти твоих детей. Они пошли в сторону поместья, оставляя за спиной горящий дом и тишину, которая окутывала дорогу. Эйприл шла, чувствуя, как каждый шаг даётся с трудом, как боль пульсирует в плече, как в голове шумит от усталости. Но она шла. Ради них. Ради детей, которые ждали её. Ради тех, кому она была нужна. Они шли молча. Всю дорогу от горящего дома до массивных кованых ворот поместья Блэков Эйприл не произнесла ни слова — только смотрела прямо перед собой, механически переставляя ноги, и чувствовала, как с каждым шагом внутри неё что-то затвердевает. Боль в плече пульсировала, смешиваясь с глухой, тупой болью в груди, которая стала её спутницей последние недели. Но сейчас она не обращала на неё внимания. В голове билась одна мысль — одна, как заклинание, как мантра, которую она повторяла про себя снова и снова: «Я должна защитить их. Я должна защитить их любой ценой». Регулус шёл рядом, иногда поглядывая на неё, но не задавая вопросов. Его лицо было бледным, на щеке алела свежая царапина, волосы растрепались, но он не замедлял шага, готовый в любой момент снова схватиться за палочку. Дым от горящего дома тянулся за ними шлейфом, смешиваясь с ночным туманом, и где-то вдалеке всё ещё слышались крики — но теперь они были далёкими, почти нереальными. Когда они подошли к поместью, Эйприл остановилась у входа. Каменные стены, тёмные окна, массивная дверь с фамильным гербом — всё это выглядело таким же холодным и неприступным, как и всегда. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Мне нужно в сердце дома, — сказала она, и голос её звучал глухо, будто не её. — Одна. Регулус нахмурился, но не стал спорить. Он проводил её взглядом, когда она вошла внутрь, но не последовал за ней. Эйприл прошла через тёмный холл, мимо портретов, которые провожали её недовольными взглядами, мимо лестницы, ведущей наверх, в комнаты, где когда-то звучал смех, где она была счастлива. Сейчас там было пусто. Холодно. И тихо. Она спустилась в подвал. Там, в самом центре дома, под старыми каменными сводами, находилось сердце поместья — место, где когда-то давно, ещё при первых Блэках, была заложена защита. Там, на полу, была выбита старая руна, которую Вальбурга показывала ей однажды — небрежно, словно не придавая значения, но Эйприл запомнила. Она всегда запоминала такие вещи. Чувствовала, что они пригодятся. Она опустилась на колени перед руной, достала из кармана маленький нож, который носила с собой на всякий случай. Лезвие блеснуло в тусклом свете, и она, не раздумывая, провела им по ладони. Кровь потекла по коже, капая на каменный пол, на древние линии руны, и в тот же миг что-то изменилось. Воздух стал плотнее, тяжелее, будто сам дом вдохнул и затаил дыхание. Руна засветилась тусклым красным светом, и этот свет начал расползаться по стенам, по полу, проникая в каждую щель, в каждую трещину, заполняя собой всё пространство. Эйприл закрыла глаза и прошептала слова. Древние, почти забытые, которые Вальбурга когда-то произнесла в её присутствии — не для того, чтобы научить, а чтобы показать, какая сила течёт в их крови. Она не была уверена, что всё делает правильно, но чувствовала, как магия поднимается из глубин, отвечая на её зов, как дом просыпается, признавая в ней хозяйку. Когда она открыла глаза, свет уже погас. Но воздух в подвале стал другим — тяжёлым, защитным, почти живым. Защита была активирована. Теперь ни один Пожиратель, ни один мракоборец не сможет войти в поместье без её разрешения. Она поднялась на ноги, чувствуя, как кружится голова, и медленно пошла обратно — наверх, в холл, где её ждали. Когда она вышла из подвала, в холле уже слышались голоса. Римус стоял у камина, держа на руках Аврору и Гарри — они, кажется, наконец заснули, утомлённые страхом и бегством. Регулус стоял напротив, скрестив руки на груди, и смотрел на Римуса с плохо скрываемой злостью. — Ты должен был остаться с ней, — говорил Регулус, и голос его звучал холодно, почти ядовито. — Ты бросил её одну, чтобы она ждала смерти. — Я спасал её детей! — Римус говорил тихо, но в его голосе чувствовалось напряжение, как у натянутой струны. — Она сама так решила. Или ты предлагал мне бросить их и остаться с ней? — Ты бы мог сделать и то, и другое. Ты просто испугался. — Я испугался? — Римус усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Я видел, как она стоит в горящем доме, как держит детей, как выносит их из огня. А что делал ты? Сидел в своём поместье и ждал? — Я защищал свою семью. — От кого? От меня? Мы — твоя семья, или ты забыл? Регулус сделал шаг вперёд, и Эйприл почувствовала, как в воздухе повисла искра — ещё секунда, и они начнут драться. — Хватит, — сказала она, и голос её прозвучал громче, чем она ожидала. Оба мужчины замерли и обернулись к ней. Она стояла в дверях, бледная, с перевязанной ладонью, с глазами, в которых горел холодный, решительный огонь. — Мы не будем ссориться сейчас, — сказала она, глядя на них по очереди. — Вы оба сделали то, что должны были. Я выжила. Дети живы. Всё остальное не важно. Регулус открыл рот, чтобы что-то сказать, но она покачала головой. — Нет. Я не хочу слушать. Я устала. Я хочу увидеть детей. Хочу убедиться, что они в порядке. И хочу, чтобы вы оба прекратили это. Она подошла к Римусу и взяла Гарри из его рук. Ребёнок был тёплым и тяжёлым, он пах дымом и страхом, но он был жив. Он был с ней. — Я отнесу их наверх, — сказала она тихо. — И вы не будете ссориться. Ни здесь. Ни сегодня. Я понятно выразилась? Они оба молчали. Только Регулус отвернулся, пряча лицо в тени, а Римус кивнул — коротко, устало, понимающе. Эйприл поднялась по лестнице, держа на руках детей, и оставила их внизу, в темноте холла, где ссоры и злость остались позади. Она знала, что это не конец. Что завтра они снова будут спорить, обвинять друг друга, искать виноватых. Но сегодня — только тишина. И дети.