Пока ты рядом

      Из Святого Мунго Эйприл выписали на следующий день, когда точно убедились, что с девушкой и детьми всё в порядке. Целительница, пожилая женщина с добрыми, но усталыми глазами, долго водила палочкой над её животом, проверяла сердцебиение, магический фон, что-то записывала в толстую картонную папку и всё приговаривала: «Хорошо, хорошо, всё хорошо». Только после этого она подписала выписной лист и разрешила Эйприл покинуть больничное крыло.       Пожалуй, это были худшие сутки за последние недели её жизни. В Святом Мунго не было совершенно никаких занятий — ни книг, ни работы, чтобы занять руки, ни даже простой возможности выйти на улицу и подышать воздухом, не чувствуя на себе запаха целебных зелий и дезинфицирующих растворов. К концу дня она стала впадать в депрессию. Сама не знала почему. Может, повлияли слова Регулуса, который между делом обозвал её предательницей, ведь она так легко согласилась, что Сириус оказался виноват. Может, потому, что, оставшись одна в тишине палаты, она не могла отогнать воспоминания о той ночи — зелёные вспышки, детский крик, собственное бессилие перед человеком, который хотел её смерти. А может, Эйприл снова соскучилась по брату. Теперь она скучала по нему с периодичной частотой, и это совершенно ей не нравилось. Также как не нравилось то, что до сих пор не была назначена дата похорон. Маглы, пребывающие в смятении и уверенные, что произошло убийство, по-прежнему пытались найти хоть какой-то намёк на следы битвы. Но их не было. Магия скрыла всё, оставив только выжженную землю, чёрные проплешины на том месте, где когда-то стоял дом, да обугленные стены, которые никто не решался сносить.       Они аппарировали на порог дома — Римус держал Гарри на руках, Фрэнк нёс Аврору, а Алиса поддерживала Эйприл под локоть, потому что после больницы ноги у неё ещё подкашивались. День клонился к вечеру, солнце уже не грело, а только золотило верхушки деревьев, пробиваясь сквозь редкие облака. Сад выглядел заброшенным — трава выцвела, цветы на клумбах завяли, старый дуб у забора стоял голый, будто посреди зимы, хотя до холодов было ещё далеко. В воздухе пахло сыростью и приближающейся осенью, и этот запах почему-то напоминал Эйприл о похоронах. О всех тех похоронах, на которых она уже побывала. О тех, которые ещё предстояли.       — Мамочка, там дядя, — вдруг сказала Аврора, вырываясь из рук Фрэнка и показывая куда-то вперёд маленьким пальчиком.       Эйприл подняла голову и со странным неудовольствием осознала, что они пришли домой. Из больницы она рвалась, устав от белых стен, чужого запаха и бесконечных вопросов колдомедиков, но вот домой не хотела — и это было настоящей дилеммой. Слишком много воспоминаний. Слишком много тишины, которая давила на уши, напоминая о том, кого больше нет. Слишком много дверей, за которыми она ожидала увидеть Джеймса — живого, смеющегося, с вечно взлохмаченными волосами и палочкой, торчащей из кармана.       К тому же у дома, у самой калитки, стоял какой-то неизвестный молодой мужчина. Он слегка покачивался с пятки на носок, заложив руки в карманы брюк, и с недоумением смотрел на компанию волшебников, появившуюся из воздуха. На нём был тёмно-синий пиджак, надетый поверх простой белой рубашки, и чёрные брюки со стрелками — одежда, которую не сделаешь одной взмахом палочки. Он явно был не из их мира. И от этого становилось только тревожнее.       — Подержи детей здесь, — шепнула Блэк, решительно направляясь к незнакомцу.       Римус попытался удержать её за локоть — она почувствовала его пальцы, сжавшиеся на её руке, но мягко освободилась и двинулась вперёд, сокращая расстояние. Гранитная дорожка хрустела под ногами, где-то в кустах стрекотал кузнечик, и этот обычный, мирный звук казался почти издевательским в её состоянии. Машинально Эйприл залезла в карман мантии, чтобы нащупать волшебную палочку — старая привычка, выработанная годами войны, — но в кармане было пусто. Только пыль на пальцах. Палочка так и осталась лежать на кухне. Там, где она её бросила в ту страшную ночь, когда Снейп стоял на лестнице, а она загораживала собой детей.       — Миссис Блэк? — спросил мужчина сухим профессиональным тоном, и в его голосе не было сомнения. Он знал, к кому пришёл. — В девичестве Поттер?       На секунду Эйприл почудилось, что этот человек — полицейский, который, не имея никаких улик, пришёл добывать их у единственного родственника погибших. Она уже представила себе протоколы допросов, неудобные стулья, пристальные взгляды людей, которые не верят ни одному её слову, и холодные стены, такие же, как в морге.       — Допустим, — ответила она холодно, всем своим видом показывая, что разговаривать у неё нет настроения и на этот разговор она может выделить не больше десяти минут. Руки она скрестила на груди, плечи расправила, подбородок слегка приподняла — поза защиты, которая когда-то работала в школе, а теперь стала привычной. — А вы?       Мужчина отчего-то улыбнулся. Широко, искренне, будто они были старыми знакомыми, и эта улыбка осветила его неприметное лицо, сделав его почти красивым. В его глазах не было страха, не было подозрения — только радость узнавания, которую невозможно подделать.       — Не узнаёшь? — спросил он, раскинув руки в стороны так, словно собирался обнять её. — Ну же. Ты должна меня помнить.       Эйприл прищурилась, всматриваясь в его лицо. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем носили в их магическом мире, неприметная внешность, не самый дорогой, но добротный костюм. Он был примерно её ровесником — значит, мог оказаться старым другом, ещё из Годриковой Впадины, из той жизни, которую она оставила много лет назад.       — Не узнаешь? — обидчиво спросил он, и в его голосе послышались нотки детской обиды. — Вот и дружи с вами Поттерами. Всё детство провели вместе в Годриковой Впадине, лазая по деревьям, а ты меня не узнаёшь. Или пытаешься отгородиться, чтобы я тебе не заехал веткой по лицу, как ты мне пятнадцать лет назад?       Эйприл замерла, увидев шрам под левым глазом — тонкую белую полоску, которая осталась после того самого случая. Тогда, пятнадцать лет назад, она ловко перемахнула через ветки, а вот одному мальчишке по лицу прилетело так, что острый сук царапнул его щёку до крови. Пришлось накладывать швы. Джеймс потом полдня уговаривал его не рассказывать родителям, что это была затея Поттеров.       — Марти? — выдохнула она, не веря своим глазам. Имя вырвалось само собой, будто не она его произнесла, а кто-то внутри неё. — Марти? Чёрт, прости, пожалуйста. Сразу не узнала.       — Ну наконец-то, — усмехнулся он, опуская руки в карманы. — А я уж думал, совсем от городов отбилась, даже старых друзей не признаёшь.       Эйприл шагнула к нему и обняла. Крепко, по-настоящему, вцепившись пальцами в ткань его пиджака, будто пыталась вернуть ту жизнь, которая осталась в Годриковой Впадине много лет назад. Пиджак пах табаком и дешёвым одеколоном, и этот запах был таким обычным, таким человеческим, что у неё перехватило дыхание. Мартин обнял в ответ — его руки легли ей на спину, тёплые, живые, настоящие. И на несколько секунд ей стало легче. Будто она ненадолго вернулась в детство, где не было войны, смерти и предательства. Где брат был жив, а муж любил её. Где она была просто Эйприл Поттер, девчонкой из маленького городка, которая лазала по деревьям и не знала, что такое Авада Кедавра.       — Ты изменилась, — сказал он, отстраняясь, и окинул её оценивающим взглядом. — В лучшую сторону. Повзрослела, похорошела.       — Ты тоже, — ответила Эйприл, вытирая невесть откуда взявшиеся слёзы.       Она обернулась. Римус стоял в нескольких шагах от них, держа на руках Аврору и Гарри. Аврора уже вырывалась, тянула маленькие ручки к матери, что-то лепетала про «мама, иди сюда», важно надувала губы и хмурилась, копируя взрослых. Гарри, наоборот, сидел смирно, с любопытством разглядывая незнакомого дядю своими зелёными, такими Лилиными глазами.       — Эм, — Эйприл неосознанно заправила прядь волос за ухо — старый жест, который вылезал из неё в моменты волнения. — Римус, позволь представить. Это Мартин — наш с Джеймсом друг из Годриковой Впадины. Мартин, это Римус. Мой школьный друг. И крёстный моих детей, — добавила она, чтобы у Мартина не возникло лишних вопросов.       — Рад знакомству, — Мартин кивнул, но его взгляд уже скользнул к малышам. Он посмотрел на Гарри, потом на Аврору, потом снова на Гарри.       — А это… — начал было Римус, но Мартин его перебил.       — Это сын Лили и Джеймса? — спросил он тихо. В голосе его не было вопроса — было утверждение. Он и так знал ответ.       Эйприл кивнула, не в силах произнести ни слова.       — Он вылитый отец, — сказал Мартин, глядя на Гарри. — Те же волосы. Тот же разрез глаз. И Лилины глаза — зелёные. Я помню их. Помню, как она смотрела на него на свадьбе. Так, будто он был центром вселенной.       — Он и был, — прошептала Эйприл. — Он всегда был для неё центром.       Мартин вздохнул, провёл рукой по лицу и отвернулся, чтобы скрыть навернувшиеся слёзы.       — Пойдёмте в дом, — сказала Эйприл, чувствуя, как ноги подкашиваются от усталости. — Не стоять же нам на пороге.       Они расположились в гостиной — Эйприл опустилась в кресло, поджав под себя ноги, Римус сел на диван, устроив детей рядом с собой, Мартин примостился на краешек старого стула, который жалобно скрипнул под его весом. Аврора тут же сползла на пол и утащила Гарри к игрушкам, сваленным в углу. Фрэнк и Алиса задержались в прихожей, перешёптываясь, но в гостиную не заходили — чувствовали, что разговор предстоит не для чужих ушей.       — Зачем ты пришёл, Марти? — спросила Эйприл, глядя на него в упор. В её голосе не было тепла — только усталость и какая-то глухая, выматывающая настороженность.       Мартин помрачнел. Посмотрел на Римуса, потом снова на неё. Вздохнул.       — Я работаю в Годриковой Впадине, — сказал он тихо. — В морге. Проводил экспертизу над твоим братом и Лили.       Эйприл почувствовала, как внутри всё обрывается. Где-то в груди, там, где ещё совсем недавно было что-то живое, образовалась пустота. Захотелось встать и выбежать. Но она осталась сидеть, вцепившись в подлокотники кресла побелевшими пальцами.       — Экспертиза ничего не выявила, — продолжил Мартин профессиональным тоном, будто читал лекцию. Голос его был ровным, спокойным, и это спокойствие раздражало Эйприл до зубовного скрежета. — Всё выглядит так, будто это была естественная смерть. Но в таком раннем возрасте… Вам же двадцать один.       Эйприл едва не усмехнулась. Конечно, видимых следов повреждений не было. Их просто не могло быть. Авада Кедавра не оставляла следов — ни для маглов, ни для их приборов. Только мёртвое тело и пустой взгляд.       — Полиция тоже в тупике, — продолжал Мартин, не замечая её состояния или делая вид, что не замечает. — Улик нет. Свидетелей нет. Дело закрыли. В какой-то момент я подумывал заставить их продолжить расследование. Не мог твой брат умереть своей смертью в столь раннем возрасте. Но потом я подумал, что Джеймсу наверняка надоело лежать в холоде в одной из морозильных камер морга, и промолчал.       Эйприл закрыла глаза. Перед внутренним взором снова и снова всплывало лицо Джеймса — смеющееся, живое, с вечно поправляющими очки пальцами. Она почти слышала его голос: «При-и-ил, ну ты чего? Всё будет хорошо. Ты же знаешь, Поттеры не сдаются». Ей казалось, что если она откроет глаза, то увидит его — сидящим на подоконнике, жующим яблоко и улыбающимся своей дурацкой улыбкой.       Но она открыла глаза. И увидела только усталое лицо Мартина, бледные обои и серый свет за окном.       — Так можно проводить похороны? — спросил Римус, нарушая затянувшееся молчание. Его голос прозвучал глухо, будто он сам боялся ответа.       — Можно, — ответил Мартин. — Но для начала тела должен опознать близкий родственник.       Он повернулся к Эйприл и посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.       — Это ты, Эйприл.       — Нет, — сказала она сразу, даже не успев подумать.       — Что?       — Нет. Я не могу. Ты что, не понимаешь? Я не могу смотреть на них. Не могу.       Она встала, резко, едва не опрокинув кресло, и подошла к окну. За стеклом темнело, и она видела только собственное отражение — бледное, растерянное, с тёмными кругами под глазами. Чужая женщина.       — Мне нужно, — голос Мартина был мягким, но настойчивым. — Ты единственная, кто может это сделать. Их родителей нет. Сестра Лили отказалась. Других близких родственников тоже. Только ты, Эйприл.       — Я не могу, — повторила она, и голос её дрогнул. — Я не могу на них смотреть. Не могу видеть их мёртвыми. Они должны быть живыми. Джеймс должен сидеть сейчас на этом диване и спорить с Римусом о квиддиче, а Лили — на кухне, месить тесто и рассказывать, какой Гарри сегодня смешной. А их нет. И если я увижу их тела… если я коснусь их… тогда это станет правдой окончательно. А я не готова к этой правде.       Римус поднялся, подошёл к ней, положил руку на плечо.       — Эйприл, — тихо сказал он. — Она уже правда. И ты знаешь это. Сколько бы ты ни пряталась, сколько бы ни отказывалась — они мёртвы. И они заслуживают того, чтобы их похоронили по-человечески.       — Не читай мне нотации, — огрызнулась она, вырываясь.       — Я и не читаю. Просто говорю, что ты должна это сделать.       — А если я не поеду?       — Тогда их тела так и останутся там. В холоде. В темноте. Навсегда.       Эйприл закрыла глаза. Представила Джеймса — холодного, неподвижного, лежащего на металлическом столе. Представила Лили — с закрытыми глазами, с бескровными губами. И почувствовала, как внутри что-то ломается.       — Я ненавижу тебя, — прошептала она, обращаясь то ли к Римусу, то ли к Мартину, то ли к себе.       — Знаю, — ответил Римус. — Поехали.       — Детей я с собой не беру.       — Алиса и Фрэнк останутся с ними. А я поеду с тобой.       Эйприл открыла глаза. Посмотрела на него долгим, благодарным взглядом.       — Когда? — спросила она.       — Прямо сейчас, — сказал Мартин, поднимаясь. — Чем быстрее сделаем, тем быстрее всё закончится.       — Ничего не закончится, — покачала головой Эйприл. — Это никогда не закончится.       Она подошла к детям, присела на корточки, обняла Аврору и Гарри, поцеловала их в макушки. Аврора обхватила её за шею маленькими ручками, что-то залепетала про «мама, не уходи», и у Эйприл сжалось сердце. Гарри смотрел на неё своими зелёными глазами — точь-в-точь как Лили, — и улыбался, не понимая, что его мать никогда больше не возьмёт его на руки.       — Я скоро вернусь, — прошептала она. — Обещаю.       Фрэнк и Алиса уже вошли в гостиную, готовые остаться с детьми. Алиса обняла Эйприл, ничего не сказав, только сжала покрепче. Фрэнк молча кивнул.       — Поехали, — сказала Эйприл, выпрямляясь. — Пока я не передумала.       Они ехали втроём — Эйприл на переднем сиденье рядом с Мартином, Римус на заднем, молчаливый и напряжённый. Салон старого «форда» пах кожей, бензином и пылью, и этот запах почему-то успокаивал. Машина мягко покачивалась на ухабах, и Эйприл смотрела в окно, за которым проплывали поля, леса, маленькие деревушки — всё серое, холодное, какое-то ненастоящее, будто нарисованное акварелью по мокрой бумаге. Небо было низким, тяжёлым, и где-то на горизонте собирался дождь.       — Расскажи о себе, — попросила она, чтобы нарушить тишину. — Женился? Дети есть?       — Был женат, — ответил Мартин, не отрывая внимания от дороги. — Развёлся. Детей нет.       — Извини.       — Ничего, — он пожал плечами. — Не судьба, видимо. Она хотела, чтобы я бросил работу, переехал в город, начал новую жизнь. А я люблю Годрикову Впадину. Люблю свою работу. Не смог.       — Понимаю, — тихо сказала Эйприл. — Когда что-то любишь, трудно это бросить. Даже если надо.       — А ты? — спросил Мартин, переключая передачу. — Как вышла замуж? Кто он?       Эйприл замерла. Вопрос повис в воздухе — тяжёлый, неудобный, как мокрое одеяло, которое набросили на плечи.       — Мы сейчас не вместе, — ответила она, глядя в окно. — Давай не будем об этом.       — Хорошо, — Мартин не стал настаивать. — Тогда расскажи про детей. Аврора — твоя, это понятно. А Гарри… он остался у тебя?       — Да, — кивнула Эйприл. — Лили просила меня перед смертью. Сказала, чтобы я присматривала за ним. Я дала обещание. Не могу его нарушить.       Она замолчала. Всю оставшуюся дорогу они ехали молча.       Через полтора часа они въехали в Годрикову Впадину. Городок выглядел так же, как в детстве — маленькие домики с черепичными крышами, аккуратные палисадники, старая церковь на холме, знакомая до боли. Но теперь всё это казалось чужим, будто она видела эти места впервые, будто между ней и этим городом выросла невидимая стена.       Мартин припарковался у серого неприметного здания с табличкой «Морг». Здание было одноэтажным, с маленькими зарешеченными окнами и тяжёлой железной дверью, выкрашенной в тускло-зелёный цвет. Стены облупились, на крыше сидели вороны, и они смотрели на Эйприл чёрными бусинками глаз, будто знали, зачем она приехала.       — Мы на месте, — сказал Мартин, выключая двигатель.       Эйприл сидела, не двигаясь, и смотрела на эту дверь. Просто смотрела, чувствуя, как время тянется вязко, медленно, как патока.       — Я не могу, — прошептала она.       — Можешь, — сказал Римус, сжимая её руку.       — Нет. Не могу. Увези меня отсюда.       — Эйприл, — Мартин повернулся к ней, и в его глазах была такая боль, что ей стало стыдно. — Я понимаю, как тебе тяжело. Но если не ты, то кто? Они ждали две недели. Две недели в холоде. Две недели, пока ты собиралась с духом. Пора.       — Ты не понимаешь, — голос её дрожал. — Ты не понимаешь, что это значит — смотреть на мёртвого брата. На мёртвую Лили. Ты не знал её. Ты не знал их.       — А ты знала. И поэтому должна.       Эйприл закрыла глаза. Ей хотелось закричать. Или заплакать. Или ударить Мартина. Или просто исчезнуть.       — Пойдём, — тихо сказал Римус. — Я буду рядом.       Она открыла глаза, посмотрела на него долгим, благодарным взглядом.       — Хорошо, — выдохнула она. — Пойдём.       Она вышла из машины, и холодный ветер ударил в лицо. Моросил дождь — мелкий, противный, он оседал на лице, на плаще, на волосах, смешивался со слезами, которые она больше не пыталась прятать.       Мартин открыл дверь, и они вошли внутрь.       Коридор был длинным, выложенным белой кафельной плиткой, и их шаги гулко разносились по пустому помещению. Пахло дезинфекцией, формалином и чем-то холодным, металлическим, от чего у Эйприл свело желудок. Лампы дневного света горели слишком ярко, и этот свет резал глаза, заставлял щуриться.       — Сначала Лили, — сказал Мартин, останавливаясь перед одной из дверей. — Готова?       Эйприл кивнула. Дрожащей рукой взялась за холодную ручку и вошла. Лили лежала на металлическом столе, накрытая белой простынёй. Мартин осторожно откинул ткань, и Эйприл увидела её лицо — бледное, спокойное, почти живое. Рыжие волосы были убраны назад, глаза закрыты, губы сомкнуты. Она выглядела так, будто спала. Будто сейчас откроет глаза, зевнёт и скажет: «Прил, ты чего такая кислая? Пойдём чай пить».       — Это она, — сказала Эйприл, и голос её дрогнул. — Это Лили. Моя невестка. Мать Гарри.       Она отвернулась, прикрыла глаза, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Римус обнял её за плечи, прижал к себе, и она уткнулась лицом ему в грудь, позволяя себе эту минуту слабости.       — Всё хорошо, — шептал он. — Всё хорошо.       — Ничего не хорошо, — ответила она.       Мартин накрыл тело и вышел.       — Джеймс, — сказал он через пару минут, открывая вторую дверь.       Эйприл шагнула внутрь.       И замерла.       Джеймс лежал так же, как Лили — спокойный, бледный, почти живой. Тёмные волосы, знакомый разрез глаз, кривой нос, который он сломал в детстве, прыгая с крыши сарая. Он был таким красивым. Таким молодым. Таким мёртвым.       — Джеймс, — прошептала Эйприл, и ноги её подкосились.       Она упала на колени перед столом, вцепилась пальцами в холодную руку брата, прижалась лицом к его ладони. Кожа была твёрдой, холодной, неживой — совсем не такой, какой она была всего несколько недель назад, когда он обнимал её, смеялся, говорил: «Прил, ну ты чего? Всё будет хорошо».       — Прости, — завыла она, содрогаясь от рыданий. — Прости, Джеймс. Прости, что не уберегла. Прости, что не успела. Прости, что жива, а ты нет.       Она целовала его пальцы, гладила по волосам, не в силах остановиться. Слёзы текли по щекам, падали на простыню, на его руки, на холодный металл стола. Рядом кто-то стоял — Римус или Мартин, она не различала. Только чувствовала, как кто-то гладит её по спине, пытаясь успокоить.       — Я не знаю, как жить без тебя, — шептала она. — Ты был моей половинкой. Мы родились в один день. Мы должны были умереть в один день. Но ты ушёл, а я осталась. Прости меня.       Она не знала, сколько простояла так. Минуту? Час? Вечность? Когда слёзы кончились и осталась только пустота, она отстранилась, вытерла лицо тыльной стороной ладони и посмотрела на брата.       — Я люблю тебя, — сказала она, и голос её сорвался на шёпот, будто она боялась, что если произнесёт эти слова громче, то потеряет что-то важное. — Я всегда буду любить тебя.       Она ещё раз провела ладонью по холодным волосам брата, задержала пальцы на его щеке, такой знакомой и такой чужой теперь. Джеймс не ответил. Не улыбнулся. Не открыл глаза. Просто лежал, бледный и неподвижный, и это молчание было страшнее любых слов.       И вышла, не оглядываясь.       Потому что если бы она оглянулась, то не смогла бы уйти. Осталась бы там, на коленях, рядом с ним, пока кто-нибудь не пришёл бы закрывать морг на ночь.       На улице воздух ударил в лицо свежестью и холодом. Дождь уже не моросил — он лил, как из ведра, крупные тяжёлые капли барабанили по асфальту, по крыше машины, по её плечам, и она стояла под этим дождём и не чувствовала ничего. Только пустоту. Бесконечную, ледяную пустоту, которая разливалась внутри, заполняя каждую клеточку тела.       — Пойдём ко мне, — сказал Мартин, открывая дверцу машины. — Ты не в том состоянии, чтобы куда-то ехать. Отдохнёшь, придёшь в себя.       Эйприл хотела отказаться. Хотела сказать, что поедет домой, к детям, что не может здесь оставаться ни секунды. Но сил не было. Ни на что. Даже на то, чтобы открыть рот и произнести «нет». Она тупо смотрела на свои туфли, заляпанные грязью, и думала о том, что когда-то Лили подарила ей эти туфли. На день рождения. Тогда она смеялась и говорила, что Лили со своим вкусом вечно притащит что-то ужасное, но туфли оказались красивыми. Самыми красивыми в её жизни.       — Хорошо, — выдохнула она, сама не узнавая свой голос. Хриплый, чужой, будто принадлежащий кому-то другому. — Хорошо.       Дом Мартина оказался маленьким, уютным, с низкими потолками и старыми скрипучими половицами. Каждая доска, казалось, помнила чьи-то шаги и рассказывала о них тихим скрипом. В гостиной пахло деревом и сушёными травами — розмарином, мятой, лавандой, — и этот запах был таким мирным, таким домашним, что у Эйприл на мгновение защипало в носу. На подоконниках стояли глиняные горшки с цветами — герань, фиалки, какие-то вьющиеся растения, которые тянулись к свету своими зелёными усиками. На стенах висели фотографии — поля, леса, какие-то люди, которых Эйприл не знала, закаты и рассветы, пойманные объективом в самые красивые моменты. В углу потрескивал камин, живой огонь плясал на поленьях, отбрасывая на стены тёплые золотистые блики, и его тепло медленно пробиралось под промокшую одежду, согревало замёрзшие руки, заставляло кожу покалывать тысячами маленьких иголочек.       Эйприл опустилась в кресло, поджала под себя ноги, уставилась в огонь. Кресло было старым, продавленным, с вытертой обивкой, в которой угадывалась рука заботливой хозяйки — на локтях красовались аккуратные заплатки, на подушке лежала вязаная салфетка. Ей показалось, что она уже где-то видела это кресло. Может, в детстве, у кого-то из соседей? А может, просто показалось.       Римус сел рядом, на низкий пуфик, обтянутый выцветшим вельветом, взял её за руку. Его ладонь была тёплой и надёжной, и это было единственное, что удерживало её в реальности. Он ничего не говорил. Просто сидел, гладил её пальцы и смотрел на огонь вместе с ней.       — Хочешь чаю? — спросил Мартин, останавливаясь в дверях.       Эйприл подняла на него глаза. Он выглядел растерянным, будто не знал, как вести себя с человеком, который только что стоял на коленях перед трупом брата.       — Да, — ответила она, хотя не была уверена, что вообще хочет пить. Но что-то сказать было нужно. Молчание давило. — С молоком. И сахаром.       Мартин кивнул и вышел. Эйприл услышала, как он гремит посудой, ставит чайник, открывает шкафчики, и эти обычные звуки были такими… нормальными. Такими человеческими. Будто ничего не случилось. Будто Джеймс всё ещё жив, и Лили печёт пироги на кухне, и мир не рухнул в одночасье.       — Рим, — позвала она тихо.       — М?       — Он выглядел… спокойным. Джеймс. Как будто спал. Я думала, что мёртвые выглядят страшно.       — Иногда — да, — ответил Римус. — Но не всегда. Иногда смерть приходит тихо. И оставляет после себя покой.       — Покой, — горько усмехнулась Эйприл. — Какое красивое слово. Для мёртвых. А для живых?       — Для живых есть боль, — сказал Римус. — И надежда.       — Надежда на что?       — На то, что однажды станет легче.       Она хотела ответить — резко, зло, — но в этот момент из кухни вышла женщина.       Высокая, темноволосая, с добрыми карими глазами и знакомыми чертами лица, которые Эйприл никак не могла узнать. Она держала в руках поднос с чашками и заварным чайником, и от неё пахло ванилью и выпечкой.       — Эйприл? — спросила женщина, и голос её дрогнул. — Эйприл Поттер?       Эйприл вгляделась в её лицо. В эти мягкие черты, в родинку над верхней губой, в разрез глаз — такой знакомый, такой родной.       — Мэри? — выдохнула она, не веря себе. — Мэри Макдональд?       — Теперь Макдональд-Уилсон, — поправила Мэри, ставя поднос на журнальный столик. — Я вышла замуж. За магла, — добавила она, будто извиняясь, и в её голосе послышалась лёгкая грусть. — Знаю, что обещала отказаться от магии, но… не получилось. Не смогла.       Она опустилась в кресло напротив, и Эйприл вдруг заметила, что Мэри изменилась. Не внешне — внешне она осталась прежней, только волосы стали длиннее да под глазами залегли мягкие тени. Изменилось что-то другое. Взгляд стал спокойнее, движения мягче. Она выглядела… умиротворённой. Словно наконец нашла то место, где ей было хорошо.       — Я думала, ты отказалась от магии, — сказала Эйприл. — Ты говорила, что ненавидишь её. Что после того, что случилось… после Пожирателей… ты не хочешь иметь с ней ничего общего.       — Говорила, — кивнула Мэри, и в её глазах мелькнула тень той боли, которую она, казалось, уже забыла. — И ненавидела. Долго. Но магия — это не то, от чего можно отказаться, как от старой одежды. Она во мне. В моей крови. В каждом вздохе. Я могу не пользоваться палочкой, могу не произносить заклинаний, но магия останется. Всегда.       — И ты не пользуешься?       — Почти никогда. Иногда — для детей. У меня двое, — она улыбнулась. — Марти не против. Он знает, кто я такая. Любит меня такой.       Эйприл смотрела на неё и чувствовала странную зависть. Не злую, нет. Светлую. Мэри нашла своё счастье. В этом маленьком доме, с этим маглом, с этими цветами на подоконниках и сушёными травами в шкафах. Без войны. Без смерти. Без предательства.       — Как ты здесь оказалась? — спросила Эйприл, хотя ответ уже знала.       — Мартин — мой муж, — ответила Мэри, беря её за руку. Её ладони были тёплыми, сухими, пахли мылом и чем-то сладким. — Я переехала сюда после свадьбы. Не знала, что ты тоже здесь. Не знала, что случилось с Джеймсом и Лили, пока Мартин не рассказал.       Голос её дрогнул.       — Мне так жаль, Эйприл. Мне так жаль.       — Не надо, — покачала головой Эйприл. — Не надо жалеть. Я устала, когда меня жалеют. Каждый встречный смотрит так, будто я уже умерла.       — Тогда я не буду жалеть, — твёрдо сказала Мэри. — Но я хочу знать, что произошло. Расскажи. Всё.       — Зачем? — спросила Эйприл, отводя взгляд к огню. В камине догорало полено, и пламя лизало его последние секунды, будто прощаясь.       — Затем, что я была её подругой, — голос Мэри стал тише. — Затем, что я любила её. Лили. Она была для меня больше, чем просто однокурсница. Она была… семьёй. После того, как меня… после всего, что случилось… она не отвернулась. Многие отвернулись. А она нет. Она приходила. Сидела рядом. Молчала, когда я молчала. Говорила, когда я была готова слушать. Я обязана ей тем, что жива.       В комнате повисла тишина. Только камин потрескивал да за окном шумел дождь. Где-то далеко, за стенами этого уютного дома, текла обычная жизнь — вечерняя, спокойная, не ведающая о том, что где-то есть люди, которые потеряли всё.       — Сириус, — начала Эйприл, и голос её прозвучал глухо, будто она выдавливала из себя эти слова. — Сириус был Хранителем Тайны. Он предал их.       Мэри побелела. Пальцы её, сжимавшие ладонь Эйприл, дрогнули.       — Но я не верю в это, — продолжала Эйприл, и в голосе её появились твёрдые нотки. — Не могу поверить. Что-то здесь не так. Что-то не так с самого начала. Он не мог. Я знаю его. Я любила его. Он не способен на такое.       — Люди меняются, — тихо сказала Мэри.       — Не так. Не так быстро. И не так сильно. Что-то случилось той ночью. Что-то, чего я не понимаю.       — Ты думаешь, его подставили?       — Я не знаю, — покачала головой Эйприл. — Я просто чувствую, что это не конец. Что правда ещё где-то там. И я должна её найти.       Они замолчали. За окном дождь стих, и стало слышно, как где-то вдалеке лает собака, а где-то совсем рядом тикают часы.       — Я не знаю, кому верить, — прошептала Эйприл. — Я не знаю, что делать. Я просто… я просто не могу.       — Мы что-нибудь придумаем, — сказала Мэри, сжимая её руку. — Вместе.       Эйприл посмотрела на неё долгим, благодарным взглядом.       — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что ты есть.       Мэри улыбнулась. Просто, тепло, по-дружески.       — Всегда.       Они сидели у камина, и за окном медленно темнело, и дождь снова начинался, и снова затихал. А Эйприл всё говорила и говорила. О Сириусе. О Джеймсе. О Лили. О той ночи, когда всё рухнуло. О том, как Дамблдор забрал Гарри и отправил к магглам. О том, как Петуния привезла его обратно, и теперь он спит в соседней комнате, маленький, беззащитный, ничего не понимающий. О том, как она боится, что не сможет его защитить. О том, что внутри неё растёт новый ребёнок — от предателя, от человека, которого она когда-то любила, — и она не знает, как посмотрит на него, когда он родится.       Мэри слушала, не перебивая, и в её глазах стояли слёзы. Она не говорила пустых слов утешения, не обещала, что всё будет хорошо. Она просто была рядом. И этого было достаточно.       — Ты не одна, — сказала она, когда Эйприл замолчала. — Ты никогда не была одна.       Эйприл кивнула. Вытерла слёзы.       — Спасибо, — повторила она. — Правда. Спасибо.       Мэри улыбнулась.       — Всегда, — сказала она. — Всегда, Эйприл.       Камин догорал, и в его свете лица сидящих казались мягкими, почти нереальными. За окном начался новый день. Или уже заканчивалась ночь. Эйприл не знала. И не хотела знать. Потому что где-то там, за пределами этого уютного дома, её ждала война. Ждали дети. Ждала жизнь.       А здесь, сейчас, был только покой. И две женщины, которых связывала любовь к той, кого больше не было.