le dégel

Удар не хлёсткий, не обжигающий — не знакомая пощечина тонкой ладонью. Тупой и резкий, костью о кость. Мир накреняется вбок, дребезжит калейдоскопной мозаикой и мутнеет на пару секунд, прежде чем снова собраться во что-то привычное. Скула саднит, пульсирует вбирамой в место удара кровью. Пара часов и нальётся в неаккуратный лиловый синяк, прямо как у того пропитого джентльмена, что Антон сегодня встретил у мусорки.  Он рефлекторно подносит ладонь к лицу, чувствует жар под ледяными подушечками пальцев. Кожа цела. Как до этого дошло? До какой-то варварской дикости с рукоприкладством. Побрацкий не отличается ни развитым словарным запасом, ни скоростью мыслительной реакции, ни желанием разбираться, как цивилизованные люди. По морде съездить, если что-то не по его — способ явно чуть ли не с молоком матери впитанный на солнечных сочинских улицах. И всё же, Антон не был готов. Как до этого дошло? Словесная полемика, переросшая в базарную склоку на повышенных тонах. Сколько раз имя Олега упомянуто всуе — не сосчитать. Побрацкий явно был за живое задет, стоило упомянуть, что не так уж и велика была роль Душнова в Дипломаторской деятельности. Вздыбил загривок, ощерил клыки. Начал ядом плеваться, завел знакомую шарманку про «Я знал его лучше, чем ты можешь себе представить!» — откуда бы?  Антона не трогало. Почти. Его задевать не за что — живого внутри давно нет. Живому — живое, мёртвому — мёртвое. Мёртвому Антону — мёртвая могильная земля и индевеющие на морозе нежные лепестки гортензий — тоже мёртвых. Живой Побрацкий дышит яростью, о его гневом кипящую кровь можно обжечься. И Антона вдруг тянет туда. В живое.  Он улыбается уголком рта, ощутив то, от чего давно отвык. Сердце сначала трепыхнулось неосторожно, стукнуло предупредительно, и по ледовой глади пошла трещина.  — Хули лыбишься? Мало получил? Так я ещё отсыплю! Псам нужны только две вещи: зубы и верность. Побрацкий своим тявканьем показывает сразу и то, и другое, являя свою суть. Таких бы на цепь. — Отсыпь, — и та же улыбка едва заметной тенью. Дважды просить не нужно. В этот раз неаккуратно прилетает в висок, и Антон, уже готовый, уже выжидающий, специально не закрывается от удара. Руки рефлекторно дергаются, чтобы защититься, но он прижимает их по швам, по-солдатски вытянувшись.  Букеты не искупают вины. Как не искупают церковные свечи, как не искупают слёзы, как не искупает своя смерть наживую. Всё, что он получал — носовые платки, похлопывания по спине, «соболезную», «держись» и «мне жаль». Он купал себя в этой жалости сам, потому что оставаться всегда страшнее, чем уходить. Он никогда не получал по заслугам.  — Ещё. Голос свой слышит словно бы со стороны. Это тот самый, внутренний, смог наконец обрести себя, вырвавшись наружу. Дмитрий смотрит непонимающе, презрение во взгляде на мгновение меняя на смятение. А потом что-то в нём, эти доли секунды боровшееся, побеждает, и он тренированным цепным псом набрасывается снова — в это раз целится в центр. Что-то хрустит — это трескается лёд.  Кровь из разбитого носа брызгает на лацканы пальто, солью заливается в рот. Пятна на ткани — розовые лепестки. Первые цветы на его прижизненной могиле. Антон некрасиво — мама бы не гордилась — сплевывает на тротуар, обнажает окровавленные зубы в улыбке. — Ещё, Дим. — Ёбнулся? Пожалуй, выражаясь его языком — да. Абсолютно точно да. Но Антону больше нравится «le dégel». — Ещё раз ударь. Хлестнуть командой, подчинить голосом. С собаками только так. У Антона овчарка была, он помнит.  Смятение в зелёных глазах вытесняет гнев. Побрацкий делает шаг назад, поджимает хвост, потирает ушибленные костяшки. Антон наступает вперед — след в след. Каплями крови метит и сокращает расстояние между. — Ещё. Раз. Ударь. Он бьёт. Ещё раз, потом ещё раз, беспорядочно и явно потерявшись — команды выполняются безотчетно, без понимания причин, просто потому что так надо. Бьёт, пока не стираются до розового глянца костяшки, пока последняя капля ярости не испаряется, знаменуя торжество им самим установленной справедливости. Лопнувшими губами и прикушенным языком гнили больше не произнесешь, памяти не оскорбишь.  Диме кажется — он выбил одну дурь, а другую нечаянно занёс. Диме кажется — Антон сошел с ума. Диме страшно, до дрожащих поджилок страшно от крови на своих руках и от ликования в золотых глазах.  Во рту колко и солоно, щеки изнутри стерлись о на счастье оставшиеся целыми зубы. Один вот не остался — Антон сплевывает под ноги нижнюю, кажется, шестёрку, на автомате прикидывает, во сколько обойдется имплант. Захаркивает его кровью сверху, чтобы не сбивал с толку своей вырвиглазной белизной. — Ты… ты с ума сошел? Чё, блять, с тобой такое? Зелёный — красивый цвет. С жизнью обычно ассоциируют, со здоровьем. Ожившая природа, сочная листва, неоновые аптечные кресты. Неизбежность, с которой жизнь побеждает смерть: мшистой мягкостью на животных трупах, нежными ростками вкруг надгробных плит.  В Диме много жизни. В каждом жесте, в каждом взгляде. Суетливость и стремление, неровный бег сердечного ритма, порывистость и… чувство. Так ли горячо было сердце Данко? Кто из них кому ещё должен завидовать. — Блять, не молчи. Я щас скорую вызову! И ментам сам сдамся!  Он — разбитое сердце Джека, который хотел уничтожить что-то красивое. А уничтожил мёртвое. Антон предупреждающе поднимает руку — не надо, нельзя. Умные собаки понимают и жесты. Дима — умный. — Антон, прости, я… — Помолчи, — шёпотом, чтобы не булькать кровью в глотке. Шёпотом, потому что ещё не привык к новому — старому, заново обретённому — себе. Вина стирается кровью. Не искупается. Закрашивается красным, чтобы всегда помнить, но больше не носить в себе. — Да какого хера с тобой случилось?! — отчаянный щенячий скулеж, хвост виновато метёт по дорожной пыли. Антон чинно утирается вмиг заалевшим носовым платком. Улыбается широко и впервые за долгое время искренне.  — Ледоход.