Кризис Майка Уилера

Если хорошенько подумать, если до конца углубиться в ситуацию, все это было предельно очевидно. У Майка руки чесались проломить себе черепушку от собственной тупости. Ну вот как он не понял этого раньше? Как мог не заметить? Это же было… очевидно. Как после такого Майк вообще смел надеяться, что еще не все потеряно? Он оказался куда более хреновым другом, чем предполагал. Уиллу не просто не нравились девочки. Уиллу нравились мальчики. Он любил мальчиков. А точнее — одного конкретного. Конкретного идиота. Придурка. И слепого остолопа. Божья усмешка (если тот все же был), вселенская шутка, ирония жизни — называйте как угодно. Уилл — самый светлый и чуткий мальчик на свете — умудрился полюбить кретина с полным отсутствием навыков мыслительных процессов. Нет, это определенно грело сердце, заставляя его трепыхаться в грудной клетке, будто она мала. Будто само по себе осознание любви Уилла казалось настолько велико, что не умещалось в его хилой коморке, будто любовь Уилла не имела права быть заключенной в какие бы то ни было рамки. Это было благословение — осознавать, принимать тот факт, что такой невероятный человек, как Уилл Байерс мог испытывать самое нежное, трепетное и чистое чувство к нему. К кретину Майку Уиллеру — плохому парню и паршивому другу. Разве Майк заслуживал любви — и не от кого-то там, а от Уилла? Что за всю жизнь мог сделать Майк, чтобы заслужить это? Разве было возможно, чтобы у Уилла нашлась причина полюбить его? Писать ему картины, поддерживать и смотреть самыми глубокими глазами, в которых плескалось целое море — нет, океан — заботы. Как могло уложиться в голове это простое и одновременно сложное осознание? Если Майк — стоило только подумать и вспомнить — совершал так много вещей, которые теперь, когда все карты открыты, казались не просто ужасными, а катастрофическими. Чего стоит их первая ссора. Не глупая безобидная перепалка, которых и них практически никогда не случалась, а едкая, злая и выжигающая внутренности — разъедающая слизистую — потому что Майк помнил, как тогда дрогнуло чужое лицо, как в океанах, обрамленных ресницами, заплескалась боль. Тогда, летом восемьдесят пятого, Майк ослеп. Он настолько погряз в своих первых, дурманящих отношениях — в этом фальшивом ощущении «взрослости», которое на поверку оказалось полной чушью. Ведь именно он, а не Уилл, продолжил «играть в подвале» после отъезда Байерсов. Именно он, а не Эл инфантильно бредил о трех водопадах и возможности просто пережить все с ними случившееся, будто и не бывало. Поэтому — да, Уилл был абсолютно прав, когда разозлился из-за того, что Майк разрушал их компанию из-за «тупых девчонок». Был прав в своем желании просто оставаться в безопасности привычных стен подвала среди друзей, и чувствовать хоть какой-то контроль над собственной жизнью. После того, как у него буквально отнял его Разрушитель разума. После того, как он едва не лишился жизни — снова. Уилл был прав. И Уилл заслуживал нормального «детства», которое у него забирали из раза в раз. А Майк вместо того, чтобы дать ему возможность этого шаткого покоя и тихой стабильности — перекрутил его внутренности. Заставил его подумать — поверить, — что человеку, который был ближе всех, он не важен таким, какой есть. Майк не просто заставил его чувствовать себя ненужным и покинутым, глупым и «застрявшим в играх» — он, сам того не зная, вынудил Уилла увидеть себя «глазами Майка». Это был фальшивый взгляд. Потому что, чтобы в нем не разглядел Уилл, — это было неправдой. Но Майк был полным кретином, а Уилл — уязвимым, хрупким мальчиком. Мальчиком, на чье оправданное раздражение Майк выплюнул свою невероятно высокоинтеллектуальную фразу о том, что он не виноват, что Уиллу не нравятся девушки. Начнем с того, что он не имел в виду именно это. Майк, в целом, даже сейчас не мог понять, почему сказал то, что сказал. Это было настолько не в тему, но, как оказалось, попало ровно в цель. Цель, в которую Майк никогда не хотел целиться. А продолжим, пожалуй, тем, что виноватым Майк все же был. Потому что Уиллу не нравились девочки именно из-за него. Может и звучало эгоцентрично, но ведь именно он стал для того мостом к осознанию чего-то «страшного» о себе. Сердце болезненно сжималось от осознания, как глубоко это ранило Уилла — особенно если уже тогда он был влюблен в Майка. Он даже разрушил Замок Байерсов, который долгие годы был его крепостью. А главное — был его спасением в ту страшную неделю, проведенную в Изнанке. Уилл всего лишь хотел играть в ДНД, хватаясь за украденный Истязателем разума год, и бережно хранить под сердцем самое искреннее чувство. К Майку. Чувство, которое он пронес через столько лет. И которым он раз за разом делился, не прося ничего взамен. Только отдавая и подталкивая Майка вперед по дороге жизни, покорно оставаясь позади. Раз за разом сталкиваясь с отвержением, которого сам Майк вовсе не желал. Не хотел того игнорирования почти в год, причины которого Майку и самому было сложно объяснить, но он правда поставил цель докопаться до истины. Не хотел вызвать того взгляда. Боже. Майк рвано выдохнул, шестеренки в голове крутились быстрее, чем он мог вынести. Голова пухла, а глаза жгло от напряжения, которое он изо всех сил держал, стискивая зубы, чтобы не поддаться удушающей волне эмоций. Неужели он правда был настолько глуп и слеп? Или он просто боялся все это увидеть? Игнорировал факты, притворяясь, словно ему сделали вынужденную лоботомию? Потому что, ну почему он не замечал всего, что происходило между ними с Уиллом все эти годы? Это же было очевидно. Лежало на поверхности. Все это время. Начиная с той злополучной картины, которую никак не могла просить написать Эл. Точно не та Эл, которая считала «днд» инфантильным, не имеющим ничего общего с реальностью, и открыто проговаривающая это словами. «Это не одна из твоих кампаний, Майк. Ты не можешь просто взять и написать финал». Он мог понять еще тогда, по ее выражению лица и голосу: она бы не заказала у Уилла такую картину. Потому что как Майк не понимал ее, так и она до конца не понимала Майка —абсолютного, непроходимого придурка. Заканчивая тем затаившимся дыханием, застывшей полукривой улыбкой и взглядом. Ну, как он не заметил, каким взглядом Уилл тогда смотрел на него? Как замерло все его естество в окружении алых молний и непроглядной тьмы. Майку не нужно было закрывать глаза, чтобы мозг смог подкинуть это видение. Вовсе нет. Он кожей чувствовал воцарившуюся на той проклятой вышке тишину, ощущал этот мажущий по венам взгляд Уилла. Надежда. Быть может, Уилл тогда впервые понадеялся. Впервые позволил себе робкую мысль: «а что, если?». Но Майк сказал ему ровно то, что сказал. Он еще не был до конца уверен, почему в очередной раз тогда упомянул это. Почему маниакально тянуло каждый раз проговаривать: они друзья. Будто пытался убедить. Напомнить. Только вот… кому и что он так старательно пытался донести? Уиллу? Который и без того потянулся к нему тогда лишь с одной надеждой — что его признание ничего не меняет. Не меняло. Тогда оно, правда, ничего не меняло. Но к чему тогда была эта его пауза — заминка? Майк же не мог задуматься о том, чтобы сказать нечто иное, а в последнее мгновение, как и всегда, струсив, отложить это на «подумать» до лучших времен? Точно нет. Потому что, как бы ни жаждал тогда Уилл услышать от него совсем другие слова — это было тем, чего Майк никогда не мог ему сказать. Разве могло быть хуже? Разве могло так издевательски совпасть, что Уилл полюбил именно его? Того, кто больше всего желал Уиллу счастья, но не мог сделать его реальным, потому что был неспособен ответить взаимностью. Единственный человек на свете, который так безумно хотел, но не мог ничего сделать в угоду своей природе. Майк имел привычную ориентацию. Ему вроде как нравилось целоваться с Эл. Вернее — ему точно нравилось целоваться. Никаких «вроде как». В рассвете пубертата он только и думал о поцелуях и был счастлив, что у него была самая настоящая возможность заниматься любимым делом. Сейчас, конечно, за ту глупую озабоченность было чертовски стыдно. Но тогда в его крови бушевали гормоны. И желание близости. С Эл. С девушкой. Очевидно, ему нравились девушки. Ему нравилось целоваться с Эл. Но что, если только допустить мысль. Если немного пофантазировать. Если бы Уилл был девушкой… — Нет, — Майк нервно мотнул головой, чувствуя, как в легких мгновенно стало не хватать кислорода. — Это гомофобно. Определенно, услышь его предложение Уилл, то был бы оскорблен и до глубины души обижен. От одной мысли, что лучший друг сочтет его гомофобом, Майка бросало в холодный пот. Это было последнее, чего он хотел. Тем более он всю их дружбу ходил по этому тонкому льду, постоянно выпаливая глупости. Но исходные мысли — эта запретная фантазия — казалась слишком сладкой, слишком манящей, чтобы мозг мог так просто ее отпустить. Она стремительно въелась под кожу. И сознание, извернувшись, зашло с совершенно другой, слегка пугающей стороны. «А если бы я был девушкой?» Майк понятия не имел, каково это — быть девчонкой. Для него они все еще оставались существами с другой планеты, чей ход мыслей разгадать было сложно, а порой и вовсе невозможно. Но одно Майк знал ясно, как день в солнечной Калифорнии: Будь он сам девушкой, он бы совершенно точно хотел поцеловать Уилла. Просто потому, что это Уилл. Ну, то есть, это же легко понять, верно? Любой, кто хотя бы немного видел и знал его, согласился бы без раздумий. Уилл потрясающий, от и до, снаружи, и изнутри. Было бы в высшей степени странно не хотеть его поцеловать. Напротив, равнодушие к этим мягким губам и разгорячённым щекам — вот что было по-настоящему странным. Майк готов был дать руку на отсечение, что Лукас и Дастин на его месте рассуждали бы точно так же. Будь они все девчонками, Уилл бы точно стал их личным Роб ЛоуА, по которому они бы поголовно сходили с ума. И стоило Майку мысленно признаться себе в такой, казалось бы, простой истине, как все остальные мысли покинули его голову со стремительной скоростью. Не будь он парнем, он бы до трясучки мечтал поцеловать Уилла. Губы Уилла манили его, притягивали с какой-то необузданной, дикой, необъяснимой силой. Майк ведь уже умел целоваться — он мог стать для Уилла учителем. Или, что еще лучше… Если бы Майк родился девчонкой, он мог бы с самого начала целоваться только с Уиллом. С человеком, которого он знал всю жизнь, которого понимал с полуслова и который знал его самого лучше, чем кто-либо другой. И не было бы никакой Эл — по крайней мере, в том смысле, в котором она была. Эл нашла бы себе парня намного лучше Майка, а что до него самого… Господи, он бы с ума сходил от счастья быть девчонкой, которой досталась невероятная возможность быть с Уиллом. Они бы безвылазно сидели в его подвале и целовались в любую свободную секунду. Да, точно. Они бы вечно зависали там, внизу, а Карен не стала бы их тревожить. Раз уж она закрывала глаза на свиданки Нэнси, то и у Майка разворачивалась бы целая жизнь в подвале, полная поцелуев и объятий. С Уиллом. Да, будь Майк девчонкой, даже если они бы не учились целоваться с друг другом (хотя это было бы просто прекрасно), то Майк мог бы поцеловать Уилла вчера и стереть с его лица это рассеянное, пугливое выражение. Это было бы так просто и чертовски волнительно приблизиться к нему, оставляя между ними пару футов, почувствовать сорвавшееся дыхание на губах и сократить — уничтожить — расстояние между ними, наконец-то пробуя на вкус мягкость податливых губ. Майк бы сминал, терзал и сладко мучил чужие губы, пока собственное сердце стремительно рвалось к смерти от бешеного ритма. Майк бы целовал его до исступления, пока не погиб, потому что его слабая, трусливая сущность не выдержала бы этого — она и сейчас, просто от разогнавшейся с крутого склона фантазии буквально отчаянно билась за жизнь. Потому что — Майк повторит — губы Уилла имели странный магнетизм, который было сложно игнорировать. Они сводили его с ума. И откровенно говоря — теперь он это понимает, — он уже просто устал одергивать себя каждый раз (а это случалось буквально каждый раз) и не пялиться на губы Уилла. Губы, которые он бы точно хотел поцеловать, будь он девчонкой. А Уилл, получается, хотел поцеловать Майка, который девчонкой не был. Несостыковочка. Майк долго думал — думал о поцелуях Уилла; о его лице с россыпью пленительных созвездий из родинок, которые можно было проследить губами; о его глазах, дарящих покой, словно легкий бриз. И о чувствах — своих и чужих, — которые разрывали его душу на части и вызывали самый настоящий шторм, уничтожающий все живое. Он не мог отвести взгляда от него на партии. Уилл сидел тише воды и ниже травы, стараясь лишний раз не касаться Майка и даже не смотреть в его сторону. Он внимательно изучал стол, собственные пальцы, нервно перебирающие дайсы, и фигурки — все то, что видел до этого сотни раз и наверняка мог бы с закрытыми глазами описать до мельчайших деталей. Уилл старательно избегал Майка. А Майк просто принимал это поведение, лишь молча пожимая плечами в ответ на вопросительные взгляды друзей, от которых никак не могло укрыться странное поведение парней. Прошла ровно неделя с их последней встречи, с их скрывающего маски разговора и — фактически — признания в чувствах. Все это время, когда Уиллу удавалось отвлечься от вечного прокручивания собственных слов в голове, он лихорадочно думал, как бы не слишком очевидно слиться с сегодняшней днд-сессии. И он бы точно сделал это — трусливо, поджав хвост, окружил бы Майка стройной ложью, если бы не Джонатан. Старший брат разрушил все планы, как неустойчивый карточный домик, прихватил его с утра с собой по делам. А под вечер просто привез к дому Уиллеров. Объясняться с Джонатаном было бы куда сложнее, нежели пойти и встретить «смерть» лицом к лицу. Но Майку об этом, конечно, знать было не суждено. Да и никакой смерти, как оказалось, не предвиделось. Между ними ничего не изменилось. Майк все также увлеченно вел сюжет, отыгрывал НПС и вот теперь — ободряюще сжимал его руку под столом, когда речь зашла о выборе колледжа: — Все нормально, Уилл. Я пока тоже не решил, куда буду поступать. Уилл впервые за вечер посмотрел на него. И, кажется, впервые за всю эту бесконечную, вымотавшую душу неделю наконец-то выдохнул. Все было в порядке. Они были в порядке. И, возможно, Уилл зря места не находил все эти дни, изводя себя паникой. Его друг временами бывал потрясающим, непробиваемым тугодумом. Может, он и не понял вовсе, что человек которого так отчаянно и без остатка любил Уилл — это он сам. Но стоило Майку попросить его остаться после партии, как Уилл понял: ничего в порядке не было. Он слишком рано обрадовался легкому испугу и зря понадеялся на несостоятельность чужого ума. Уилл был слишком очевиден, когда бросался с головой с утеса, открывая то, что так долго и упорно сдерживал внутри — правду. Распрощавшись с друзьями, Майк наигранно беспечно плюхнулся на диван и уставился на Уилла. Того словно пригвоздили к полу посреди подвала. Можно было начать долгую речь о том, что Майк в курсе. О том, что Уилл был влюблен в него. Или — еще хуже. Что Уилл все еще любил его. И что это ничего между ними не меняло. Да, делало в разы сложнее. Да, заставляло мысли в голове крутиться в стократном режиме. Однако ничего не рушилось. Ничего не ломалось. Наоборот — они наконец-то переворачивали ту их главу, где между строк вечно крылись недомолвки. Теперь, на абсолютно чистом листе, сквозь огромный труд и тяжесть прошлого, они начинали писали что-то совершенно новое и искреннее. Что-то, чего оба наконец заслуживали. Именно поэтому Майк даже не стал просить его сесть рядом, а сразу, не позволяя сомнениям сковать их двоих, произнес: — Ты ведь не собираешься поступать в колледж? Для Уилла это был слишком неожиданный вопрос. Точнее — утверждение. Оно оглушило его то ли своим смыслом, то ли внезапной, нарушившей тишину громкостью. — Я еще не решил. — Нет, решил, — Майк просто знал это. Теперь, когда он наконец-то стал смотреть и видеть — он просто знал. Он безапелляционно качнул головой на открытый было в отрицание рот друга, и все же похлопал по дивану, приглашая сесть. Послышался тяжелый вздох. Уилл колебался несколько секунд — Майк был готов поклясться, что на этот раз хаотично жужжащий рой был плодом уже его мыслей, — прежде чем преодолеть разделяющее их расстояние. Старая обивка дивана просела под его весом. Майк тут же придвинулся к нему и крепко перехватил чуть прохладную ладонь. Он ощущал, как едва дрогнули чужие пальцы, как дернулся кадык в неловкой попытке сглотнуть неопределенность и буквально слышал, как рой становился все громче и громче. Уилл был по-странному очаровательным в почти накрывших с головой чувствах, и это вызывало в Майке благовейный трепет. На этот раз все будет иначе — он больше не позволит недосказанности и своей глупости разрушить их, он больше не допустит, чтобы Уилл плакал из-за него или считал, что Майк недостаточно дорожит им. Уилл — как бы ужасно это не звучало — всегда был первым человеком, о котором он думал и переживал. Так было всегда. Кто бы ни находился рядом, сколько бы она ни привлекала его внимание. Майк был обречен делать ее несчастной своими неправильными ориентирами. Ее и, как ни странно, Уилла. Но больше он не будет придурком для дорогих ему людей. Больше никогда. Может, он не сможет исправить ничего с ней, но он исправит все с Уиллом, даже если сначала ему придется слегка разбить его сердце — но это лучше, чем врать; лучше, чем скрываться. Майк принимает с самой чистой нежностью все чувства Уилла и будь его воля — он бы ответил взаимностью, окунулся в это с головой и сделал бы парня, сидящего рядом с ним самым счастливым и любимым. Но он не мог. Просто не так, как было нужно Уиллу. — Уилл, — он хотел, чтобы тот посмотрел на него, взглянул своими большими глазами и увидел все то, чего не мог произнести Майк. Принятие, дружбу, бережность и любовь. Майк всматривался в сидящего рядом парня, не отрываясь, жадно, будто пытался поймать и расшифровать каждое движение его мыслей. Поймать и, если то потребуется, развернуть в нужном направлении. Он сжал его ладонь сильнее. Столкнувшись взглядами на лице Уилла промелькнула целая буря эмоций — от паники до горького раскаяния, — в итоге сменившись покорным, беззащитным смирением. Уилл не видел, а Майк отчего-то не умел одними только глазами донести суть, хотя очень старался. И друг не давал ему возможности, раз за разом уводя взор куда-угодно лишь бы не на него, лишь бы не в эту распахнутую настежь душу. Но его рука все еще была в мягком хвате — он не пытался вызволить ее. А это значило, что он все еще вверял свое сердце в руки Майка. Он сделал это неосознанно, просто вновь затопившая его сердце нежность к Уиллу Байерсу и его светлым, чистым чувствам, которые тот только мог испытывать — взяла контроль над его пальцами. Движение — почти невесомое — сначала по костяшкам, после вычерчивающая едва различимые вены на чуть смуглой от лета коже. Это расслабляло — не его, а самого Уилла. Его дыхание выравнивалось с каждым новым прикосновением — кожа к коже, самый настоящий акт поклонения. — Уилл… На этот раз он столкнулся с другим — до этого неизвестным — взглядом: открытым и лопающимся мыльными пузырями на дне. Завораживающим. В голове коротнуло. Вот он — идеальный момент сказать все, что должен был; заверить в собственной преданности. Так много всего, что он должен был озвучить — не глазами, а наконец ртом. Но мысли в голове покидали его одна за другой — об их общем будущем: о Хоукинсе, дурацких колледжах — оставляя лишь одну. Она билась о черепную коробку, пульсировала в висках и требовала только одного: коснуться глубже, чем сейчас. И Майк отчаянно, из последних сил умолял ее подождать. И вообще не высовываться. Но раз за разом взгляд то и дело упрямо косил на чужие губы. Отчего сердце сжималось в предвкушении. Конечно, он не собирался целовать Уилла. Если никакой ошибки не было, то Уилл любил Майка и это было крайне неэтично: целовать его, сжимать эти губы под напором своих, пробовать их мягкость буквально на вкус и зарываться пятерней в эти пышные волосы. Всего этого до безумия хотелось попробовать. Одни мысли заставляли в предвкушении плясать все нутро. После недели раздумья, «а что, если» тормоза у Майка немного отказывали, как бы он ни старался привести себя в норму. «Это всего лишь Уилл. Твой лучший друг» — думал он. Но как Уилл мог быть «всего лишь»? Как человек, сидящий рядом с ним и смотрящий так открыто-доверительно, мог иметь хоть толику приуменьшения в тоне о себе. Картинки в голове всплывали такие красочные и горячие, что просто было жизненно необходимо проверить их в реальности. Это было такое осязаемое желание, такое понятное и такое неправильное. Такое сильное. Майк сильнее сжал ладонь Уилла и медленно выдохнул через рот. Он не собирался. Хотя чертовски хотел. Это было неправильно. Это было мерзко. Не сам поцелуй с Уиллом. Вовсе нет. Как он уже выяснил — поцелуй с Уиллом было всем чего он мог только желать. Если бы не был тем, кем он был. Он просто не мог. Не имел права. Предать чувства Уилла мимолетным (или нет) желанием, даже если оно словно бур вгрызалось в его внутренности. Он не мог снова предать Эл. Потому что уже знал это наверняка: он хотел поцеловать Уилла задолго до прошлой недели. Он хотел этого так давно, что это было просто безумием, почему его до сих пор не покарали небеса. Это было неправильно. Это было грязно и мерзко. Майк не мог так поступить. Эл бы никогда не простила его, узнай она о том, что Майк так отчаянно прятал в первую очередь от себя. Она бы никогда не сказала то, что сказала ему перед смертью, если бы только знала. Она бы возненавидела его. И была бы права. Майк не мог. Это было обычное подростковое желание нового, неизведанного, запретного. Это было от того — что это был Уилл. Он просто вызывал это жгучее нестерпимое желание под ребрами и зуд на губах, которые было сложно контролировать Но это не делало его геем, если вдруг кого-то беспокоило. Это делало его предателем — мерзким и грязным. Но не геем. Поцелуй с Уиллом ничего бы не изменил в нем. Сделал бы чуть счастливее — или ненавистнее. Но больше ничего не поменял. Он хотел бы поцеловать его — и это настоящее откровение. Не недели — всей его жизни. Он бы хотел поцеловать его еще там, в Калифорнии; и более того, перед переездом Байерсов, он хотел поцелуя вовсе не с Эл. — Мне нужно время, Майк. Майк растерянно моргнул, стараясь вдуматься в смысл сказанных шепотом слов. Он не понимал, для чего Уиллу могло понадобиться время. Взгляд самовольно снова упал ниже носа, прямо под яркой звездой созвездия. Уиллу точно следовало сказать что-то еще, и как можно скорее — пока Майк, как самый настоящий, жалкий, отчаянный чудак, не стал расписывать все прелести поцелуев и не ляпнул, что он, конечно же, подождет, когда Уилл будет готов. Забудьте о том, что это неправильно и нечестно. Если Уилл скажет, если Уилл попросит — он с ничтожной преданностью принесет голову врага к его ногам. Что значил один-единственный поцелуй? — Я не могу пойти в колледж. Ах, вот оно что. Майка перекручивало изнутри; ему в одно мгновение сделалось невыносимо тошно — от самого себя. Насколько малодушным он мог быть, когда дело касалось собственных низменных желаний. Вся бравада, все упорство в попытках быть хорошим другом и правильным парнем — все это ничто в сравнении с его позорной, ущербной натурой. Всего несколько секунд назад он был благородным и правильным — теперь же становилось тошно от собственной фальши. Он ведь прекрасно знал, что не имел права. Знал, что не имел права снова предавать Эл, перед которой и без того тащил неподъемный груз вечной, удушающей вины; признавать свою унизительную мелочность. Знал, что не может пойти на поводу у эгоистичных желаний и поцеловать Уилла, тогда как тот был или все еще влюблен в него. Поддаться искушению означало растоптать чувства, которые, наоборот, Майк обещал самому себе бережно хранить. Но грош цена была всем его праведным мыслям и выстроенным запретам. Стоило маленькой, непрошенной — но, кажется, вечно обитающей здесь — мысли проскочить в голове, как его догматы унизительно пали. Как мог он допустить эту мысль, тогда как она никогда не узнает. Тогда как Уилл никогда не сможет получить того, чего на самом деле хочет. Майк бы хотел добавить: «и того, чего заслуживает». Но Майк Уиллер просто не мог быть пределом чьих-то мечтаний. Майк Уиллер не стоил и мизинца Уилла Байерса, на самом-то деле. Хотя, если совсем начистоту, будь Майк другим, он бы расшибся в лепешку, но постарался стать лучшим. Таким, каким никогда не умел и не мог быть для нее. — Мне нужно время. Я должен был сказать тебе раньше. Еще тогда, когда ты предложил вместе поступать. Но мне так не хотелось, чтобы ты из-за меня тоже терял год, а то и несколько… — плотину под именем Уилл Байерс прорывало. Майку только и оставалось затолкать поглубже собственное малодушие. Он жадно впитывал каждое слово Уилла, которое было на вес золота. — Я не подал ни одного заявления и не подам. Понимаешь… мне правда нужно время. Я буквально все детство пробыл в самом эпицентре апокалипсиса, — Уилл виновато посмотрел на него и, слава богам, это был тот редкий случай, когда Майк — этот жалкий, ничтожный парень — не пялился на его губы. — Понимаю, — Майк собирал по крупицам остатки уплывающей адекватности. Он был нужен Уиллу прямо сейчас: как опора, как его лучший друг. Ему были необходимы поддержка и правильные слова — а вовсе не поцелуи. — Давай просто договоримся, что в следующий раз мы ничего не будем друг от друга скрывать. Опасный для его души договор. Души, которая уже просто захлебывалась в собственной грязи. Ничего не скрывать? Может, тогда прямо сейчас поделиться, что в последнее время в голове Майка только и живет одно-единственное желание, мирно соседствующее с подозрительно притихшей совестью? Но как же хорошо, что он сказал: «следующий раз». У его грешной души еще остался мимолетный шанс выторговать себе на одну вечность меньше в адском котле. Может, Майку действительно стоило сходить в церковь? Это уже не казалось такой уж безумной затеей. Может, если Бог и душа, на которую он так уповал в последнее время, действительно существуют — вдруг это поможет ему? Не спасет от ада, но хотя бы принесет облегчение? — Хорошо… — Уилл снова мучительно прикусил губу, и Майк мысленно взмолился к небесам, прося дать ему хотя бы грамм выдержки. — Прости, я правда должен был раньше сказать. — Ну, главное, что время еще есть, — небеса тому причиной или нет, но Майк в любом случае был благодарен за возможность снова мыслить ясно. Он нужен Уиллу. Это — его приоритет. — Куда ты собираешься поступать? Майк удивленно моргнул, кажется, почти окончательно выходя из транса. Он нужен Уиллу. — Время для того, чтобы подготовить мою маму к новости, что я не иду в колледж, — мягкая, осторожная улыбка тронула его губы. Как вообще Уилл мог подумать, что Майк променяет хотя бы один год — день — рядом с Уиллом на учебу? Или что-либо еще. — Да, нет, Майк! — Да, да, Уилл! Майк ведь делал это неосознанно. Правда же? Правда заключалась в том, что Майк потянулся вперед, ловко ловя вторую ладонь Уилла, и теперь крепко сжимал обе его руки в своих. И это было так чудесно, так правильно. Уилл идеально подходил Майку. Пришлось шумно откашляться, чтобы прочистить горло. Мысли разгонялись слишком сильно, беспощадно топя Майка в образах и чувствах… Впрочем, Майк был бы и рад в них захлебнуться. — Мы с самого детства собирались поступать в один колледж. И мы не обговаривали это вслух, но «одновременно» тоже было условием, — Майк, кажется, отыскал еще одну крайне пленительную картину: их переплетенные пальцы. — Я прекрасно понимаю твое желание. Более того, считаю его не единственным, но верным. А у меня: подождать вместе с тобой — единственно верное решение, — его улыбка стала еще шире и нежней. Он поудобнее перехватил чужие ладони в своих. Стоило только присмотреться, как на коже Уилла можно было заметить въевшиеся серые следы от графита. Наверняка они бы оставили едва заметный вкус на губах, если бы Майк решился попробовать. — Майк, — Уилл тихо вздохнул и сжал его руки в ответ. — Я говорю не об одном годе. Речь может идти о двух-трех годах. Может, вообще о десятилетии, я не знаю… Он замолчал, растерянно глядя на их переплетенные руки. Рой, что всего несколько минут назад звонко жужжал по подвалу, исчез, уступая место подрагивающему спокойствию. Вот он — его шанс показать Уиллу, что он рядом. Что Майк на его стороне, несмотря ни на что. Ведь они — Майк и Уилл. У них не должно быть как-то иначе. — Хорошо. Пойдем в колледж в тридцать, — голос Майка смягчился, он так же рассматривал их переплетенные пальцы, осознавая совершенно глупую мысль: где-то там, на стыке ладоней, встречались в неловком танце их взгляды. — Будем молодежь пугать. Уилл удивленно вскинул голову. — Но, Майк… — он лихорадочно подбирал слова. — Ты же просто потеряешь время. Упустишь жизнь. Свои цели. — Моя цель — ты. О господииисусе. Как же пугающе неправильно это звучало. И как же верно было подмечено. Собственные слова разливались сладким, тягучим теплом по грудной клетке, и Майк невольно сглотнул, будто действительно пробуя их на вкус. — Это не обсуждается. И тебе вообще не нужно спешить или оглядываться на меня. Живи в своем темпе, — протараторил он, смущенно отводя взгляд. Подальше от рук, все еще горящих от прикосновений, от зеленых глаз, встреча с которыми была выше его сил. Теперь Майк был готов рассматривать что угодно вокруг — старый хлам, раскиданный тут и там, за который вмиг становилось неловко за неряшливость; стены подвала, увешанные рисунками Уилла, сдававшими его с потрохами; собственные кроссовки, казавшимися слишком неухоженными в сравнении с бережно хранимой обувь друга. Что угодно, лишь бы не возвращаться к лицу парня. К его губам, которые снова запирали его в плен.

Единственный способ избавиться от искушения — поддаться ему.

— К тому же, — Майк глубоко выдохнул и вновь опустил взгляд, туда, где тянуло живым теплом чужого тела. Уголки губ невольно дернулись от щемящего осознания, что вот они: Уилл и Майк. Чтобы не происходило — это все еще они. — Ты был прав, когда сказал, что нам всем нужно разобраться в себе. Я тоже был частью этого апокалипсиса. И поэтому мне тоже нужно время, — вдох-выдох, и он уверенно посмотрел в глаза Уилла, подтверждая каждое свое слово, — Единственное в чем я уверен на все сто процентов — это в том, что мы вместе поступим в один колледж. Вместе будем жить в общежитии или же снимем квартиру на двоих. И совершенно неважно, когда это будет. В любом случае, это будет верно для нас. Майк ободряюще улыбнулся. И в тот самый момент, когда Уилл зажмурился, пытаясь прогнать подступившие слезы, поддался вперед. Ведомый собственной репликой — слишком близко, стирая в осязаемое ничто расстояние между ними, так, что чужое горячее дыхание чувствительно мазнуло по собственной коже. «Это верно для нас» Смелости на многое не хватило. Ему пришлось застыть в этой опасной, непозволительной близости совсем на мгновение. Но распахнутый, непонимающий и даже напуганный взгляд Уилла разрушил все остатки его смелости в прах. Майк поспешно разомкнул их переплетенные пальцы и неловко похлопал Уилла по плечу, получая в ответ растерянную, но такую красивую улыбку. Может, он не был геем. Но он точно был влюблен. До судорожной дрожи в руках, которые всего несколько секунд назад держали его ладони; до белых пятен перед глазами, отбивающих сумасшедший ритм загнанного в клетку сердца; до поклонения — практически идолопоклонничества; до желаний, таких низменных и одновременно высоких. И это поражало. Разбивало уклады его жизни яростней, чем обычная нужда в поцелуях Уилла. Это было чем-то глубоким, буквально фундаментальным — тем, что жило внутри него всегда, сколько он себя помнил. И именно это он был обязан чувствовать к ней до конца ее дней. Но это никогда не было так. Осознание толкало его с Сатлеровского карьера прямо вниз, на самое дно, с камнем наперевес. Но Майк, вопреки всему, отвратительно и мерзко чувствовал себя окрыленным — он парил с этим весом, сдавливающим его грудную клетку в тиски, но этой тяжести все равно было недостаточно, чтобы утянуть его в бездну. Он видел мальчика на той стороне. И он наконец-то видел, что все это время скрывалось в его ясных юношеских глазах. Майк мог бы увидеть эту искру в зеркале. Она всегда была там, как бы старательно он ни скрывал ее от посторонних. Как бы ни топил ее за ворохом лжи. Всегда. Может, Майк Уиллер и не был геем, но он больше не мог отрицать, что любил. Не парня — а Уилла. Это было совершенно отличающимся от того, если бы ему вдруг нравились парни. Может существовала такая ориентация, когда тебя совершенно не привлекал собственный пол, но очень сильно, до ярких фейерверков в голове, до потери пульса влекло к одному-единственному человеку?

***

Майк, как и в прошлый раз, долго смотрел на закрытую за другом дверь. В голове было приятно пусто, а руки все еще горели от тепла другого человека. Чертовски сильно хотелось, чтобы горело кое-что еще, но вместо этого жаром начинали пылать щеки, стоило только вспомнить. Вспомнить, как он практически поцеловал Уилла. Майк был так близко, что мог ощутить чужое дыхание на собственных губах, и если бы он не струсил, если бы он не остановился в последнюю секунду, он бы точно — совершенно точно — поцеловал его. От одного этого осознания сердце заходилось в бешенном ритме. Да, Майк геем не был и не хотел делать никаких «гейских штучек». Но Майк хотел целовать Уилла до беспамятства. Не потому, что тот был парнем, а потому, что тот был Уиллом. И не важно, кем в свою очередь являлся сам Майк. Будь он парнем или девчонкой, он в любом случае хотел бы целоваться с Уиллом. Вопрос состоял лишь в одном: а хотел ли этого сам Уилл? Нет, то есть понятно, Уилл наверняка хотел целоваться — с парнями. Но хотел ли он до сих пор, чтобы его целовал один конкретный парень? Был ли Уилл все еще влюблен в Майка? Нет, конечно, Уиллер перестал бегать от очевидного и стал видеть. Но ведь существовала вероятность, что после всех тех моментов, когда Майк, получается, отшивал его, Уилл просто устал? Если он все правильно понимал, Майк стал тем, кто помог осознать Уиллу, кем тот является. Это, на самом деле, была вина Майка. Но оставалось одно «но». Уилл собственными губами произнес — признался, — что то была лишь детская влюбленность на пути к принятию себя. Уилл любил Майка когда-то. Когда-то, а не сейчас. Конечно, он мог в очередной раз соврать, как завелось между ними в последние годы. А мог говорить чистую правду, действительно выгорев и устав от Майка. И это был самый отвратительный, но, к глубокому сожалению Майка, один из вероятных исходов. А что Майк вообще мог предложить Уиллу? Свою любовь, заботу и поцелуи? А что, если Уилл хотел отношений? Самых настоящих, как у Лукаса и Макс, как у Дастина и Сьюзи, как и Джонатана и Нэнси, как у… Нет, таких отношений Уилл бы точно не захотел. Но все же, мог ли Майк предложить полноценные отношения Уиллу? И не стали бы они еще хуже, чем их союз с ней? Да, возможно, он бы даже без труда говорил Уиллу о том, как сильно любит его, — потому что в голове это оказалось на удивление просто признавать. Но что еще делают парочки? Возможно, что-то более горячее, чем обычные поцелуи, о чем Майк обязательно подумает на досуге. Но что еще? Держаться за руки на улице, обнимать и садиться на последний ряд в кино? Этого Майк предложить не мог. Потому что Уилл был геем, а Майк — нет, но ему было бы чертовски сложно объяснить это окружающим. И разумеется, Майк размышлял в рамках какого-то другого, далекого от Хоукинса места. В самом же Хоукинсе, даже если бы Майк мог, он бы никогда не сделал ничего лишнего за пределами подвала. Это было просто опасно. И вообще, Майку определенно стоило начать следить за тем, насколько пристально он пялится на губы Уилла. Оставалась одна надежда на то, что после того, как Майк правда поцелует Уилла, его неконтролируемая одержимость чуть отойдет в сторону. Да, Майк точно собирался поцеловать Уилла. Если тот, конечно, захочет. А Майк очень надеялся, что Уилл все еще хотел. И желательно — сделать это как можно раньше. Хотелось прямо сейчас дозваться Уилла по рации и пригласить его на ночевку. Как он вообще мог отпустить его пару часов назад? Возможно, они бы уже поцеловались. И не один раз. Нервный вздох разнесся по подвалу как приговор, когда взгляд Майка невольно упал на нечто чужеродное в этой комнате — в его жизни. «Нечто» лежало на полке, рядом с ее именем на корешке книги. Кольцо. Их маленькое «обещание», которое Майк никогда не планировал соблюдать. Обещание, которое он нарушил в ту же секунду, как дал. Обещание, которое он позабыл в то же мгновение, как целиком и полностью отдался накрывшим его с головой искренним чувствам, которые так долго держал за семью замками. В то время, как она раз за разом тянулась к нему, просила о том, что он сам же и обещал ей отдавать; Майк раз за разом обращал все свои мысли от нее. Раз за разом предавал ее трепетное и нежное. Почему? Какое право он имел думать о шансе с Уиллом, когда сам никогда не давал шанса ей. Когда он раз за разом отворачивался от ее любви. Когда он не мог дать ей то, чего она действительно заслуживала. Не чувств — тех самых, которые заставляли дрожать пальцы, трепетно закрывать глаза при поцелуях и шелестеть бабочек в груди. На это Майк был попросту не способен. Не для нее. А свободы. Майк должен был отпустить ее и дать ей жить без своего эгоистичного желания быть рядом с супергероем. Быть крутым за ее счет. Это было проще простого. Майку не требовалось сверхсил — только правда. Правда, что он не любил Эл. Не так, как должен был. Не так, как на самом деле любил другого человека. Это было легко. Майку не нужно было жертвовать собой. Возможно, если бы он не был таким мерзким эгоистом — ей бы тоже не пришлось приносить себя в жертву. Она бы не смотрела на него, вымаливая слова, которые он не был способен вымолвить ей. Она бы не целовала его тем горьким, удушающим поцелуем, после которого остался лишь пепел на губах и в сердце. Она бы не исчезла, оставив его — оставив их всех — без ее ласковой улыбки и мягкого, понимающего взгляда. Она бы поняла, успей он вовремя сказать ей правду. Но он ни разу не был с ней честен. А теперь так остервенело желал чужой любви — эгоистично, неправильно и грязно хотел просто «быть счастливым», радоваться жизни и любить Уилла, будто ее никогда не существовало. Проживать дни, ощущая ее смерть как собственное трусливое освобождение. Майк мог бы сотню раз повторить, что делает это ради Уилла. Что, если бы Уилл не любил его, если бы Уилл не нуждался в его любви — мелочной и скрытной, — то Майк бы продолжил гасить свое существование в вечной вине. Но это тоже было ложью. Майк хотел. Он до трясучки эгоистично и грешно желал, чтобы Уилл все еще любил его. Кольцо ожогом легло на его раскрытую ладонь, в которой не так давно грелась чужая, чуть меньше по размеру, приносящая трепетное и нежное. То, чего никогда не было с ней. То, что сейчас эта холодная бездушная железка безжалостно выжигала из его кожи. Горячие, липкие слезы стекали по его щекам, опадая каплями на раскаленное «обещание». Это была его история, которую он никогда не сможет рассказать. История, сложившаяся из череды обстоятельств и его собственной нужды. Она была единственной, кто мог спасти Уилла. Она была той, кто спасала его, и не единожды. Она была героиней Майка, но в то же время нуждалась в нем. Они нуждались в друг друге — особенно когда она тоже исчезла, и Майк снова ощутил этот удушающий страх потери. Когда его близкие снова стали исчезать, будто в наказание за его будущие грехи. Именно поэтому Майк так уцепился за нее, когда она оказалась жива. Поэтому был настолько слеп ко всему остальному. Поэтому он не смог вовремя увидеть и понять, что она, на самом деле, не нуждалась в Майке, как ему этого хотелось. И в конце концов, ни в одном из разветвлений этой истории Майк не любил ее. И она это знала. Не напрямую, но знала. Она никогда не была глупой и прекрасно видела каким отвратительным был Майк. И она должна была сказать ему об этом перед своим финалом. Ее последними словами должны были стать слова ненависти — за то, что он так долго морочил ей голову. Она должна была разозлиться, кричать и затянуть петлю вины так туго, чтобы Майк никогда не смел даже подумать, что когда-нибудь сможет заслужить свое «долго и счастливо», Но она была слишком хорошей. Майк ее не заслуживал. Никогда. Ни одного ее ласкового взгляда, ни одного мягкого прикосновения. Точно так же, как на самом деле, не заслуживал и Уилла, чьи чувства усердно игнорировал долгие годы, прикрываясь той, кого тоже был недостоин. Возможно, Уилл устал и именно поэтому перестал скрывать от Майка и так очевидное и начал откровенничать с ним? Может, он хотел увидеть, как до Майка наконец доходит это болезненное осознание? А может он все еще надеялся, что его любовь может быть взаимна? Или… или он давно перерос эту любовь и теперь она ничего для него не значила, лишь неприятно колола где-то под сердцем? Майк отчаянно молился на второй вариант, потому что третий был невыносим. Но оставался одним из возможных.

***

— Алло, — Майк не помнил, когда в последний раз звонил Уиллу по домашнему телефону. Обычно они общались по рации, но теперь она оказалась под строгим запретом. После накрывшего озарения, Майку казалось, будто тайна, вовсе не прятавшаяся даже за половиной желательных замков, была доступна каждому, кто только хотел заглянуть в ее суть. Что все это слишком очевидно для окружающих. Особенно для друзей. Нельзя было допустить, чтобы кто-то разгадал истинную причину его внезапного звонка. Никто и предположить не должен, что Майк Уиллер — тот парень, которого любит Уилл. И тем более, никто не должен допустить даже мысли, что Уилл Байерс — тот человек, которого любит сам Майк. — Алло? Кто это? Из всех возможных сценариев Майку достался почти идеальный. Лучше был бы только сам Уилл. Но учитывая, что трубку с равной вероятностью могли взять Хоп или Джонатан, Джойс на той стороне провода была олицетворением безопасности. — Доброе утро, это Майк. — собственный голос резанул слух фальшивой, натянутой бодростью. Не был ли он слишком дружелюбным и наигранным? Могла ли Джойс догадываться о том, о чем ей было категорически нельзя догадываться? Или что еще хуже, могла ли Джойс знать, кем на самом деле являлся загадочный «Тэмми» Уилла? Нужно будет обязательно выведать, в курсе ли она и Джонатан. Если знает последний, то он вмиг сопоставит факты и тут же проболтается Нэнси. И тогда их секрет станет самым настоящим достоянием. А это было опасней целой своры демопсов. — Ох, Майк, и тебе доброе утро. Не ожидала, что ты позвонишь так рано. Что-то случилось? Майку, наверное, нужно было подумать о времени. Но он набрал номер Байерсов, едва открыв глаза и успев натянуть только трусы. Так что им еще повезло, что за окном уже светило солнце. — Все в порядке. Позовете Уилла к телефону? Перебрасываться любезностями не хотелось совершенно. Хотелось уже услышать его голос. — Майк? Этот голос. Тихий, заспанный, на полтона ниже обычного — с едва уловимой хрипотцой. У Майка закружилась голова, стоило ему представить картину только проснувшегося Уилла, который чуть больше года назад спал в его подвале, и Майк ничего с этим не делал. Вернее делал, и крайне успешно: отводил взгляд и старался смотреть куда угодно, только не на него. Потому что с возрастом сонный Уилл перестал вызывать в груди одну лишь трепетную нежность. Он начал пробуждать совсем другие, пугающие желания, которые нельзя было допустить, когда он жил у Майка в подвале. Но зато сейчас. Внутри него все буквально кипело от предвкушения. — Приходи ко мне сегодня с ночевой. На той стороне повисла тяжелая тишина. Но Майк не замечал этого давления — он был окрылен. Он думал об этом часами, практически не спал ночью, но все же пришел к общему знаменателю. Пришел к самому трепетному, оглушительному выводу: Уилл точно все еще любил его. Майк был не так хорош в вычислениях, как Дастин, но процент успеха этого умозаключения был слишком велик. Ему не терпелось наконец проверить свои суждения в деле. — Ты звонишь ради этого? — после значительной паузы робко спросил Уилл. — Да. — В шесть утра? — Наверное. Я не смотрел на время. — Майк, — на том конце провода раздался обреченный вздох, а потом голос Уилла стал значительно тише. — Что происходит? Происходило много всего. Уиллу было уже не поспеть за этим сумасшедшим ритмом. Ему лишь оставалось довериться тому, что должно было произойти. Только и всего. — Хочу пригласить своего д… — Майк осекся. Не будет ли опять перебор — назвать его так? Но ведь в первую очередь он его друг так какие проблемы вообще могут быть с этим словом? — Друга на ночевку. Тишина зазвенела громче любого колокола. Но Майк игнорировал ее, он жадно впитывал каждый неровный вздох на том конце провода. Уилл все еще не отошел ото сна, хотя теперь говорил намного собраннее, чем в начале. — Майк, я, честно, немного теряюсь, — очередной тяжелый вдох. Ну же, Уилл, продолжай быть таким же откровенным, каким стал в последнее время. — После нашего разговора тогда, ты ведешь себя странно. Вот сейчас Майку следовало остановиться. Взвесить все «за» и «против», отыскать самые осторожные слова и не спугнуть Уилла. — Нет, просто я перестал игнорировать твою странность. Поэтому жду тебя сегодня к пяти. Или к четырем. Хотя можешь прийти хоть к двум — как захочешь, так и приходи. Буду ждать. До встречи. Разумеется, Майк не думал дважды. Он не думал даже единожды. И хотя теперь в голову закралась паническая мысль, что Уилл после такого не придет вовсе, Майк все равно лихорадочно принялся за подготовку. Он суетился так будто ждал в гости друга детства на их первое свидание, на котором нужно было произвести впечатление. Чтобы на этом же свидании и получить благодарный поцелуй. А ровно в пять часов в дверь подвала раздался стук.