Кризис Майка Уилера

Майк раз за разом перечитывал письма Эл. Он отчаянно пытался найти в них зацепку, сам еще не понимая — к чему именно. То ли надеялся найти подтверждение мысли — тайный знак — что она жива (хотя это немного попахивало безумием: искать нечто подобное в старых калифорнийских письмах). То ли… Пытался наконец переосмыслить то, что так долго и упорно откладывал в долгий ящик. Что было невероятно сложно, ведь это стало его привычкой за последние годы — очень просто закрывать глаза и игнорировать сверлящие мысли, если даешь себе обещание обязательно подумать об этом в будущем. Только вот это «будущее» оттягивалось настолько, что Майк, кажется, вовсе разучился быть честным с собой. На самом деле, все дело в том, что у Майка начался кризис. И он практически не связан с Эл. То есть, он, конечно, был связан. Но это больше не попытка смириться с мыслью о ее смерти. Это больше не попытка понять Эл и ее выбор. И, да — он все еще не понимал. Если она правда… Если она правда сгинула там, в Изнанке, а не спаслась, подарив себе право на новую жизнь — жизнь, которую она заслуживала; ту, где она могла наконец осознать, кто она и чего хочет... То Майк ее категорически отказывался понимать. Хотя даже у Хоппера получилось. Он нашел в себе смелость принять ее решение, из-за которого снова потерял дочь. Разве он мог продолжить нормально жить после этого? Разве мог примириться с ноющим чувством потери самого дорогого человека? Разве он — или кто-то другой — заслуживал вечной скорби и вины из-за одного-единственного выбора, сделанного другим? И этот выбор — только подумать! — Хоп принял. Майк мог найти этому оправдание только в одном случае: если Хоп все же знал больше, чем говорил. Если он знал, что Эл жива. Как уже было в восемьдесят четвертом. Только на этот раз он не прятал ее в хижине под покровами деревьев. А просто прятал… правду. Информацию о том, что с ней все в порядке (и может ей не удалось найти путь к трем водопадам, но она нашла путь к самой себе). И тогда Майк опять не понимал Эл. Потому что… почему она не дала о себе знать ему, Майку, если выходила на связь с Хоппером? Почему? Впрочем, все это имело смысл лишь при условии, что она действительно выходила на контакт. И опять же... Майк отбросил очередное письмо. Он читал его в десятый раз и уже основательно не понимал, что там было написано. Текст перестал иметь смысл — строчки слились в одно грязное пятно кривого почерка. Опять же. Дело было вовсе не в Эл. Вернее, в ней, но не в ее выборе, который Майк категорически не принимал. Все дело было в Эл, так и не услышавшей в ответ «я люблю тебя» при прощании — слов, которых она тогда от Майка ждала больше всего. Тогда, когда она отчаянно тянулась к нему. Когда признавалась в самых теплых чувствах и называла его единственным, кто ее понимает. Какой абсурд! Она верила и любила, но все равно оставила его, сделав свой выбор. Выбор, который — повторимся еще раз — Майк категорически не принимал. Было и еще кое-что. Нечто, что кололо в груди, шипя и выворачивая наизнанку все, что могло остаться в этом иссохшем, будто изюм сердце. Оно шептало до ужаса знакомым голосом — голосом Векны, который Майк слышал лишь однажды — ставшим его совестью и его виной. Могла ли она изменить свое решение, если бы он тогда ответил ей? И это было отвратительно. Майк отодвигал эти мысли, буквально клешнями вырывал их из себя, и это даже помогало. Но все разбилось на блестящие осколки от одного короткого вопроса, заданного мягким голосом, что пронзил его сотней игл. Уилл спросил его об этом позже. Когда эмоции поулеглись и вспоминать тот разговор стало уже не так адски больно. О чем именно Майк и Эл говорили перед тем, как все произошло. Уиллу было важно знать. И это было неудивительным, учитывая, насколько близки стали Эл с Уиллом, насколько много они значили друг для друга, насколько были по-настоящему родными. Майку даже казалось, что они были близки друг с другом даже больше, чем он сам к любому из них. И это была только его вина. Единственное, что Майк осознавал в пучине запутанных узелков своих мыслей — свою нескончаемую, удушающую вину. Майку нужно было во многом разобраться — особенно в том, что пугало своей неопределенностью до невозможности. Но начинать нужно с малого? Хотя какое это «мало»… — Почему ты не ответил ей, что тоже ее любишь? А ведь и правда — почему? Он ведь уже говорил это. Однажды. Когда от ее сил зависела жизнь Макс. Когда от его слов зависело спасение самой Эл. Он ведь уже произносил это. И Уилл был свидетелем — он сам мягко подталкивал его тогда. В тот раз, в той дурацкой пиццерии, все казалось удивительно простым: спасти Эл, всего лишь произнеся нужные слова… Разве тогда это не стало его личной суперсилой? Ведь он не мог ничего сделать — но все равно смог спасти ее. Мог ли он повторить это величайшее спасение? — Почему ты не ответил, что любишь ее в ответ? Майк не знал ответа на этот вопрос. Как бы Уилл не переставлял местами слова и не менял их на синонимы. Ответа у него не было. И этот вопрос… заводил его в тупик, окружал высочайшими стенами и заставлял желать раствориться на месте. Словно его тоже задело той бомбой, сделанной собственными руками. У Майка был кризис. И, возможно, это было слишком простое слово для всего того, что он чувствовал. Могло ли оно — такое короткое и простое, на одну букву длиннее другого, такого же короткого и простого — объяснить все то сложное? Майк винил, Майк отпускал, Майк продолжал жить. Майк улыбался, злился, плакал, не понимал. Майк любил? Он не мог ухватиться за свое собственное отражение. Не мог найти в нем того самого мальчика, который обожал играть в днд и терпеть не мог фотографироваться. Того, кто хотел быть смелым защитником для друзей и больше всего боялся стать ненужным. Мальчика, который видел мертвое тело лучшего друга, но так и не мог увидеть выхода из ловушки, в которую сам же себя и загнал. Начинать надо с малого, да? С того самого короткого и простого, что было могущественным и способным спасать жизни. Это было правильно. Это было честно — не перед собой — перед Эл, такой сильной и жертвенной; перед Уиллом, таким сильным и чувственным. Они оба заслуживали этой честности. Их двоих не заслуживал Майк. Была и еще одна причина. Майку казалось, что это самое логичное и безопасное объяснение: отличный способ предаться воспоминаниям об Эл и при этом не чувствовать всепоглощающего холода. Холода от осознания того, что её, возможно (!), больше действительно нет. И что ее уже совершенно точно — без «возможно» — нет в его жизни. Это было по-детски — Майк не помнил, чтобы когда-то был таким наивным даже будучи ребенком — но это был крошечный шаг на обрыве. Сделай движение чуть шире — и тут же сорвешься на самое дно Саттлерского карьера. Майк перечитывал письма одно за другим. И хотя от этого к горлу подкатывала тошнотворная скорбь — казалось, со временем она улеглась, но теперь вспыхнула с новой силой, словно неостывшие угли на ветру, — он все равно продолжал поиски со всей скрупулезностью. Ему нужно было найти ответ. Нужно было сделать этот шаг, потому что Майк уже чувствовал это: еще немного, и ноги просто атрофируются от собственного бездействия. Тогда он, по справедливости, в миг оказался бы на том самом дне Саттлерского карьера — в своей истинной могиле. Майк должен был сделать этот шаг. Там, на другой стороне, он видел смутно знакомого мальчика с россыпью веснушек — сильного и смелого — того, кого потерял уже очень давно. Того мальчика, который наконец-то заслужил собственный исход: будь то трепетные шаги в будущее с письмом о поступлении подальше отсюда; или могила — та самая на дне Саттлерского карьера. Поэтому Майк должен был найти ответ. Он искал его в каждой строчке, в каждом заломе бумаги, но, на самом деле, продолжал топтаться на месте. «Майк» Короткая подпись в конце каждого письма. Казалось… они уже это проходили. Так давно, будто в прошлой жизни: когда Макс еще не стала последней жертвой Векны, а Эдди энергично тряс его за плечи, разжигая юношеский огонь. Когда у мамы не было тех страшных полос на шее, а Холли оставалась просто ребенком без нужды в героизме. Когда самой большой их с Эл проблемой были эти дурацкие, сухие подписи. И Майк снова вернулся к началу. Возможно, все дело в том, что искал он вовсе не там. Он искал ответы в своих письмах, в этом неровном почерке и глупых, бессмысленных словах. А нужно было в себе: в таком же неровном и бессмысленном. Но заглядывать внутрь, в эти забитые до отказа ящики… было как-то совсем неуютно. Страшно. Еще более ужасающе, чем прикасаться к той самой стопке, которую он до сих пор не решался трогать. Ответные письма от Эл к Майку. Вполне логичным вариантом было смешать эти письма в одну стройную цепочку и читать их как самую настоящую переписку. Но Майк был к такому не готов. Ни сейчас, ни когда-либо еще. Читать письма в хронологическом порядке — все равно, что слышать их диалог в голове. Слишком. Поэтому, отложив стопку своих писем — от просто Майка, — он наконец перешел к тем, что заканчивались словами: «С любовью, Эл». Читать их было тяжело, но не так разрушительно, как он мог ожидать. Ее строчки, выведенные еще более ужасным почерком, чем собственный — у Эл хотя бы оправдание было — светились беззаботностью и пахли сиренью с примесью чего-то лесного. А еще они хранили в себе много фальши. Письма пахли стиральным порошком — едким и радикальным — в них начинало казаться будто вовсе не было самой Эл. Они были о жизни, которую Эл — Джейн — так хотела иметь, но никогда не могла получить. Письма Эл были о ее личной «американской мечте», о разлуке и иногда об обретенной семье. Об Уилле. «Уилл много рисует, но не показывает свои работы. Может, он рисует для какой-то девчонки, в которую влюбился. Я в этом почти уверена, потому что он ведет себя… странно.» Майк перечитывал эти строки раз за разом. Они плясали перед глазами с мерзкими смешками, смыкаясь в плотное кольцо. Пальцы беспомощно пытались ухватиться за завитки букв, как за спасательную веревку, но тщетно. По голове разом ударило сотней нематериальных рук, какая-то из них — очевидно, самая дикая — отвесила ему звонкого леща. Кажется, это был еще один кризис. Или, если быть точнее, Майк наконец-то нашел своему кризису четкое определение: «Почему Майк Уиллер такой плохой парень и паршивый лучший друг?» — яркими неоновыми буквами над головой, пожалуйста. Черт. Майк почти забыл, что когда-то был самым настоящим мудаком и буквально игнорировал Уилла, своего лучшего друга, почти целый год без видимой — как казалось — на то причины. А когда приехал в Калифорнию, устроил чуть ли не демонстративно-показательное выступление: насколько Уилл был ему безразличен в сравнении с его девушкой Эл. Которой он — на минуточку — не ответил «люблю» в момент прощания. Ну и еще — на минуточку — то, что Уилл был не важен Майку в сравнении и без, само по себе было бредовым, просто тогда… Просто Майк чувствовал себя очень странно с отъезда Байерсов, и только поэтому он… Майк глубоко вздохнул и посмотрел на свои руки, будто только что узнал об их существовании. Тогда, в дороге, они вроде как поговорили. И вроде как все пришло в норму — в ту относительную норму, которая вообще могла существовать на пути к «НИНЕ», а потом — в Хоукинс. И, кажется, когда они вернулись домой, все окончательно наладилось. Абсурд. Но какие бы травмы ни приносил этот город, какие бы шрамы ни оставлял той чертовщиной последних лет — именно Хоукинс удивительным образом склеил их с Уиллом отношения. Стоило им оказаться здесь, поселиться под одной крышей, как их связь снова стала как прежде. Почти как в детстве. Словно они всегда могли найти путь к друг другу, несмотря ни на что. По крайней мере, так казалось Майку. Оказывается — только казалось. Майк определенно точно осознал это только сейчас. Майк ведь тогда даже не спросил. Не узнал. Не поинтересовался, когда все, как казалось, наладилось. И тем более, когда Уилл рассказал им всем, что он… — Черт. Майк еще раз перечитал нестройные строчки Эл и глубоко задумался. Зашатался на некрепких ногах над пропастью, судорожно вдыхая удушающий воздух. Уилл был влюблен в кого-то. В кого-то, для кого рисовал картину. Майк, никогда не замечавший у друга романтического интереса, даже не спросил об этом. Ни единого слова на эту тему, хотя должен был. Должен был. Ведь, когда Дастин рассказал о Сьюзи, Майку было интересно. Хотя он и скептически отнесся к ее существованию тогда. Да и вообще… Майк был все-таки паршивым другом. В то время его больше интересовало целоваться с Эл, по крайней мере, как он помнил. Но даже тогда, он все равно хоть как-то был задействован в разговорах о влюбленности Дастина. А с Уиллом... даже на секунду не затронул эту тему. С его лучшим другом — как сам Майк неустанно повторял. С тем, самым другом, у которого он не заметил никакого интереса к отношениям в самый страшный период жизни — период пубертата. И узнать о том, что Уилл был влюблен, так еще и через письмо Эл, и даже не спросить об этом его самого — ни в калифорнийском домике, ни по дороге в Хоукинс. Хотя, справедливости ради, тогда было совсем не до этого. Там было до Эл. До его, Майка, откровенности с Уиллом по поводу страха стать для нее ненужным, пройденным этапом (и Майк где-то в глубине души понимал, что так оно, на самом деле и случилось). Да. И при этом всем Майк все еще был хреновым парнем для Эл. И — что еще хуже — хреновым другом для Уилла. Потому что потом. Когда Уилл признался всем, что он… Гей. Майк. Майк снова не поговорил с ним. А ведь было о чем! Его лучший друг был влюблен — влюблен в парня, — он испытывал эту отвращаемую всеми любовь к тому, к кому не должен был по законам этого гребаного мира, что каждой клеточкой был против него всегда. И Уилл столкнулся с этим, со своими чувствами, с той реальностью, о которой кричал мерзкий Трой Уолтер. Чувствовал ли Уилл его склизкий голос на своей шее, расползающейся чем-то грязным и липким? Конечно, Майк не считал это таким. Майк вовсе имел сомнения, что могло существовать хоть что-то, что могло отвернуть его от Уилла; допустить мысль, что он был хоть на пятнышко запачкан. Но то был Майк — это он смотрел на своего волшебника-чародея всю жизнь с неприкрытым восхищением его внутренней силой. Что касается самого Уилла… тогда он был совсем один со своим открытием. И более того, потом он тоже остался в одиночестве, ведь Майк даже не удосужился поговорить с ним об этом нормально. Честно говоря, они вовсе не поговорили на этот счет, если не считать того неловкого заверения, что признание Уилла между ними ничего не меняет и они все еще лучшие друзья. И этот постулат — лучших друзей — Майк не хотел изменять ни за что и никогда. Даже, если бы Уилл признался в чем-то посерьезней — например, случайное (это же Уилл, преднамеренно он бы это не сделал) убийство тысячи невинных душ — чем свои предпочтения. И ведь получалось, Уилл осознал все еще там, в Калифорнии. Нашел в себе силы пробраться сквозь мерзкий внутренний голос к самому себе (Майк искренне считал его самым смелым человеком, которого только знал). И рисовал он ту злосчастную картину не для какой-то девчонки, как предполагала Эл. Он рисовал ее для парня. Отдавал в нее всю свою душу, всю свою любовь, как он умел — искренне и без остатка. Возможно, это была картина для того самого Тэмми. Уилл осознал себя геем. Уилл признался в этом перед всеми — в своем страшном, как он думал — секрете. И черт. Майк. Майк ни разу не заговорил с ним об этом. Ни разу. Хотя это же еще было как минимум… интересно? Любопытно, как оно происходит там, у них (это вообще не звучит гомофобно?). Можно было узнать из первых уст. Тем более — из уст его лучшего друга. И даже если бы не было, даже если и не в новинку — это же все еще Уилл-его-лучший-друг-Байерс. Впрочем, Майк уже понял, что был паршивым другом. И плохим парнем. Как вообще мог повернуться язык назвать его «сердцем команды»? Червячок сомнения закопошился где-то в груди. Он сплелся в странном танце с другим жителем грудной клетки — еще более юрким и изворотливым существом. То самое существо, которое — как предполагал Майк — знало ответы на многие вопросы еще до того, как он сам себе их когда-либо задавал. Или — точнее — боялся задать. Но это существо — Майк был уверен — знало все наперед. И это существо Майк всегда запирал, как можно дальше. Ответы Майку были катастрофически нужны, но на самом деле, он катастрофически боялся их найти. Казалось, будто что-то — что-то невероятно важное для понимания — ускользало от него прямо сейчас. Майк раз за разом вчитывался в строки о влюбленности Уилла и картине, и у него предательски кололо сердце. Уилл действительно умел рисовать. С каждым годом его навык оттачивался, словно грифель, который тот держал в руках. Он определенно достиг в этом мастерства, без труда передавая через свои работы все эмоции и динамичность сцен (Майк решил не вспоминать, что Уилл также отлично мог передать весь ужас заклинателя разума. А чего стоили его туннели…). И раньше Майк часто получал от него рисунки — у него, вообще-то, была целая папка с работами Уилла. Особенно Майк любил те, где он изображался паладином: смелым защитником и уж точно не таким придурком в отношении близких людей. Но в последние годы все изменилось. С того самого дня как Байерсы вернулись в Хоукинс, он не получил от Уилла ничего — ни наброска, ни забавной каракули в углу тетради. Ни-че-го, хотя Майк видел разложенные на подвальном столике художественные принадлежности — часть которых определенно точно принадлежала добродушной Холли. Получалось, что последней была та самая картина из фургона — определенно лучшая из его работ. Невероятно детальная и проработанная, которую Майк с каким-то особым трепетом повесил над своим столом. Картина, которую можно было разглядывать часами, упиваясь аккуратными штрихами. Картина, которую Эл поручила Уиллу написать специально для Майка. Картина, которая даже не была написана Уиллом для него. Картина, которая, наверное, даже не считалась. Сердце резко сжалось от странной, ядовитой ревностной мысли: «Какой тогда была картина, предназначенная для Тэмми?» Была ли она еще более трепетной? Еще более красивой? Кричала ли она о всеобъемлющей любви Уилла Байерса? Кричала ли о чем-то его собственная картина над столом? Тело само понесло Майка к стене, на которой она висела. Первым, что бросилось ему в глаза, было ярко-красное и живое. Сердце команды, да? Или может лучше: придурок команды, который забил на друзей и потерял связь со всеми? Майк осторожно дотронулся до щита паладина и горестно вздохнул. Эл явно не умела разбираться в людях. А вернее — в одном конкретном человеке. Потому что он, Майк, был далеко не «сердцем», и он категорически не понимал ее выбора. Пальцы сами собой скользнули по яркой фиолетовой мантии теперь уже чародея, и Майк не смог сдержать грустной улыбки. Вот, кто был настоящим сердцем их компании. Вот, кто был причиной, почему она не развалилась. Уилл премудрый. Самый смелый человек, который точно не был придурком со своими близкими. Уилл в принципе не был придурком ни в чем. Он был силен духом и искренен в своих чувствах. Трепетным к другим: к Дастину, когда тот разваливался от горя и утраты; к Лукасу, чей мир был заперт в собственном теле на долгие месяцы; к самой Макс, заново учившейся дышать в инвалидном кресле. И к Майку, в которого Уилл верил, как он никогда не верил в себя сам. Майк еще несколько минут бездумно разглядывал картину и с улыбкой на губах рассматривал аккуратные мазки краски, наслаждаясь внезапным островком умиротворения. Их команда. Четверо друзей. Ровно тот же строй, каким он был до Изнанки, до Векны, до Истязателя разума и до Эл. Эл. Только сейчас голову Майка прошила одна точечная и острая мысль — она разнесла гулкий звон по его черепу, оставив после неприятное нарастающее гудение. Почему? Почему на картине от Эл не было самой Эл. Это же было совершенно лишено смысла, разве нет? Может… Может вот он — ответ, который он так долго и безуспешно искал? Майк просто смотрел не туда, упорно отворачиваясь от истины. А нужно было лишь взглянуть более вдумчиво на то, что всегда было перед его носом. Стоило лишь открыть глаза и разглядеть, что было очень уж очевидным. Ровно таким же очевидным, как и все остальное, чего Майк, будучи плохим другом и парнем, не замечал. Например, таким очевидным как то, почему Уилл был так расстроен необдуманными словами Майка, что тот не виноват, что Уиллу не нравятся девочки. Тогда Майк ляпнул это совершенно невпопад и совсем не в том смысле, но для Уилла это стало приговором (но ведь Майк — правда-правда — не имел ничего такого в виду, он ведь даже не знал). Очевидно, почему он выглядел таким разбитым, когда Майк его игнорировал. Почему часто отводил взгляд и почему ничего не сказал о том, что он… Потому что Майк был придурком. И паршивым другом. Очевидно, почему Уилл не решился довериться ему. Как Майк вообще мог допустить мысль, что после всего того, что он наворотил, Уилл пришел бы к нему? Теперь путь Уилла к самому себе казался еще более ядовитым. И отравлял его не голос Троя. Это был голос Майка. Голос его лучшего друга, не отправлявшего ему письма; голос лучшего друга, не сумевшего нормально его обнять после долгих месяцев разлуки (Майк хотел, правда, но что-то коротнуло в его голове, стоило ему увидеть Уилла в аэропорту); голос друга, не обращавшего внимание на него до того, как Истязатель вновь вернулся, нарушив их мирный уклад летом 85-го. А ведь Уилл наверняка был сильно потерян те месяцы, проведенные в Калифорнии. Нуждался в ком-то поддерживающем, оставшись один на один со своими чувствами — с осознанием того, как отличался от других. Но все равно нашел силы понять, что он вовсе не ошибка. Уилл продолжал протискиваться вперед, к себе, даже если один из тех мерзких голосов, кричащих о неправильности — был голосом Майка. Сейчас же… сейчас Майк был просто обязан поговорить с ним. Затронуть все, что он должен был затронуть еще очень-очень давно. Стать тем другом, которого заслуживал рядом с собой Уилл — поддерживающего и принимающего. Рация недовольно зашуршала. Она будто осуждала Майка за то, каким глупцом он был. Или Майк уже просто сходил с ума от всех этих самокопаний — впервые за долгие годы он нырнул настолько глубоко и, кажется, нащупал наконец дно — и, к счастью, это не было дно Саттлерского карьера. Настроив нужную волну, Майк как-то совсем тихо позвал Уилла. Как будто и вовсе не хотел быть услышанным, ведь если тот не откликнется, то можно будет отложить на другой раз — на очередной неопределенный срок. Но Уилл всегда был слишком внимательным и даже это, почти что пугливое «Уилл», сказанное шепотом, привлекло его внимание. Потому что, да, Уилл был внимательным ко всем, (пожалуй, за исключением только самого себя) в отличие от того же Майка, которого так издевательски прозвали «сердцем команды». — Что-то случилось, Майк? Голос на той стороне звучал обеспокоенно. Конечно, а как еще было Уиллу реагировать на этот несчастный зов, особенно после того, что они все пережили? Майк придурок. Опять. — Ничего серьезного, опасного или еще чего из этой серии. Просто хотел поговорить. Майк примерил своему голосу самый жизнерадостный костюм, который только мог найти в своем шкафу тональностей. Правда, кажется, костюм был сильно помятым и от него разило. — Поговорить? Уилл был удивлен. Сильно удивлен. И Майк прикусил губу. Вот настолько плохим другом он был, что Уилл удивлялся желанию Майка просто поговорить с ним? Возможно, оправданно, но немного странно, они ведь много болтали после всего случившегося. И часто речь была про Эл. Черт. Даже сейчас Майк, по сути, хотел начать разговор именно с нее. Опять. Черт. — Да, поговорить. Хотел спросить, может… хочешь где-нибудь пересечься. В плане... пересечься в моем подвале? Я могу захватить закуски и съездить за чем-нибудь интересным из проката. Посидим, позависаем. Майк даже немного расслабился от своего собственного предложения, хотя ладони контрастно были липкими от пота и судорожно сжимали рацию. На самом деле, он до безумия хотел вот так вот оттянуться. С Уиллом. И это был вовсе не предлог для вгоняющего в смятение разговора. Может, если так все хорошо пойдет, и не будет никакого разговора? Они просто классно проведут время вместе, как в детстве, когда все казалось таким простым и легким. И этого хватит, чтобы быть понятыми. Этого единения будет достаточно, чтобы между ними стерлись все недомолвки. Они снова вернут «их» себе и это приведет к тому, чтобы Майк снова начал узнавать отражение в зеркале. От этих мыслей у Майка сама собой заиграла улыбка на лице. После всего, что с ними произошло они были достойны получить свое спокойствие и свой счастливый финал, как бы не возмущалась такому исходу Макс. И ведь они могли. Вместе. Майку нужно просто сделать несколько шагов вдоль обрыва и не сорваться — не наделать новых ошибок. За собственными мыслями Майк вовсе не заметил ответа Уилла. Вернее… он вдруг напрягся, сомневаясь, был ли ответ вообще. Он, конечно, задумался, но не настолько, чтобы пропустить. Уилл молчал. Но как долго длилось это молчание — как надолго сам Майк провалился в свои фантазии о спокойной жизни — вот это уже был другой вопрос. — Вдвоем? Наконец раздалось на той стороне. И что-то в этом вопросе казалось Майку неправильным. Вернее, не в самом его смысле. А в том, что в нем пряталось: надломленность, едва различимая. Но, Майк отчетливо ее услышал. — Да, Майк, только вдвоем? Внезапно из рации донесся звонкий голос Лукаса, и Майк стушевался, замер на выдохе. Он совсем забыл, что они были на общем канале и теперь было как-то… неловко. — Просто знаю, что вы с Макс заняты друг другом сегодня. На самом деле Майк не знал. Он нагло врал. И сильно надеялся, что Лукас сейчас не находится на какой-нибудь секретной русской базе. — Ну вообще-то да, у нас с Макс тут планы поинтересней. Даже через рацию Майк ощутил эту самодовольную улыбку Лукаса и вновь расслабился. То ли от улыбки друга, то ли от идеальной лжи, к которой не возникли вопросы. Расслабился, чтобы тут же напрячься снова. — А Дастин что? — А Дастин должен болтать со Сьюззи. Ох, Майк Уиллер, ты был не просто придурком, который не замечает своих друзей, но еще и придурком, который врет своим друзьям. Еще и самым наглым способом — практически в глаза таким невозмутимым тоном. Майк взмолился, чтобы в рации не раздался голос самого Дастина. Он был готов поверить в Бога со всей человеческой покорностью и отмолить Ему все грехи, если бы это означало, что он не встретит сопротивления своей идеальной лжи Дастином. Потому что против кого-кого, а против этого парня у Майка не было никаких шансов. Но судьба была благосклонна к Майку — или сам Бог, — и в трубке лишь донесся веселый ответ Лукаса и его пожелание классно провести время. А следом неожиданно раздался смех. Заливистый, чистый смех Уилла Байерса. И было во всем этом странно-непонятное. Почему Уилл смеялся? Он смеялся над Майком? Он раскусил его ложь на раз-два, потому что был супервнимательным, и теперь заходился от того, насколько удача была на стороне Майка? И было в этом странно-тягучее, как тот дорогущий мед на ярмарке, который он однажды попробовал вместе с Нэнси. Отчего-то он отчетливо ощущал его сладость на языке. Майку следовало бы спросить, в чем дело, но вместо этого лишь глупо улыбался, вслушиваясь в этот смех. Его сердце ускоренно билось в груди, однако в этом не было неприятного ощущения гонки — скорее это было то самое странное удовольствие слышать Уилла, который слишком много натерпелся за свои недолгие годы. Он был просто обязан как можно чаще вот так счастливо смеяться, даже если над Майком. Пусть. Майк даже рад стать этому причиной. — Хорошо, Майк, я буду у тебя где-то через час. Ты можешь купить закуски, но в прокат я заеду сам, тем более мне по пути. — Ты что, не доверяешь моему вкусу? Возмутился Майк, но больше наигранно, нежели действительно оскорбившись. На мгновение — на долю секунды — он почувствовал себя тем самым мальчиком с россыпью веснушек на лице и пламенем во взгляде. — Конечно, нет. Я доверяю тебе абсолютно во всем, Майк, — на той стороне задорно фыркнули. — До встречи, я пойду собираться. Майк даже не смог ответить. Какое-то неизвестное тепло так сильно затопило его грудную клетку, что было удивительно, как он все еще мог дышать. Уилл доверял Майку. Абсолютно во всем. Может, Майк был не таким уж и дерьмовым другом? Уилл Байерс точно бы не стал такое говорить, если бы на самом деле так не считал. По крайней мере, Майку отчаянно хотелось в это верить. Он просто не должен облажаться снова.

***

Майк очень суетился. Будто ждал в гости вовсе не друга девства, а какую-то хорошую девчонку на первое свидание, на котором нужно было произвести впечатление. Чтобы на этом же свидании и получить благодарный поцелуй. Стушевавшись, Майк замер на месте, несколько раз мотнув головой. Мог ли он вообще делать такие сравнения? Мог ли он вообще думать о девчонках, о поцелуях и новых отношениях, если, казалось бы, недавно у него была Эл? И пусть это «недавно» было почти два года назад. Разве Майк имел права пытаться строить отношения? Влюбляться в девушек? Разве в каждом трепетном стуке сердца его не должна ядовитой шкворчащей жидкостью заливать вина? Да, с Эл было сложно. Казалось, чем старше они становились, тем меньше разговаривали друг с другом. На самом деле Майк не мог вспомнить, когда в последний раз они просто наслаждались обществом друг друга и ворковали, как влюбленные. Когда они просто сидели, не перед чертой у конца света, и разговаривали по душам? Не тогда на крыше, когда Эл спрашивала его о будущем — потому что теперь Майк понимал, что она уже знала на тот момент, что его у нее не будет. Когда целовались, не перед чертой смерти, и обнимались так, что весь мир, казалось, не собьет их с ног? Что с ними было помимо глупых сказок Майка о трех водопадах и трагического прощания? Что осталось от них, кроме выворачивающей наизнанку вины, за то, что он так и не смог ее спасти? Майк не был совсем придурком. И Майк не «не замечал». Майк не хотел замечать. А это уже было абсолютно другое. Что если все же вернуться и продолжить идти по отвесному пути. Что если посмотреть правде в глаза и заметить, что в них был не один только Майк. Она тоже стояла рядом, вот только они не держались за руки, как должны были делать парочки. Они вовсе не стояли рядом. Она была впереди — всегда была, — не нуждалась в защитнике. Что если Майк потерял ее задолго до того, как все произошло? Что если их не стало намного раньше, чем Эл сделала свой выбор? И Майк устал уже это повторять — но выбор, который он категорически не принимал. И если это так, то многое становилось на свои места. Он сам становился на свое место, впервые за долгое время обретая его, вот только… Ее признание и то, что она сказала помимо слов любви. Это не укладывалось в голове. Это не позволяло решению появится после знака равно. Это сбивало с толку и не позволяло понять собственные чувства. Получается тогда ничего не кончалось? У них просто был апокалипсис в самом разгаре, и Эл была той, кто могла спасти их. Разумеется, у них не было особо времени на все эти романтические и чувственные вещи. Они все еще были парой. Просто — возможно — им нужно было проговорить это несколько раз, как те же заверения в дружбе — что они все еще друзья — с Уиллом. Майку следовало пару раз обмолвиться, что они все еще вместе — так, для справки. Но если бы, все же, конец был раньше, то это могло бы объяснить, почему Майк не ответил ей на ее признание. Это могло бы объяснить. Ведь Майк, все же, немного, но замечал. Может он не был совсем уж безнадежен? От мыслей оторвал внезапный стук в дверь, буквально оборвав поток мысли и иссушив его разом. Каким образом этот стук мог быть «внезапным», если прозвучал почти ровно через час после разговора с Уиллом, Майк не знал. Но сердце тут же неприятно заколотилось — в той самой панической гонке. Он был почти у цели. Он почти докопался до ответа. Он почти уже начал искать его в себе. Поэтому. Наверное, хорошо, что его прервали? — Уилл, — вместо приветствия выдохнул Майк и отступил от двери, жестом приглашая его войти. Видимо, что-то в движениях выдавало его нервозность, потому что в тот же момент, как Уилл переступил порог подвала, он спросил: — Я не вовремя? Майк растеряно моргнул, переминаясь с ноги на ногу, и посмотрел на Уилла немигающим взглядом, словно пытался увидеть. Все же да, Майк совсем немного злился на него за то, что тот отвлек, как казалось, на полпути к финишу. Но стоило взгляду упасть на стопку дисков в руках Уилла, как Майк невольно улыбнулся. В его груди вновь разлилось то неизведанное тепло, что мгновенно вытеснило остатки досады и вообще все, что до этого одолевало его неприятным тяжелым грузом. Точно. Он же планировал как следует оттянуться с Уиллом как в старые добрые. — Прости, я что-то задумался, проходи. — Не извиняйся, — уголки губ ответно приподнялись, — и я уже прошел. Парни завалились на диван, и Майк принялся увлеченно просматривать фильмы. Казалось, Уилл принес ему половину проката (спасибо связям Робин). И зачем так много? Да, они пропустили добрую часть новинок, которые уже таковыми не являлись, за время апокалипсиса. Но дисков было такое количество, что одной ночи точно бы не хватило. Хотя, если Уилл планировал оставаться у него ровно столько, сколько нужно для просмотра всей этой горы, то дисков было очень мало. Майк с выборочностью профессионального критика отобрал их первый диск для просмотра и обернулся на Уилла, который уже вечность вертел в руках reese’s pieces. — Тебе же они вроде нравились? Майк хотел сказать это предложение без «вроде» и без вопросительной интонации в конце. Но в последнее время он сомневался в себе настолько часто и сильно, что даже не был уверен, что нравилось ему самому. А он ведь был, ну знаете, самим собой? Но все же Майку нужно было немного выдыхать и не подвергать совсем все свои действия и знания сомнениям. — Мои любимые, — Уилл развернул конфету, и та молниеносно скрылась у парня во рту. Майк проследил за ее траекторией, задержав взгляд на губах Уилла. Видимо, он все же и не думал выдыхать, и проверял, точно ли Уилл ее жует, а не делает вид, чтобы не расстраивать Майка тем, что тот все-таки паршивый друг. Майк тряхнул головой, и челка, которую он усердно укладывал, перешла в режим «живу как хочу». Он решил игнорировать ее поведение и просто налил им с Уиллом апельсиновую газировку, хотя и не был уверен, что она будет сочетаться со вкусом конфеты. На лице Уилла поселилась сложная эмоция, смесь невероятной свойственной ему чувственности, нежности и чего-то еще, сладко тягучего и мягкого, чего Майк не мог разобрать. — Спасибо, — Уилл улыбнулся, и тут же приложился к своему стакану, украдкой взглянув на Майка. Но это не осталось незамеченным. Во всем этом взгляде было нечто такое непостижимое для Майка, и совершенно свойственное для Уилла, что приходилось цепляться клешнями за звуки, чтобы не потонуть в этом самом непостижимом. — Не благодари. Уилл фыркнул и после скривился. Все же газировка с конфетами абсолютно не шла. Даже несмотря на то, что Уилл любил это все.

***

— Клянусь, если бы пушка Блейна оказалась в руках Нэнси, мы бы одолели всех демогоргонов еще в восемьдесят третьем, — воодушевленно, чуть ли не подскакивая с дивана тараторил Майк. — Ага, определенно точно, — Уилл улыбался, смотря на Майка. Он, казалось, был в чуть меньшем восторге, чем друг. Все же, сюжет «Хищника» мог немного напоминать ему, Уиллу, о его собственной жизни. Но он сам выбрал этот фильм. Уилл буквально сам выудил задвинутый Майком в дальний угол диск и заговорщицки покрутил им перед лицом, ловя Майка в его неосторожной попытке заботы. Глупо было предполагать, что Уилл не помнит, какие фильмы брал в прокате, чтобы не заметить отсутствие одного, когда объявлялся их список просмотра, составленный Майком. Больше всего не хотелось, чтобы Уилл решил, будто его считают хрупким «сахарным мальчиком» из-за всего случившегося с ним в прошлом. Или из-за его — упаси от таких мыслей — ориентации. Но Майк и не считал. Просто аннотация была такой пугающе знакомой. И чтобы Уилл точно ничего плохого не подумал, Майку пришлось сначала признать, а потом признаться, что скорее это было ограждение самого себя от жутких воспоминаний связанных с Уиллом, чем самого Уилла. Однако в итоге они оба пришли к выводу, что просмотр чего-то настолько пугающе знакомого — это отличный вариант «прощупать почву». В крайнем случае фильм можно было выключить и поставить, например, «Робокопа». И Майк был уверен, что никто из них двоих не станет строить из себя героя перед друг другом, и просто вытащит злосчастную кассету, если фильм не понравится или вызовет слишком липкое дежавю. Майк не хотел спрашивать вслух, не хотел раздражать этим Уилла. Но все же изредка кидал проверяющую оглядку на друга и почти каждый раз ловил ответную — утвердительную. «Все в порядке, Майк» — Предлагаю следующим взять что-то менее наталкивающее на воспоминания. — протянул Уилл, когда фильм кончился и тут же встретил внимательный взгляд. — Все в порядке, Майк. Мне вообще-то он тоже понравился, — улыбка тронула красивые губы, — просто второго такого следом не сильно хочется. Все-таки это было слишком знакомо. У самого Майка в некоторых моментах склизкими пятнами по телу расползались воспоминания — воспоминания как Изнанка раз за разом пыталась забрать Уилла — отчего приходилось отдергивать себя и переключать все внимание на рядом сидящего парня. Что чувствовал в эти моменты сам Уилл, Майк даже представить не мог. Но раз тот говорил, что все в порядке — Майк верил. Уилл не стал бы насильно смотреть, даже передергивая плечами от особенно сильного дежавю, если бы ему не нравилось. Майк потянулся за своим стаканом, отставленным в стороны еще в пылу их обсуждения, и случайно — едва-едва — соприкоснулся с рукой Уилла. Он тут же дернулся в сторону, меняя свое направление и старался сделать это как можно более непринужденно. Было бы странно пытаться объясняться в таком поведении с Уиллом. Учитывая, что Майк сам не мог себе его объяснить. Ни сейчас, ни в последние года два. Раньше это не было проблемой. А когда они были детьми их и вовсе было не отлепить друг от друга, что просто ненавидел Лонни, считая из-за этого Уилла феей. И нет — черт — Майк точно повел себя так не из-за этого. Не из-за того, что Уилл гей. Потому что Уилл в первую очередь не гей, а Уилл. И это — единственное, что имело значение. Майку вообще было плевать: между ними этот факт ничего не изменил. Майк не какой-то там гомофоб, чтобы это могло что-то изменить. Да, он не может этого понять, потому что ему самому нравится противоположный пол, как и большинству вокруг. Но, если Уилл так чувствует — значит, так правильно. Потому что Уилл был Уиллом. Их — его — Уиллом. И Майк, наверное, просто боялся случайно сбить его руку, поэтому поступил так. А не потому, что избегал прикосновений. Вовсе нет. Майк был совсем не прочь тактильности, как раньше. Ну… если этого вдруг захочется самому Уиллу. Мысли роились в черепной коробке Майка с таким отвратительно громким жужжанием, что казалось Уилл с секунды на секунду заявит, что в подвале завелся рой пчел. Но Уилл молчал. Подозрительно притихший. Возможно, он чувствовал: Майк был все ближе к выводу, что разговор все же состоится. Ну уж точно не из-за того, что заметил сменившийся курс движения Майка? Майк ведь сделал этот маневр максимально непринужденно. — Ну, говори уже. — Чего? — Майк от неожиданности дернулся, взгляд — почти испуганный — тут же упал на сидящего рядом парня. — Ты же звал меня поговорить, — как нечто само собой разумеющееся ответил Уилл, но в его голосе проскользнуло что-то неуловимое. — В первую очередь, я хотел позависать с тобой. «Вдвоем» — повисло в воздухе — весомо, будто на грудь Майка опустилась чья-то тяжелая ладонь. А во вторую — уже да. Раз мысли сами вернулись на тропы, ведущие к теме, а вернее — к темам разговора, то нужно было уже разобраться с этим. Обсудить все необходимое и избавиться от колючей паузы, пробраться по краю над пропастью, не смотря вниз, на Саттлерский карьер. И продолжить их уютные посиделки до следующих выходных. Было бы здорово. — Но сейчас ты определенно точно хочешь поговорить, — справедливо заметил Уилл. И Майку пришлось сдаться. — Не хочу, чтобы ты подумал, что я постоянно говорю лишь на одну и ту же тему. — О чем ты? — Уилл, казалось, правда не понимал. Он смотрел своими большими глазами на Майка, даже не догадываясь, что тот снова собирался ворошить их сердца. Но это было необходимо. Ради них. — Об Эл, — звучало жалобно. Майк определенно точно не планировал, чтобы его голос прозвучал так надломлено. Он ведь целый день гонял все эти мысли, перечитывал письма и, более того, умывался в собственной вине, а после и вовсе предполагал, что она могла быть не такой весомой, если бы не одно «но». Но голос предательски споткнулся на коротких словах. Эл чаще была в мыслях — не на языке; в воспоминаниях — никогда больше не в будущем. Эл была — и этим было все сказано. Даже если прошло достаточно времени. Даже если вина попустила. Все равно. Оставалась другая сторона — такая же горькая, такая же требующая признания вины перед собой. Губы Уилла поджались, стоило услышать знакомое имя. Он снова смотрел на Майка с нечитаемыми эмоциями, но почти сразу заговорил, облачая их в слова: — Я точно так же, как и ты потерял ее, Майк. Я точно так же, — осекся, — почти также, любил ее. И поэтому не понимаю, в чем проблема вспоминать о ней. — Уилл горестно покачал головой. — Она моя подруга. Она моя сестра, Майк. И я тоже очень сильно скучаю по ней. Уилл сидел в пол-оборота и не поворачивался, но Майк знал, по лицу того сейчас текли слезы. Возможно, еще более крупные, чем по лицу самого Майка. Он не заметил, как собственные мысли довели его за пару секунд. Как вид сжавшегося под тяжестью чужого имени друг заставил внутренности скрутиться в тугой, болезненный узел. — Я знаю, просто... — Майк не знал, как подступиться, — давай я просто буду по порядку. Уилл кивнул и спустя пару мгновений чуть повернулся, открыто глядя Майку в лицо. Он уже успел стереть соленые дорожки со своих щек, но в глазах все еще стояла неугасаемая, глубокая печаль. Уилл был сильным. Намного сильнее Майка. — В последние дни я очень много думаю, — совсем не так Майк собирался начать разговор, но с чего-то начать явно стоило. — Об Эл, о себе, о тебе и о том, что между нами. Нужно было быть чуть более внимательным, чтобы заметить, как дернулся мускул Уилла в конце предложения. Но Майк был слишком сосредоточен — снова на себе. — И это, если честно, ломает мне голову. — Думать иногда полезно, Майк, — Уилл подтрунивал над ним, — Но и переусердствовать не стоит. Да, он точно подтрунивал над ним. — Я думаю, мне стоит начать с другого. — Майк поднял голову и пристально посмотрел в глаза напротив, — Хотя ты и сказал мне не извиняться, но, Уилл, — вобрав в легкие воздуха, продолжил, — прости меня за то, что я был таким придурком. — О чем ты вообще говоришь? — Уилл нахмурился, складывая руки на груди. Он уже получил все необходимые извинения пару лет назад. Они были приняты, а все ситуации отпущены, верно же? — Просто… не перебивай, хорошо? — Нет, — в голосе Уилла сквозила стальная уверенность, и это где-то на периферии сознания не могло не вызывать гордость. — Как я могу не перебивать, если ты несешь чушь. — Это не чушь! — завыл Майк и в изнеможении откинулся на диван. Ну вот что делать? Уилл просто не давал и так абсолютно несобранным мыслям хоть как-то держаться в одной охапке. — Просто выслушай меня, пока я не растерял остатки разума. — Хорошо, но ты больше не извиняешься за невесть что. Я уже получил все необходимые слова, Майк. — Уилл все также серьезно смотрел на него. Майк же беспомощно взвыл. Да, это правда, у них уже был разговор — и не один — с извинениями. Но то, что Уилл не видел в них больше необходимости делало Майка еще более паршивым другом, чем он думал — Уилл уже просто привык не замечать проколы с его стороны. Или же привык прощать Майка еще до того, как тот успеет осознать вину. Майк не знал, что из этого хуже. И не знал, как ему дальше продолжать. Разговор уже ушел не в ту степь. — Помнишь нашу поезду к «НИНЕ»? Майк цеплялся за подводки, как только мог. И хотя это была самая отдаленная из всех от сути, он выбрал именно ее. — Когда мы ехали за Эл? — Ага. — Конечно помню. У нас тогда в фургоне Хармон умер. Ну да, точно. — Ну да, точно. — Майк цокнул. Поездка их выдалась весьма насыщенная, если так можно сказать. (Кажется, он ходил еще на одной грани в своих мыслях — грань, переступив через которую его наконец покарает Бог за пренебрежение его милостью.) Майк замолчал, уставившись в потолок. Жизнь казалась каким-то фильмом ужасов, но вот он закончился, а актерам не заплатили. Им даже не объяснили, как им жить дальше, без этого кино. — Поездка к НИНЕ, — напомнил Уилл, и Майк скривился. Ну вот чего он пристал? Так хорошо сидели в тишине, разрушаемой лишь их затаившимся дыханием. Почти что касались друг друга бедрами. Если бы каждый из них подвинулся к другому сантиметров так на двадцать. — Ты тогда отдал мне картину и сказал, что я сердце команды. Уилл кивнул. Медленно, как в замедленной съемке, и как-то неровно. — Я все еще в шоке, чувак, что ты настолько крут в этом, — Майк широко улыбнулся. Не смог сдержать этого порыва, стоило ему вспомнить тот момент, когда он впервые взглянул на картину. Он и тогда говорил Уиллу, что она невероятная, но почему бы не повторить еще раз. Двести. — Не настолько. — Да, именно настолько! — Майк даже подпрыгнул на месте, придвигаясь ближе. — Если ты продолжишь, то сможешь достичь невероятных высот в этом. Я абсолютно серьезно. — Мы же не мои перспективы хотим обсуждать? — Уилл чуть наклонил голову, всматриваясь в лицо напротив. Его бровь поползла вверх, но Майк заметил, как по коже Уилла разлился румянец. — А почему бы и нет? — это было по-детски глупо, хотя Майк думал, что давно перестал быть наивным ребенком — примерно 6 ноября 1983 года. — Я отдал тебе картину, — снова направил Уилл, и Майк не заметил, как его грудь опустилась ниже положенного после особенно глубокого выдоха, который тот пытался скрыть за спокойным тоном. Майк старался удержаться на весу и не упасть. Он уже не понимал, что ждет его на дне Саттлерского карьера, но отчего-то все его действия и слова заставляли зависать над пропастью. Казалось, Уилл — настоящая причина, по которой Майк вообще был на этом обрыве, а не его собственная потеря самого себя. Хотя… так оно и было. По крайней мере шесть лет назад. Могло ли это измениться? И мог ли Майк сейчас свернуть этот разговор, пока не стало поздно. Майк чувствовал, как внутри него все начинает сжиматься в нервозности. Не совершил ли он ошибку, так опрометчиво, не подготовившись позвав Уилла к себе? Он ведь не хотел облажаться — он должен был написать речь вместо того, чтобы идти на поводу у своей импульсивности. Но Майк не мог свернуть этот разговор, не тогда, когда Уилл выжидал от него продолжения, заглядывая прямо в глаза, выискивая слова, застрявшие на пути формирования у Майка, наперед. Ему явно спокойно не сиделось — не говорилось о перспективах его художественных навыков. А ведь говорить о будущем также важно, как и о прошлом, если не важнее. — Так вот, ты помнишь ее? Майк сказал и тут же захотел с размаху ударить себя по лбу. Вот этого добивался Уилл? Абсолютного провала интеллектуальных способностей? Майку было все тяжелее скрывать, что он идиот (хотя, вероятно, Уилл был в курсе на протяжении долгих лет). Но Уилл не заострил внимание, — по всей видимости, действительно, уже очень давно знал — с напускным спокойствием ответил: — Я написал ее для тебя в подарок. — Да, я знаю. По заказу Эл, — Майк был благодарен за снисходительность. Раз он уже начал продвигаться по отвесному обрыву — нужно продолжать, желательно не сбиваясь. Но реакция Уилла заставила оступиться: тот со всей силы закусил нижнюю губу, и в этом обычном жесте оказалось так много всего, что уже больше не могло утаиться и просто вываливалось, как одежда из нового шкафа Майка. Глубокий выдох, и догадка опалила сознание Майка. Она была там задолго до того, как ее вскрыл один неосторожный прикус губы. Один за одним пазл начал складываться в единую картинку. Пальцы Уилла судорожно цеплялись друг за друга в тщетной попытке спастись от падения — вероятно такого же роскошного, как падение в… а впрочем не важно. Уилл глубоко дышал, зажмурившись. Словно надеясь, что Майк сейчас забьет на его реакцию, на самого Уилла. Просто потеряет его из виду. Но Майк не мог. Майк уже… — Тогда ты тоже не разбираешься в людях. Вопрос, почему на картине не было Эл, отпал сам собой. Это на удивление было легко принять. Наконец-то хоть что-то в жизни Майка было поставлено на свое место. — Что ты имеешь в виду? — Уилл с отчаянием смотрел на него, пытаясь угадать, о чем Майк думает. И что он понял. Зная, что в голове его раскинулся темный непроходимый лес, Майк почувствовал, как уголок губ нервно дернулся. Он заговорил быстро, не желая, чтобы Уилл заходил на эту опасную территорию: — Я думал, что раз это попросила нарисовать Эл по своей задумке, то это ее слова про сердце команды. Но раз никакой Эл там не было и в помине, — Майк даже хмыкнул, какой крутой двойной смысл в этом предложении получился, — то это ты назвал меня сердцем. — Я. Ответ Уилла был таким легким, и в то же время тяжелым одновременно. Он перышком осел на сердце Майка, придавливая его к ребрам. Но от этого все равно приятно кололо, несмотря на весь вес: все те слова, сказанные тогда в фургоне, принадлежали Уиллу. Только ему. Уиллу Майк верил. Уилл был наивен и умел игнорировать отвратительную часть Майка, раз за разом прощая его за ошибки, отчего был точно уверен в своих заверениях. И хотя это было ошибочно, Майк хотел бы на пару мгновений пропустить все сказанное через себя еще раз, — не перемолотое собственными размышлениями миллион раз, когда вспоминал и наряжал эти слова на Эл — поверить, что он действительно мог быть… — Никакое я не сердце, Уилл. Я придурок команды. По лицу друга вновь скользнуло негодование, отодвинув на задний план то сложно-легкое, что Майк потихонечку начал разгадывать. Хотя и разгадка привела его к крайне неожиданному — и ожидаемому — ответу: Уилл соврал. Но Уилл был искренним. Майк не мог понять, к какому из выводов было правильней потянуться — отчаянно хотелось к правде голосом друга. — Я не знаю, что происходит сейчас в твоей голове, но все это в корне неверно. Ты —сердце, Майк. Или ты хочешь услышать все это еще раз? Все то, что я говорил тогда в фургоне? Майк все еще не раскусил, откуда взялись эти болезненные нотки в голосе Уилла, но он хотел. Хотел еще раз это услышать. И это желание было единственным в жизни Майка, что он понимал так ясно. Каких же усилий ему стоило отрицательно замотать головой. — Возможно когда-то, Уилл. Но последние годы я просто разговаривающая голова. — Послушай... Уиллу было тяжело справляться с накатившими на него эмоциями — за пару минут разговора их было невыносимо много. Его грудь глубоко вздымалась, а на лице было самое настоящее отчаяние, не скрываемое за мягким бережным взглядом. Но он все равно рьяно пытался спасти утонувшего Майка. Безнадежного Майка. — В последнее время, в последние месяцы, годы — произошло много чего, что будет ходить за нами по пятам. Приходить в кошмарах, не оставляя ни на миг, — начал было Уилл, и Майку серьезно подумалось, что тот в данный момент больше говорил о себе, о своих личных кошмарах, на которые у него было намного больше прав. — Неудивительно, что мы все изменились. То, что мы пережили и переживаем до сих пор любого, даже самого сильного духом человека, привело бы к кризису. Но Майк, — Уилл потянул руку к плечу друга, но на полпути бессильно опустил ее. Это простое движение надломило что-то внутри самого Майка. — Для меня ты все еще… нет, — так же отчаянно замотал головой, — ты всегда будешь оставаться сердцем. Ты просто потерян. И это нормально, — Майк потерялся в собственном лесу, он хотел идти на этот голос, что словно светом освещал ему путь, но мог лишь замереть на месте, пригвожденным собственным надрывом внутри. — Мы всего лишь подростки — для нас этого было много. Мы должны были жить свою беззаботную жизнь и тревожиться за житейские вещи, а не бояться, что следующий день будет последним: для тебя или для того, кто был тебе дорог, — Майку было жизненно необходимо, чтобы Уилл протянул к нему руку, чтобы потащил его на свет — спас его. Но Уилл сидел неподвижно, лишь глаза выдавали в нем живость: они искали Майка в его лесу. Майк все же допустил, чтобы Уилл зашел вглубь. — Мы все путались в себе и своих чувствах, и у нас даже не было времени нормально понять самих себя. Не говоря уже об окружающих. Но ты, Майк, понимал. Уилл моргнул — и свет исчез. Исчезли и непроглядные кроны деревьев, затуманившись пеленой слез. Ни черта Майк не понимал. Уилл был прав в одном — Майк не мог понять себя. И это проблема, которую Майк откладывал в долгий ящик еще с отъезда Баейрсов в Калифорнию. Еще с возвращения Эл из «смерти». Уилл в этом был чертовски прав. А во всем остальном нагло лукавил. Разве сам Уилл не нашел время, чтобы понять себя? Уилл нашел и принял себя. И Майк даже не мог вообразить, каково это — после стольких лет обзывательств «педиком», начавшихся еще в том возрасте, когда ты даже еще не мог знать, что это. Каково это —когда отовсюду твердят, насколько это извращенно и грязно — найти правильность в своей любви. Майка ведь тоже иногда так называли. Особенно когда видели их с Уиллом тесную связь. Не так часто — в сравнении с Уиллом можно сказать, что никогда. Уиллу всегда доставалось больше: его считали легкой мишенью, хотя он оказался самым сильным из их четверки. Он не мог представить, сколько смелости и открытости самому себе было нужно, если Майк, получая в разы меньше издевательств, и помыслить не мог о принятии. Хотя может это от того, что ориентация Майка была обычной, в отличии от Уилла. — Майк, — рука Уилла все же оказалась на плече и Майк выдохнул, даже не осознавая, что все это время сидел, задержав дыхание. — Эл тоже так считала. Просто у нее тогда не было возможности сказать тебе все, и я сделал это за нее, — осекся, всхлипывая, — за нас. Я видел, как тебе плохо, и взял право говорить. Майк посмотрел в глаза напротив, в это обеспокоенное, ищущее пути отступления лицо и мотнул головой. Уилл плакал. — Я верю в то, что она так думала. Знаю. Знаю Майк, она думала все то же самое. Ты наше сердце, Майк. Хотелось не слышать это «наше». Стереть его из лексикона Уилла, когда тот пытался разделять свои слова с Эл. Шестеренки в голове Майка работали в фоновом режиме, на автопилоте, и только ждали, когда их хозяин придет проверить результаты работы. А еще ему можно было не выбирать — ему пришлось столкнуться с ложью Уилла повторно. — Эл здесь нет. Эл нет. Здесь только ты и я. Губы Уилла дрожали, рука беспомощно спустилась с его плеча. Он выглядел по-настоящему сломленным — Майк хотел прыгнуть в Саттлерский карьер с головой. — Майк, мы обычные подростки, на которых свалились страшные тяготы мира. Удивительно, что каждый из нас смог их вынести. Но теперь у нас есть время, чтобы вернуться к обычной жизни. Как только ты вернешься, — Уилл вкладывал в это слово намногим больше смысла; Уилл пытался его спасти, оставляя свое собственное разбитое тело позади, — ты осознаешь, что тот паладин — сердце команды — никогда не уходил. Он всегда был тут. — Уилл показывал пальцем на Майка. Уилл — такой искренний, чувственный и сильный Уилл, сотканный из осколков собственного я, которое обязательно соберет, если дать немного времени. Он научился. И от всего этого Майку было жизненно необходимо обнять его. Помочь собраться и собрать себя — склеить как разбитую куклу Холли, которую чинил с настоящей братской ответственностью. Но Майк не двигался, все еще пригвожденный к своему месту. Лишь неловко улыбался в ответ. Будто эта улыбка могла спасти его. Будто эта улыбка спасала. Уилл улыбнулся в ответ. Он научился. Возможно, Уилл был прав? И Майк все же не был так безнадежен? Все же, они были действительно просто подростками, которые оказались отрезанными от обычной жизни. Которые теперь всегда будут идти вперед, но оставлять позади себя черные следы — отголоски прошлых потрясений. Майк уже пошел навстречу к пониманию себя. Он ведь уже задавал себе вопросы. Это ведь уже было «хоть что-то»? Прошло достаточно времени, чтобы прийти к тому, что жизнь пришла в «норму», в «обычность». И что теперь только и нужно было, научиться жить в этой нормальности. Впихнуть себя, как шестеренку, в отлаженный механизм жизни. Но для этого нужно было знать, что он за шестеренка, и какую роль выполняет. «Роль сердца» Может и вправду, у него есть шанс стать им? Он же уже пытался наладить отношения и с Эл, и с Уиллом, когда игнорировал их чувства. Он же пытался исправлять свои ошибки. И если с Эл он никогда, кажется, не узнает, на каких отношениях они разошлись; так и останется навсегда с этим маленьким выносимым грузом вины за все, чего так и не сделал — то с Уиллом он все наладил. И впереди еще предстоит выстроить между ними такую же доверительную связь как раньше. Чтобы он всегда мог рассказать Майку все — всегда сперва открываться ему, не боясь осуждения и непонимания. Работы еще предстояло… но Майк уже начал с малого и продвинулся дальше, чем мог подумать. И пройдет еще дальше, потому что чувствует, что сейчас сможет, даже если вымотан слезами и тем самым — выносимым. — Я так много говорил об Эл, и в итоге так мало говорил о тебе, — после долгого молчания нарушил тишину он, прерываемая лишь редкими всхлипами их двоих. Она была не гнетущая, она покрывала его как теплое одеяло, но он хотел поделиться этим теплом с Уиллом. — О чем ты? — Уилл коротко выдохнул, внимательно наблюдая за Майком. Он уже справился с нахлынувшими чувствами, от них остались лишь влажные следы на щеках и раскрасневшаяся мягкая кожа, которая всегда чутко реагировала на эмоции хозяина. — Обо всем, Уилл. —Майк развернулся на диване корпусом к Уиллу и неопределенно махнул рукой. — В твоей жизни произошло так много, не считая всего того дерьма с Изнанкой, а мы даже это не обсудили. Хотя должны были начать еще в Калифорнии. Уилл заметно напрягся при упоминании солнечного города. Видимо, прежде чем поделиться одеялом, ему нужно доказать, что в нем не скрыты шипы. — Мы тогда мало списывались, но Эл упоминала, что ты, кажется, рисовал картину для какой-то девчонки, которая тебе нравилась. — Майк поймал озадаченный взгляд и ободряюще улыбнулся — улыбка получилась кривой, но искренней. — Ну, теперь-то мы знаем, что это была не девчонка, — не в силах больше терпеть обрушившейся пропастью между ними, Майк неловко похлопал Уилла по плечу, стараясь сгладить ситуацию и утолить тактильный голод. Не особо получилось. — Не знаю, откуда Эл взяла это. — Уилл нервно сглотнул и попытался улыбнуться, однако это уже было бесполезно. Майк полез с головой в поиски ответов, поэтому ловил каждое подрагивание мускулов на лице, фиксировал каждый сбитый вдох, боясь пропустить хоть малейшую деталь. Время становится «сердцем». — Это был Тэмми, да? Вопрос. Обычный вопрос. Но Уилл внезапно рассеяно засмеялся. — С Тэмми все сложно, — он все еще мягко улыбался и посмотрел на свои руки в замке. — Наверное, я погорячился, назвав его так. — Не совсем понял, — хотя, честно-честно, пытался, хмуря брови и выстраивая цепочки, вникуда. — Я не имею права вдаваться в подробности, — Уилл мимолетно взглянул исподлобья на Майка, — но, чтобы тебе стало понято: да, тот парень, про которого я говорил — это Тэмми. Но на самом деле, он… — Уилл закусил губу, в который раз, и глубоко выдохнул. — Он больше, чем Тэмми. Не то чтобы стало проще. — Тэмми — это не имя, а как абстрактное название кое-чего. — Уилл пытался помочь. И на этот раз это даже помогло. — Хорошо. Суть все-равно не в этом, — Уилл как-то рвано вздохнул и, наверное, все же суть была именно в этом. — Получается этот парень, Тэмми-который-не-Тэмми, это тот самый из-за которого ты понял, что ты… Майк почему-то не смог закончить. А Уилл больше не хотел помогать. Он уставился на замолчавшего друга и просто ждал. Но спустя затянувшуюся тишину не выдержал: — Да, из-за него я понял, что гей. Если ты об этом. В голосе было еще что-то, напоминающее шпильку обиды. Все же Майк вел себя странно. И сейчас усугублял ситуацию: то избежал прикосновения, то не смог назвать слово из трех букв. Бедственное положение. — И ты рисовал картину для него? — Майк старался придать непринужденности своему голосу. — Да. — И ты смог подарить ее ему? Жизненно необходимо было знать. Майк чувствовал, что от этого ответа зависело очень многое. Хотя не мог сформировать, что именно. Были ли чувства Уилла услышаны, даже если заключались в молчаливом подарке? Был ли Уилл настолько смелым, чтобы подарить картину, которая несла в себе столько искренности и любви? Был ли Тэмми хотя бы на толику благодарен тому, что такой невероятный человек, как Уилл Байерс обратил на него внимание? — Я… — Уилл замолчал на добрую минуту, но Майк не смел его поторапливать. Он боялся спугнуть их обостренную до предела честность. И Майк просто ждал, то и дело, бросая взгляд на губы парня, которые тот нещадно время от времени пережевывал своими зубами. «Абсолютное бесчинство» — думал Майк о растерзанной губе, но раз за разом возвращался к ней. Пока Уилл не продолжил, с какой-то совсем уж отчаянной уверенность, будто вступая в пропасть (Майк только надеялся, что то было не Саттлерским карьером): — Я подарил ее. И ему даже понравилось, — Майк готов был поклясться, что вместе с концом этой фразы, вместе с окончательно прокусанной в порыве губой — Уилл перестал дышать. И Майка, почему-то, тоже накрывала эта нервозность. Он чувствовал, как его собственное сердце с каждой секундой срывалось со своего места в смертельный забег. Майку казалось, что сейчас они так и умрут, в его подвале. Ни от Векны, ни от Истязателя разума. А от того, что один задохнется от липкого страха, сжавшего горло. А у другого откажет сердце, по непонятной причине. В порыве Майк схватил руку Уилла, и сжал ее. Хотел ли он не дать утонуть Уиллу, или запустить свое сердце, он не знал. — Хей, да он придурок, — затараторил Майк, и крепче сжал ладонь, замечая, что от его действий Уилл начал немного успокаиваться. — Любой бы только и мечтал о том, чтобы в него влюбился такой красавчик, как ты. — О, ты считаешь меня красивым? — Уилл не смотрел на Майка, а просто сжимал ткань штанов второй рукой. Возможно, хотел сбить ход разговора и перевести все в шутку? — Ну да, — даже не задумываясь выпалил Майк. Ну он ведь не был слепым. Уилл покачал головой каким-то своим мыслям. — Я думаю, проблема заключается в том, что, может быть, ты и прав, но просто он, — небольшая пауза — нормальный. — Это разве не звучит гомофобно? — Майк еще только изучал, что именно в квир-сообществе было неприемлемо, но тут и знаний толком не нужно было. — И какого хера, Уилл? — Чего ты так завелся? — а Майк действительно заводился. Он, насколько это было возможно в его положении, развернулся в сторону Уилла и пытался удержаться, чтобы не встряхнуть пару раз друга, чтобы тот пришел в себя и не говорил ерунды. Кажется, сегодня они уже были в такой ситуации, но в обратных ролях. — А какого хера ты называешь себя ненормальным? — Так я и есть ненормальный, — так, будто назвал небо голубым. — Нихера. Ну в смысле, ты нормальный в своей ненормальности, — Майк тщательно подбирал слова, — Ты правильный. Вот, что я хочу сказать. Уилл довольно долго смотрел в глаза Майка, пытаясь считать в них что-то. И, видимо, все-таки что-то нашел, потому что после этого он моргнул, и его взгляд начал сиять переосмыслением. И чем-то еще, странно терпким. Неуловимым. То, что шепотом хочется назвать надеждой, хотя на деле это оказывается обычной признательностью за принятие. Хотя, как это Майк мог не принять Уилла? — Спасибо. В ответ на это Майк дернулся в его сторону от невыносимого желания обнять, чтобы тут же снова осечься. Майку теперь еще и с этим разбираться. — Давай посмотрим «Робокопа» — с надеждой позвал Уилл. И Майк кивнул, на что получил благодарный взгляд. Майк совершенно не был сконцентрирован на фильме, и что-то ему подсказывало, что усердный, чуть ли с отсутствием мигания, взгляд Уилла, обращенный к картинке в телевизоре был не более, чем маской. Подсказывали и напряженные плечи, и поза, будто зверь готовился нападению. Хотя, в данном случае, к побегу. Майк, же, был обращен к Уиллу. Он ощущал, что вот-вот, и последний пазл сложится в самую настоящую и очевидную картину. Картину-ключ к Уиллу Байерсу. Когда Майк закрывал дверь за Уиллом, который все же не остался ни на неделю, ни даже на ночь, он взглянул на друга, который избегал его взгляда и просто-напросто сбегал. Майк уже понял. И он дал Уиллу скрыться за дверью, еще с минуту пялясь на нее. Майку тоже нужно было остаться наедине с собой. С собой и самой очевидной мыслью на планете. Которая, хоть и пугала, но отчего-то заставляла сердце Майка трепетать.