Тени

.Хлипкая на вид дверь поддалась с трудом. Пришлось навалиться на нее всем телом, рискуя проломить трухлявое дерево. Жалобно взвизгнули давно проржавевшие петли. Фух, не сломалась. Выдержала. Я осторожно заглянул внутрь и тут же чихнул: воздух в доме — смесь пыли и плесени. М-да, проветрить бы да протопить-подсушить… И то этот дух не вытравить сразу. Он въедается в стены и держиться за них с усердием утопающего, хватающего за нависающие над водой ветви и клочки травы. Но выбирать не из чего. Либо здесь — либо под открытым небом. А там уже начал накрапывать гнилой осенний дождь. Я, конечно, не сахарный, не растаю, но под крышей всяко лучше. К тому же, здесь можно задержаться до весны. Место глухое. Тут ловцы не станут меня искать. Надеюсь. Я ведь запутал следы. И здесь какую-никакую защиту поставлю. Первый же шаг — и под подошвой мягкого кожаного сапога трещит половица. Звук резкий, неожиданный настолько, что я вздрагиваю, а вдоль спины проходит неприятный липкий холодок. Всего-то прогнившие доски. Чёрт. Хи! Так же и поседеть можно. С губ срывается нервный смешок. Но пальцы продолжают предательски подрагивать. Перевожу дыхание. Нужно запереть дом. Оборачиваюсь к порогу и опускаюсь на корточки. Сквозь пелену дождя, за покосившимися воротами чудится силуэт. Но ни живых, ни мертвых я рядом не ощущаю. Смаргиваю, вглядываюсь пристальней и силуэт оборачивается голой корявой березой. Это всё чертовы нервы, усталость и постоянный недосып. В моём состоянии сознание может выкидывать и не такие кренделя. Так. Спокойно. Усилием воли подавить дрожь в пальцах — иначе не провести чёткие линии. Считаю удары сердца. Раз. Глубокий вдох. Два. Три. Плавный выдох. Повторить. Теперь разрезать ладонь и обмакнуть пальцы в кровь. Рунная цепочка выходит идеально. Кровь моментально впитывается в рассохшееся дерево, словно оно жадно поглощает каждую каплю. Цепочка вспыхивает и я облегченно выдыхаю. Теперь не найдут. Поднимаюсь и отряхиваю колени. Наваливаюсь на дверь и едва не теряю равновесие — теперь она поддаётся легко. Захлопывается с глухим хлопком и замок щелкает, вызывая ассоциацию со стальными челюстями капкана. Упираюсь спиной в дверь и медленно оборачиваюсь. На стенах холла одна за другой вспыхивают руны, оставленные кем-то до меня. Символы складываются в хорошо знакомые цепочки. Я сам накладывал такие сотни раз. Почему я не ощутил их раньше?! Защита? Да, наверное. Похоже, этот дом уже был чьим-то убежищем. А теперь вспомнил. И принял жертву. Вопрос только хорошо это или плохо? Ладно, разберусь. Позже. В любом случае, лучше чем нарваться на ловцов. Я непроизвольно потираю шею — воспоминания об антимагическом ошейнике слишком свежи, хотя след от него затянулся. Как и такие же отметины на запястьях. Нужно осмотреться. Отталкиваюсь от двери и делаю осторожный шаг вперед, вглубь холла. Половица пружинит под ногами, но ни треска, ни скрипа. Окна со стороны двери заколочены и это даже хорошо. Справа и слева две двери, прямо напротив — лестница. О. И за ней ещё одна дверь. Планировка на первый взгляд тоже знакома. Если не ошибаюсь, боковые двери ведут в гардеробную и гостиную, дверь под лестницей на кухню и в каморку для слуг. Жилые комнаты должны быть на втором этаже. С чего же начать? Откровенно говоря, больше всего мне хочется просто лечь спать. Желательно — прямо сейчас. Но нет. Это был бы верх беспечности. Так что я нашариваю на поясе фиал со стимулятором, сбиваю пробку и выпиваю жидкость одним глотком. Сводит скулы от резкой кислоты и мерзкая горечь оседает на корне языка. Ничего. Пройдет. Ещё раз обвожу взглядом холл. Не к месту всплывает строчка из сказки «Направо пойдешь…» Фыркаю и сдерживаю очередной нервный смешок. И решаю идти вперёд. Самое верное направление, когда не знаешь, куда идти. Вряд ли кухня и служебные комнаты принесут какие-то сюрпризы. Я обхожу лестницу, стряхиваю с волос прилипшую паутинку и меня передергивает от отвращения. Ненавижу паутину… Прислушиваюсь. Тихо. Присматриваюсь. Пусто. Касаюсь двери и она открывается. Плавно, медленно. И скрип петель теперь напоминает сытое курлыканье. Такое издают иногда хищные птицы. Перед глазами вспыхивает образ: я на алтаре. Живот вскрыт и я чувствую, как остывает лужа крови под спиной. И слышу вот такое нежное курлыканье. А затем когти снова впиваются в плоть и острый клюв вырывает кусок печени. Тогда я уже не мог кричать. Только хрипеть. Меня ведет в сторону и я хватаюсь рукой за стену. Нарываюсь на острую щепку, и понимаю это только по тому, что к запястью стекает теплая струйка, а затхлый воздух начинает отдавать железом. Боли не чувствую. Совсем. Разучился? Качаю головой. Смешно. И грустно. Не знаю, чего больше. Выпрямляюсь и осматриваю руку. Стряхиваю прилипшую к подсохшей крови древесную труху — ранка успела затянуться. Коридор темный, но я различаю маленькую дверь сбоку. Открываю. Снова паутина и старые метлы с ведрами и щетками. Ну это мне сегодня не пригодиться. Закрываю и ступаю вперед медленно, осторожно. Неясное ощущение заставляет меня замереть: почудилось что-то. Звук шагов впереди? Нет. Все тихо. Выдыхаю. Следующая дверь. Как я и думал — кухня. Матово поблескивают в темноте бока медных котлов. Дверца печки сбита и висит на одной петле. И пыль. Пыль повсюду. Тянет чем-то сладковатым, гнилостным. И желудок неожиданно поднимается к горлу. Сдерживаю позыв. Не думал, что меня можно пронять чем-то подобным. Смаргиваю выступившие слезинки. И запах словно притупляется, исчезает. Прохожу к столешнице. Плесень по краям и пыль толщиной в палец. Ничего не… «ПРИВЕТ» — выведено в пыли. Словно кто-то писал пальцем. И почерк странно знакомый. Отшатываюсь. Бдзы-ин-нь… Черт, вписался спиной в котел и свалил его на пол. Нужно взять себя в руки. Я, кажется, забыл: самый страшный монстр на этом континенте — я сам. Ну, не считая ловцов. Но это только потому что я один, а их много. И магия ещё не восстановилась полностью. — Ну привет… — произношу я у пустоту. Голос непривычно хриплый. Но это естественно. Я слишком давно им не пользовался. — Привет… при.вет… вет… ет… — вторит мне эхо, разносит шепот словно по длинной цепи подземных пещер. Стоп. Откуда всплыла эта ассоциация? Я ведь никогда не был в подземных пещерах?! Или?.. Виски отзываются тупой болью. Стальной обруч короны сжимает голову. Давит. Хочется её сбросить. Рука сама тянется к волосам. Но никакой короны там, конечно, нет. — Вот же блядство — едва слышно шиплю сквозь стиснутые зубы. Плохо. Очень плохо. Я, похоже, на грани. Бросаю взгляд на столешницу. Надписи нет. Слой пыли ровный. Нетронутый, как мать его, первый снег на поле. Это всё истощение. Это галлюцинации. Бред. Очень опасное состояние для такого, как я. К чёрту всё. Нужно поспать. Осмотр подождет. Я резко разворачиваюсь к выходу из кухни, толкаю дверь и пролетаю коридор буквально в два шаха. Выскакиваю в хол. Выравниваю дыхание. На стенах мягко мерцают рунные цепочки, освещая помещение и придавая ему почти уютный тихий вид. Словно я в гостинной, украшенной рождественскими огоньками. Слышится звон приборов. Обрывки разговоров и тихий смех. Встряхиваю волосами и звуки исчезают. Здесь нет никого кроме меня. И дома. Медленно выдыхаю. Касаюсь рукой внутренней стороны лестницы. Шершавая изнанка деревянных ступеней возвращает в реальность. Заземляет. Дышу медленно. Нужно найти пять предметов. Пять запахов и пять ощущений вокруг. Веду плечами и чувствую, как в правое ощутимо впивается кожаный ремень перевязи. Натёр, зараза. Кожа там горячее, чем нужно. Перебираю пальцами ног. И слышу жалобное хлюпанье. Ну да. Сапоги напитались влагой и промокли напрочь. Пахнет сыростью. Плесенью. Пылью. — это от дома. Потом и кровью — это уже от меня. Слышу стук своего сердца. Своё дыхание. Шелест дождя снаружи. Скрип ставни на ветру. Хлопок двери на втором этаже. И меня моментально накрывает волной неконтролируемой ярости. — Да ты, блядь, издеваешься?! — ору я и со всей дури ударяю кулаком в стену. Дерево отзывается жалобным скрипом-вздохом. А я наконец ощущаю саднящую боль в костяшках пальцев. И чувствую себя полным идиотом. Я же знаю, что пятый стимулятор подряд вызывает галлюцинации. Психика просто не выдерживает. Ну и нахрена, спрашивается?! Раздраженно сплевываю на пол и растираю плевок носком сапога. М-да. Никогда такого пиздеца не было, и вот опять. Огибаю.лестницу и решительно поднимаюсь по шатким скрипучим ступеням наверх. Толкаю первую же дверь в коридоре. Мимо. За ней кабинет. Покрытый пылью палисандровый стол перед окном во всю стену и книжные полки, затянутые паутиной. Следующая дверь удачней — за ней спальня. Фиксирую взглядом кровать и не обращая внимания ни на что больше шагаю к ней. Пассом магии вытряхиваю пыль и падаю поверх разползающегося от ветхости атласного покрывала. Всё остальное — завтра. *** Снег мерцает в лучах луны, повторяя звездное небо, как если бы оно внезапно стало светлее и ярче. Мороз касается кожи, но это даже приятно. Холод… успокаивает. Ветви деревьев трескаются и скрипят от мороза. Прикрывший твердых наст почти воздушный слой снежинок взвивается вверх от каждого шага и мелодично поскрипывает. Я люблю такие ночи. После них особенно приятно вернуться домой. Опуститься в мягкое кресло и протянуть к камину озябшие ноги. А ещё можно позвать слугу. Он принесет горячее пряное вино с мёдом и специями и колотый шоколад. И что с того, что за окном только занимается рассвет? Я ведь вернулся с работы и имею право расслабиться. Пока я пью и ем шоколад слуги наверху наполняют горячей водой ванну. И нет, я вовсе не считаю этого чугунного монстра, покрытого позолотой, излишеством. Имею право. Затем нежные пальчики служанок разоснут плечи и вотрут в них масла. Девицы будут стрелять в меня жаркими взглядами, и я вполне могу наградить их тем же. Но не более. В своей постели я предпочитаю мужчин. Во-первых, не терплю слащавость, во вторых — мужчины обладают очень ценным качеством: они не способны зачать от меня ребенка. Мысль о чьей-то крепкой спине и упругих ягодицах прерывает неестественный для зимнего леса звук. Детский плач. Я вскидываю голову, почти как гончая на охоте. Вслушиваюсь и устремляюсь на звук. Вот он, подозрительных холмик, присыпанный снегом. Из-под сугроба выглядывает краешек подбитого мехом плаща и ухо плюшевого зайца. Поздно. Для него. Но не для остальных. Опускаюсь на колени и касаюсь окоченевшего тела. Снег осыпается с него крошечными копиями снежных лавин и ко мне поворачивается мраморно-белое лицо с пустыми глазницами полными подмерзшей запекшейся крови. — Ты пришел… — голос исходит не от тела, он звучит в поднявшемся ветре, в тревожно заскрипевших ветвях, в треске наста. — Да, — спокойно отвечаю я. — Пришёл, потому что тебе пора уйти. Синие губы трупа приоткрывается и из них вырывается вой. Не детский. Не человеческий. Я криво усмехаюсь и выпускаю пламя. Плоть сгорает быстро. Снег плавится еще быстрее. Когда я поднимаюсь сквозь согретую и присыпанную прахом землю.пробивается подснежник. Жаль. Ему не выжить в январе. — Ты — смерть… — шепот десятков, нет, сотен голосов. И я резко распахиваю глаза и сажусь в постели. Тонкие лучи солнца пробиваются сквозь щели в заколоченных окнах. И в них танцуют пылинки, кажущиеся золотыми искрами. — Ну нет, — тихо возражаю я. Потягиваюсь и поднимаюсь. Холодно. И сапоги ещё влажные. — Я вовсе не смерть. Я покой. Иногда. Из груди снова вырывается нервный смешок. Я за ним меня сгибает приступ кашля. За ребрами разгорается пламя. Нет, это не болезнь. Это просто побочка от стимуляторов. И сломанных рёбер. Сплевываю сгусток крови на выцветший ковер. Похоже, нужно всё же развести огонь в печи, закипятить воду и, как минимум, сварить что-то восстанавливающее. — Доброе утро, — весело здороваюсь я с домом, справившись с кашлем. — У…тро… — ро… — о… — отвечает мне он. Хмыкаю. Ну да, «при свете дня», хоть и условном, и после сна эхо в пустом доме уже не кажется странным. Едва не насвистывая, покидаю спальню и спускаюсь по лестнице. Сегодня её скрип кажется приветливым. Вселяет надежду, что с убежищем мы поладим. Хотя пахнет здесь всё ещё мерзко. Чёрт. Душу бы продал ха кофе! У меня эти волшебные зёрна давно закрнчились. Мои шаги поднимают смерчики пыли и взгляд цепляется за них. Что-то неуловимо знакомое есть в танце этих крохотных частиц. Но я не могу вспомнить, что. Кухня после темной спальни, холла и коридора кажется почти нестерпимо яркой — здесь лежат целые полосы света. Оказывается, окна в задней части дома заколочены не так плотно, как я думал. Я моргаю несколько раз, привыкая к изменившемуся освещению. И взгляд замирает. На столешнице стоит медная турка, покрытая слоем зеленоватой патины и паутиной. А рядом с ней холщовый мешочек. Готов поклясться — вчера их здесь не было. Я растрепал рукой волосы. Сморщил нос. Шагнул к столешнице. Принюхался. От мешочка пахло зернами кофе. Брови чуть приподнялись. И я рассмеялся. — О, то есть ты желаешь обменять кофе на мою душу? — Ду…шу-у? — вторило эхо. — Ну да. Знаешь, такая вечная, якобы неделимая и неразрушимая. И её нельзя продать. — Дать?.. — спросил дом. — Ну, дать, в принципе, можно… — задумчиво протянул я, направляясь к печке. Качнул пальцем повисшую на соплях дверцу. Заглянул внутрь. Надо же! Дрова на месте, сложены аккуратненько. Хмыкнул. Это наводило на мысли. Сдул с пальцев пламя на дрова — занялись сразу и весело затрещали. Я приподнял дверцу, прижал её к зеву печи и подпёр кочергой. Потом починю. Ну или дом справится сам. Если я прав. Но информации слишком мало. И всё это всё ещё вполне может оказаться глюком воспаленного сознания. Может, я вообще не здесь. И никакого дома нет. А есть январская ночь и поднявшаяся метель заметает снегом одинокий холмик на границе леса. Представил картину так ярко, что сам же расхохотался. Встряхнул волосами и смахнул с турки паутину. Так. Нужна ступка, чтоб растолочь зерна и вода. Вода даже нужнее — без неё, родимой, не видать мне кофе. Не варить же его на собственной крови? Хотя мысль интересная… я закусил нижнюю губу клыком и осмотрел кухню новым взглядом. А! Вот же она! Еще одна неприметная дверка за буфетом. Не раздумывая отставляю турку обратно на столешницу и шагаю к двери. Толкаю и меня слепит яркое утреннее солнце. Чёрт, кажется, я слишком привык к полумраку. Но, хвала всему, глаза перестраиваются быстро и скоро я различаю захламленный внутренний двор. Колодец, прикрытый гнилыми досками и на удивление целую.бочку прямо под ливневой трубой. Отлично. Дождевой воде я доверяю куда больше, чем незнакомым колодцам. Впрочем, меня вряд ли смогло хоть что-то отравить. Слишком уж я ядовитый. О, вот опять удача! Возле бочки обнаруживается ковшик и я не глядя зачерпываю им воду, подношу к лицу. Немного отдает тиной, но в остальном, вроде обычная вода. Делаю осторожный глоток. Мать! Как же хорошо! Походу, организм мне намекал, но я игнорировал. Первый ковшик воды ложиться как в сухую землю. Перевожу дыхание. Улыбаюсь солнцу. И плетям дикого винограда, увившим забор. На них ярким знаменем ещё колышется пара алых листьев. Набираю новый ковшик и несу в кухню. Осторожно, не расплескать бы. Дверь передо мной открывается сама. Я уже не удивляюсь. Я понял, почему не почувствовал здесь ни мертвых, ни живых. Даже мышей и мокриц не было. Как и пауков. Паутина всего-то часть декораций. Он знает, что в заброшенных домах должна быть паутина. И она появляется. Он знает, что должна быть пыль и плесень. Что ступеньки должны скрипеть, половицы трещать, петли выть… Но иногда он всё же немного сбивается. И убирает что-то. Или что-то добавляет. Это ничего. Мы ведь оба просто немного не в себе. Чуть-чуть сошли с ума. Я ополаскиваю турку над мойкой и из шкафа на меня вываливается мельничка для кофе. Снова тянет хихикать. — Спасибо, — говорю я, и ласково поглаживаю.дверцу с мутным треснувшим стеклом. Она словно кивает мне в ответ. Поскрипывает ласково, утешающе. Взмахом руки смахиваю пыль с табурета, засыпаю зерна в мельничку. Мелю. И тихо напеваю: В заросшем парке Стоит старинный дом: Забиты окна, И мрак царит извечно в нём. Пересыпаю молотый кофе в турку, заливаю водой и ставлю на раскаленную до красна плиту. В кухне уже почти жарко. — Так вот, о душах, — начинаю я светским тоном. — Душу можно отдать, вложить, подарить и одолжить. Подарить решаются единицы. Зато незаметно вкладывают многие. А некоторые осознанно одалживают. — Жи…вут… — шепчет эхо. — Да, — продолжаю я, внимательно следя за напитком и подхватывая турку, как только шапочка пены начинает подниматься. — И тогда они живут после того, как заканчивается их время. Иногда очень долго. На самом деле, я не уверен, что это такой уж хороший вариант. Где-то в глубине дома бьют часы. Такое звонкое «Бим!» и за ним протяжное «Бо-ом-м». Этот звук напоминает мне о чём-то давно забытом. От чего в груди сжимается болезненный комок и рука дергается, едва не проливая кофе. Одна капля всё же падает на раскаленный металл и шипит, испаряясь. — Особенно, когда такая душа начинает забывать, — завершаю я, и тонкой струйкой переливаю кофе в чашку. Она тоже внезапно оказалась под рукой. А я внезапно оказался внутри артефакта. Живого и вполне разумного. Только одичавшего. Мы с ним — просто идеальная пара. И это значит, что теперь он меня не отпустит. С другой стороны, я ведь не собираюсь уходить прямо сейчас. Всё равно нужно пересидеть зиму. А потом… А потом будет потом. Я делаю маленький глоток обжигающе-горячего кофе. Вкус чуть резковатый, но обжарка зёрен хорошая, как я люблю. Жаль, нет сливок и сахара. Чуть смягчить горечь. Ну да ничего. Несколько дней и сливки появятся сами собой. Как и сахар. И всё остальное. Дом начнёт пахнуть мной. Привыкая, потираясь, обучаясь. И затягивая меня всё плотнее. До кофе я ещё мог выйти из него в реальный мир без особого сопротивления. Мог бы. И что тогда? Снова бежать? Снова сидеть на стимуляторах, пока даже моё тело не откажет окончательно? Пфф… Тело — полбеды. Первым откажет сознание. И вот тогда в этом мирочке развернется настоящий кошмар и ужас. Потому что сорванный с катушек я — та ещё смертоносная прелесть. Так что к лучшему. Я заперт. Да. Но меня теперь определенно не найдут, даже если ловцы доберуться сюда и войдут в дом. Для них он будет просто пустым, рассыпающимся от времени особняком. А где-то в другом слое реальности буду я. Но этого никто не увидит. К лучшему. К лучшему, я сказал! Кулак зло сжимается, белеют костяшки пальцев и я медленно выдыхаю. До весны. Я планировал пересадить где-то в безопасном месте до весны. Здесь вполне безопасно. Главное не думать о том, что… Я расслабляюсь. И на губах появляется легкая улыбка. Уютно потрескивают дрова в печи. — Нужно привести в порядок гостиную, — вслух мечтаю я. — Всегда хотел провести зиму, сидя в кресле качалки перед камином. Знаешь, смотреть в огонь, пить вино и думать о вечности. — Ве-чно-ти… — шуршит незаметно появившаяся на кухонном окне льняная занавеска. Стекло за ней светлеет, становясь прозрачным и чистым, словно мастер только что установил его. Слетают невесомыми хлопьями пятна патины с турки и проявляется выгравированный на ней узор. Печная дверца почти незаметно обретает новую петлю, а кочерга, раньше ее подпирающая, тихонько перемещается в уголок к поленнице. — Ве-чно-ты… — шепчет эхо за дверью. Я бы поспорил, но слишком занят: пью кофе. «ПРИВЕТ» — вывожу я пальцем в слое пыли на столешнице. Спешу оставить послание, пока пыль не исчезла. Но, конечно, не успеваю. Запаса времени хватает только на это одно слово. Пыли больше нет. Зато передо мной появляется плетеная корзинка, накрытая льняным полотенцем. На ней вышиты веточки с только распустившимися листочками и нежные колокольчики ландышей. Всё верно. Это моя магия. Это мой артефакт. Я сам его создал. Только забыл об этом. Идеальное убежище. И идеальная тюрьма.