50 часов

А вы когда-нибудь задумывались о том, что вы будете делать, если узнаете, что скоро конец света? Не через тысячу лет, не через сто, а, скажем, через пару дней? Я не о панике в супермаркетах и не о списках неотложных дел. Я о том, что происходит внутри, когда привычная шестеренка будущего перестает крутиться. Ведь на самом деле, нас определяет не то, как мы живем, а то, с чем мы готовы расстаться. Конец света – это не наказание и не катастрофа. Это момент абсолютной, пугающей свободы. Свободы от "завтра". И вот тут-то и выясняется самое главное: кем бы вы были, если бы вам не нужно было быть кем-то завтра? 50 часов до Глава 1: Анна Вечер. Анна сидела на диване и смотрела фильм по телевизору. В это же время она обдумывала планы на отпуск. Куда слетать, чем заняться и тому подобное. Обычные мысли обычного человека в самый обычный день. День действительно мог быть обычным. Мог. Слащавую мелодраму прервало экстренное сообщение. Текст был таков:

Система гражданской обороны: экстренное оповещение

Уровень угрозы: критический

Событие: столкновение с астероидом

Время до события: 50 часов ± 2 часа

Прогноз: Полное уничтожение планеты. Выживание невозможно

Инструкция: Сохраняйте спокойствие. Проведите это время с теми, кого любите. Спасибо, что были с нами. Конец связи.

У Анны пропал дар речи. Первой мыслью было то, что это какой-то розыгрыш. Ведь не может быть чтобы о таких ужасных вещах говорили так просто. Это всё нереально. Она взяла телефон. Куча тех же сообщений от разных новостных каналов. Значит это всё правда. «Пятьдесят часов» Цифра не укладывалась в голове. Будущее, которое было огромным, бесконечным полем возможностей – отпуск, повышение, семья, старость – схлопнулось в точку. В жирную, черную точку на календаре. Первое, что случилось с Анной – это была не паника. Паника – это слишком активное чувство, требующее немедленных действий: бежать, кричать, спасаться. А спасаться было некуда и незачем. Вместо паники пришла странная, звенящая пустота. Будто кто-то щелкнул выключателем, и моторчик, который всегда гудел у неё где-то в груди — моторчик тревоги о завтрашнем дне, об отчете на работе, о неоплаченных счетах — просто остановился. Анна положила телефон на колени экраном вниз, чтобы не видеть этих бесконечных уведомлений. Телевизор она выключила. В комнате стало очень тихо. Самое странное, что она почувствовала почти сразу — это невероятную, невесомую легкость. С плеч свалился груз, о существовании которого она даже не подозревала. Груз под названием «надо». Надо похудеть к лету. Надо позвонить маме. Надо добиться повышения. Надо купить квартиру. Всё это исчезло. — Я свободна, — подумала Анна, и тут же испугалась этой мысли. Разве можно чувствовать свободу, когда планете осталось жить пятьдесят часов? Она встала с дивана и подошла к окну. Город жил своей жизнью. Горели окна в соседнем доме — кто-то ещё не знал, кто-то суетился на кухне, кто-то смотрел телевизор. Машины ездили по дороге, как ни в чем не бывало. Светофор исправно моргал зеленым. Анна вдруг поймала себя на том, что рассматривает ветку дерева за окном. Обычный клен, наполовину голый, с остатками желтой листвы. Она никогда не замечала, какой он красивый. Тонкий рисунок веток на фоне темнеющего неба, последний лист, который дрожит на ветру, но держится. Через пятьдесят часов этого клена не будет. И ветра не будет. И неба. Мысль не вызвала ужаса. Только щемящую, бесконечную нежность ко всему, что она видит. Как будто она смотрела на мир в последний раз и впервые по-настоящему его видела. В голове была звенящая пустота, но в этой пустоте начинали всплывать странные вещи. Например, она вспомнила запах бабушкиных пирожков с капустой. Запах детства, который она не чувствовала лет двадцать. Бабушка умерла десять лет назад, и Анна даже не была на её могиле — далеко, на кладбище в другом городе, работа, дела... — Бабушка простит, — подумала она. — Она всегда говорила, что главное — не на могилку прийти, а вспомнить. А я вспомнила. Только сейчас. Слишком поздно? Нет. «Слишком поздно» — это понятие из мира, где есть завтра. А здесь завтра нет, значит, и «поздно» тоже нет. Есть только «сейчас». И в этом «сейчас» Анна вдруг поняла, что ей совершенно не хочется делать ничего из того, что советуют в экстренных сообщениях. Не хочется ехать к родственникам (с большинством из них она виделась только по праздникам из чувства долга). Не хочется есть самую вкусную еду (она вдруг забыла, какая еда для неё самая вкусная). Не хочется прыгать с парашютом или заниматься безумным сексом с незнакомцем. За окном темнело. Ветер усиливался, и последний лист на кленовой ветке оторвался и улетел в темноту. Анна проводила его взглядом. Мысль о том, что нельзя просто сдаться, вцепилась в Анну мертвой хваткой. Это было знакомое, привычное чувство — хватка «надо». Надо что-то делать. Надо искать решение. Нельзя просто сидеть и ждать. — Эмма! — вслух произнесла Анна. — Точно, Эмма! Эмма была не просто подругой. Они дружили со школы, и Эмма всегда была той самой «ботаничкой», которая решала задачи, пока остальные списывали. Она закончила физфак, работала в каком-то закрытом институте и, когда начинала говорить о своих исследованиях, Анна переставала понимать русский язык уже на третьем предложении. Если кто и мог разобраться, была ли это ошибка, или есть лазейка, или хоть что-то... то только Эмма. Анна схватила телефон, нашла контакт Эммы «Подруга-гений», и палец уже завис над кнопкой вызова... Телефон зазвонил сам. На экране высветилось: «Кейт с работы». Анна колебалась секунду. Кейт? Сейчас? Но что-то заставило её ответить. Наверное, привычка быть хорошим человеком. Или просто старый рефлекс отвечать на звонки. — Энн! — именно так все знакомые называли Анну. — Ты видела? Это же правда? Это не фейк? — Видела. Правда, — тихо, по-странному спокойно ответила Анна, глядя на темное окно. В трубке повисла пауза, заполненная прерывистым дыханием Кейт. А потом она заговорила, быстро, сбивчиво, будто боялась, что её прервут: — Энн, я... я не знаю, к кому ещё обратиться. Я звоню Лукасу. Он трубку не берет. Домашний не отвечает. Я ехать к нему не могу, у меня дети, я их не брошу, мы тут... мы просто сидим все вместе... — её голос дрогнул. — Ты же знаешь его. Ты же его знаешь! У него же эти... эти мысли. Всегда были. А теперь, когда такое... Я боюсь, что он решит, что это... ну, выход. Понимаешь? Что он не захочет ждать эти... эти часы. Энн, съезди к нему, пожалуйста! Просто убедись, что он в порядке. Просто побудь с ним, если можешь. Пожалуйста! Информация обрушилась на Анну, наслаиваясь на её собственную только что родившуюся мысль о спасении, о звонке Эмме, о действии. Лукас. Брат Кейт. Они действительно были знакомы несколько лет. Лукас был странным, замкнутым парнем, работал художником в маленькой мастерской, жил один в старой квартире, доставшейся от бабушки. Анна всегда чувствовала в нем какую-то глубинную, тихую печаль, спрятанную за вежливой улыбкой. Кейт как-то обмолвилась, что у него депрессия, что он пьет таблетки, что были попытки... Она не вдавалась в подробности, но Анна запомнила. — Ты здесь? — голос Кейт вырвал её из раздумий. — Я понимаю, у тебя свои планы... Но ты же умеешь с ним разговаривать. Он тебя всегда слушал. Помнишь, на дне рождения ты с ним полчаса на балконе простояла, и он потом улыбался? Пожалуйста! Анна молчала всего секунду, но Кейт, видимо, решила, что это отказ, и затараторила снова: — Хотя нет, прости, это я с ума сошла, конечно, у тебя свои дела, забудь, я что-нибудь придумаю, я сама, может, детей к соседке... — Кейт, — мягко перебила её Анна. Голос звучал чужеродно в собственной голове. — Я съезжу. Обещаю. — Правда? — выдохнула Кейт. — Правда. Я как раз собиралась... выходить. Мне в ту сторону. Я напишу тебе. Анна нажала отбой. Только что она собиралась звонить Эмме, гению физики, чтобы та объяснила ей, как спастись. А теперь она стоит в прихожей и натягивает сапоги, чтобы ехать через полгорода к человеку, которого нужно спасать от самого себя. От мысли о спасении мира пришлось отказаться. Мир пока что не спасти. Но одного человека, может быть, ещё можно. Анна пошла вниз по лестнице. Лифт вызывать не хотелось — хотелось двигаться, чувствовать, как работают мышцы, как стучат каблуки по бетонным ступеням. Каждый звук отдавался эхом в подъезде, и это эхо казалось невероятно важным — звук жизни. На улице город гудел. Но это был не тот веселый предпраздничный гул, когда все спешат по делам. Это был низкий, тревожный гул улья, в который бросили камень. Кто-то бежал с пакетами из круглосуточного магазин. Кто-то сидел на лавочке и пил пиво, громко смеясь — смех был нервным, истеричным. Молодая пара целовалась, прислонившись к стене дома, забыв обо всем. Анна ловила обрывки фраз: — ...говорят, в церкви уже очередь на исповедь... — ...а мой сказал, что будет просто пить, пока не отключится... — ...я маме позвонила, в Нью-Йорк, она плачет, а я не могу, я сама... Метро работало. Это казалось самым нелепым — люди спускались в подземку, чтобы через сорок минут выйти в другом конце города. Зачем? Ведь всё равно все окажутся в одной точке в одно и то же время. В вагоне было тихо. Почти все смотрели в телефоны — кто-то плакал, кто-то тупо листал ленту, кто-то писал прощальные сообщения. Анна поймала взгляд парня напротив — совсем молодого, лет двадцати пяти. Он смотрел на неё в упор, не отрываясь. Просто... смотрел. Видел. Человек видел человека. — Странно всё это, да? — вдруг сказал он. Голос у него оказался тихий, хрипловатый. — Странно, — согласилась Анна. — Я вот думаю, — продолжил парень, не отводя взгляда, — зачем я пять лет учился на юриста? Чтобы бумажки перебирать? Чтобы начальнику угождать? Я же художником хотел быть. В детстве. А потом мне сказали, что это не профессия, что денег не будет, что надо нормально. И я поверил. Пять лет вбухал в эту... нормальность. И ради чего? Ради семидесяти часов, в которые я даже не знаю, что делать, потому что отвык от себя настоящего. Он замолчал. Анна молчала тоже. Поезд грохотал в тоннеле. — А вы к кому едете? — спросил он вдруг. — К... к другу, — ответила Анна. — К одному человеку. Его надо поддержать. — Хорошо, — кивнул парень. — Это правильно. Когда всё кончается, остаются только люди. Не дипломы, не квартиры, не машины. Только те, кого мы держим за руку. Он вышел на следующей станции. Анна смотрела ему вслед, и в голове крутилась его фраза: «отвык от себя настоящего». А ведь правда. Вся жизнь — это игра ролей. Хорошая дочь, ответственный работник, надежная подруга, прилежная гражданка. Маски, которые надеваешь с утра и снимаешь только ночью, чтобы утром надеть снова. А под масками — кто? Что останется? Станция, на которой нужно было выходить, приближалась. Анна встала, поправила шарф. Выходя из вагона, она вдруг поймала себя на том, что улыбается. Без причины. Просто потому что дышит. Просто потому что может идти. На эскалаторе она обернулась. Люди, съезжающие вниз и поднимающиеся вверх, мелькали, как кадры кинопленки. Лица, лица, лица. У каждого своя история, которая сейчас заканчивается. И у каждого внутри — этот самый настоящий человек, которого так долго прятали за делами и заботами. Интересно, многие ли успеют его выпустить? Или так и умрут в масках, так и не узнав, кем были на самом деле? У выхода из метро она остановилась. Напротив, через дорогу, стоял тот самый дом — старый, с облупившейся лепниной. В одном из окон на пятом этаже горел свет. Слабый, желтоватый, какой-то очень домашний. И вдруг она подумала о том, о чем не думала никогда в жизни. Времени осталось так мало, что глупо врать. Себе — в первую очередь. И если она сейчас поднимется в эту квартиру и увидит его, этого странного печального художника с вечной грустью в глазах... она скажет ему правду. Всю правду. Не потому что это правильно, не потому что так надо, а потому что это — единственное, что имеет смысл, когда завтра не наступит. Она перешла дорогу и вошла в подъезд. Запах сырости, кошек и старого дерева. Лифт не работает — конечно, сломан, как всегда. Пятый этаж. Дверь слева. Ни звонка, ни таблички. Анна подняла руку, чтобы постучать, и замерла. А что она скажет? «Привет, я пришла спасать тебя от самоубийства, потому что твоя сестра попросила»? Или: «Привет, мир кончается, давай посидим вместе»? Она постучала. Тишина. Ещё раз — громче. Тишина. Анна дёрнула ручку – незаперто.