50 часов

Лукас сидел на широком деревянном подоконнике старого дома, поджав под себя одну ногу. В комнате было холодно — батареи грели еле-еле, а он так и не удосужился вызвать мастера. Да и зачем? Он привык к холоду. Холод не обманывает. Холод честен. За окном смеркалось. Огни в соседних домах зажигались один за другим, складываясь в причудливый узор — чью-то жизнь, подсмотренную сквозь занавески. Вон там, через дорогу, женщина в халате поливает цветы на подоконнике. Каждый вечер, как часы. А вон там, тремя этажами ниже, парень с девушкой ссорятся — он размахивает руками, она закрывает лицо ладонями. Лукас смотрел на них и думал. Вернее, не думал — позволил мыслям течь сквозь себя, как вода сквозь сито. Обычное дело. Обычный вечер. Ещё один вечер, которых было тысячи, и ещё тысячи должны были быть впереди. Должны были. Телевизор работал фоном — старый ящик, доставшийся от бабушки, который он включал только для того, чтобы в комнате был хоть какой-то звук. Голос ведущей вещал что-то про курс валют, про погоду на завтра. Завтра. Смешное слово. Такое привычное, такое надежное. А потом экран мигнул. Прогнозы прервались на полуслове. Появился знакомый логотип системы гражданской обороны, и Лукас почувствовал, как внутри что-то сжалось. Не от страха — от предчувствия. От того особого холода, который наступает, когда реальность вдруг перестает быть привычной. Текст побежал по экрану, и Лукас читал его, не веря глазам. Хотя нет, верил. Почему-то сразу, безоговорочно верил. Последняя фраза — «Спасибо, что были с нами» — показалась Лукасу чудовищно абсурдной. Как будто телезрители — это пассажиры корабля, который идет ко дну, а капитан решил сказать прощальную речь по громкой связи. Он не двинулся с места. Так и сидел на подоконнике и смотрел, как на экране снова пошёл прогноз погоды, будто ничего не случилось. Пятьдесят часов. Цифра укладывалась в голове легко. Даже слишком легко. Лукас всегда хорошо чувствовал время — может быть, потому что его было слишком много. Бесконечные дни, которые надо чем-то заполнить. Бесконечные ночи, когда не спится и думаешь, думаешь, думаешь... А теперь времени нет. Точка. Черта. Он посмотрел на свои руки. Худые, бледные. Эти руки. Через пятьдесят часов их не будет. И мыслей не будет. И этой дурацкой боли, которая сидит где-то под ребрами и ноет — то ли от таблеток, то ли от их отсутствия, то ли просто так, по привычке. И тут же, следом, пришла другая мысль — острая, холодная, как лезвие: «А зачем ждать?» Лукас замер, поймав эту мысль за хвост. Зачем ждать пятьдесят часов? Чтобы смотреть, как мир сходит с ума? Чтобы слушать вой сирен, крики соседей, чтобы видеть, как рушатся последние иллюзии? Чтобы сидеть в этой холодной комнате и ждать, когда небо расколется? Он ведь всегда знал, что это случится. Нет, не астероид. А то, что однажды он сам решит поставить точку. Это знание жило в нем столько, сколько он себя помнил — как цвет глаз, как форма черепа. Не болезнь даже, а часть конструкции. Просто раньше всегда находилась причина не делать этого: мама, которая расстроится; Кейт, которая не переживет; незаконченная картина; весна за окном; новый альбом любимой группы. А теперь? Мама умерла пять лет назад. Кейт... Кейт сильная, Кейт справится. У неё дети, муж, работа. Она занята своей жизнью, и визиты к брату-неудачнику давно стали для неё тягостной обязанностью. Незаконченных картин — десятки. Весна? Какая, к черту, весна, если через пятьдесят часов всё сгорит в атмосфере? Лукас слез с подоконника и прошелся по комнате. Ноги не слушались, дрожали мелкой дрожью — то ли от холода, то ли от напряжения. Он подошел к столу, где в беспорядке валялись карандаши, кисти, тюбики с краской. В аптечке, в ванной, лежали таблетки. Снотворное, которое выписывал врач в прошлом году. Лукас их почти не пил — боялся привыкания, боялся стать совсем овощем. Но копил. На всякий случай. Вот он, случай. Он зашел в ванную, открыл зеркальный шкафчик. Блистеры, коробочки, пузырьки. Лукас выгреб всё, что могло пригодиться — снотворное, успокоительное, обезболивающее, которое осталось после удаления зуба. Высыпал содержимое на раковину. Горка таблеток получилась внушительная. Должно хватить. — А если не хватит? — мелькнула дурацкая мысль. — Если просто вырублюсь, а потом очнусь в агонии? Нет, так не пойдет. Нужно надежно. Нужно, чтобы без вариантов. Он вернулся в комнату и сел на пол, обхватив колени руками. Мысли скакали, как сумасшедшие. Затем встал и снова подошел к окну. Холодный воздух ударил в лицо, вытесняя затхлость квартиры. Он распахнул створку шире и выглянул вниз. Вот оно. Вот выход. Пятый этаж. Внизу — асфальт, тускло освещенный одиноким фонарем. Машины во дворе поставили как-то криво, будто их владельцы уже побросали всё. Должно получиться. Говорят, главное — не думать, а просто сделать шаг. Лукас сел на подоконник, свесив ноги наружу. Он смотрел вниз, на асфальт, и думал. Почему всё сложилось именно так? Почему он стал тем, кем стал — неудачником, художником без единой проданной картины, человеком, которого сестра стесняется пригласить в гости к друзьям? В детстве всё было иначе. Мама вешала его рисунки на холодильник и говорила соседям: «Мой сын будет великим художником». А он верил. Он правда верил, что может нарисовать что-то такое, от чего люди замрут и забудут дышать. А потом мама устала ждать. Она не говорила этого вслух, но он чувствовал. В её взгляде появилась та самая жалость, которая хуже презрения. «Ну что, Лукас, нашел работу? Когда уже женишься? Почему ты не как все нормальные люди?» Он пробовал быть нормальным. Честно пробовал. Два месяца проработал в офисе, перебирая бумажки. Продержался ровно до тех пор, пока не понял, что каждый день, проведенный в этом склепе с кондиционером, убивает в нем что-то важное. Часть души. Часть себя. Он уволился. Мама тогда заплакала. Впервые в жизни он увидел, как она плачет — не от боли, а от разочарования в нем. А потом были годы. Серые, бесконечные годы попыток. Он рассылал портфолио, ходил на собеседования в рекламные агентства, соглашался рисовать за копейки. Но каждый раз что-то шло не так. То его называли «слишком странным», то «неформатным», то просто не перезванивали. Он запил. Ненадолго, но крепко. Кейт вытащила его, устроила к врачу, купила таблетки. «Ты болен, — сказала она. — Это просто болезнь. Её лечат». Но если это болезнь, почему она так похожа на правду? Почему в моменты просветления, когда таблетки работали, мир казался не ярче, а просто... плоским? Как будто с него сняли все краски, оставив серый контур? Лукас посмотрел на свои руки, сжимающие подоконник. Костяшки побелели от напряжения. Внизу, в темноте двора, кто-то зажег бенгальские огни — маленькие искры, похожие на умирающие звезды. Глупые, отчаянные люди пытались сделать эти часы праздником. А он сидел здесь, на краю, и думал: может, это и есть его главная картина? Последний автопортрет — человек на подоконнике, спиной к жизни, лицом к смерти. Только написать её некому. Ветер усиливался, задувал под расстегнутую куртку, холодил грудь. Лукас закрыл глаза и чуть наклонился вперед, пробуя равновесие. Ещё немного — и всё. Всего один шаг. Стук в дверь. Лукас вздрогнул. Тело напряглось, пальцы судорожно вцепились в подоконник. Кто? Кейт? Она не приезжала без звонка. Да и какой сейчас смысл приезжать? Он не ответил. Зачем? Пусть думают, что никого нет. Пусть уходят. Стук повторился. Громче, настойчивее. А потом щелкнул замок. Он что, забыл закрыться? Да, точно забыл. Когда выгребал таблетки, когда метался по комнате — в голове было не до двери. Лукас обернулся. В проеме стояла Анна. Секунду они смотрели друг на друга, и время будто остановилось окончательно. Лукас видел, как меняется её лицо. Сначала — вспышка радости, облегчение: «живой!». А потом — ужас, ледяной, парализующий ужас, когда до сознания доходит картинка целиком: распахнутое окно, он сам, сидящий на подоконнике, свесив ноги в пустоту. Анна замерла на пороге. Рот приоткрылся, но звука не было. Она смотрела на него, и в её глазах Лукас увидел то, чего не видел давно — не жалость, не осуждение, а настоящий, неподдельный страх. Страх за него. Это было так неожиданно, так нелепо в ситуации, когда через двое суток всё равно всем конец, что Лукас растерялся. Он не знал, что сказать. Он вообще не предполагал, что кто-то придет. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая только гулом ветра из открытого окна и далекими, приглушенными криками с улицы. Анна стояла в дверном проеме, и мир для нее сузился до одной точки — до фигуры на подоконнике. Лукас смотрел на неё спокойно, даже с каким-то странным любопытством, будто наблюдал за реакцией зверька в эксперименте. Ветер трепал его темные волосы, задувал в комнату, делая ее еще холоднее. — Что ты делаешь? — голос Анны прозвучал хрипло, чужим, незнакомым тембром. Лукас усмехнулся одними уголками губ. Кивнул вниз, потом на нее. — Разве не видно? Проветриваю комнату. — Лукас. Он отвернулся к улице, покачал ногой, будто сидел не на подоконнике пятого этажа, а на лавочке в парке. — А что ты здесь делаешь, Энн? Тебе разве некуда пойти? Не с кем попрощаться? Зачем ты тратишь последние часы на какого-то незнакомого художника? Она сделала шаг вперед. Потом еще один. Руки дрожали, но голос она старалась держать ровно. — Твоя сестра просила приехать. Сказала, что волнуется. — Кейт? — в голосе Лукаса мелькнуло что-то похожее на удивление. — Она всегда волнуется. Это её работа. — Она сказала, что у тебя могут быть... мысли. — Анна остановилась в двух метрах от него, боясь подойти ближе, спугнуть. — Я не думала, что всё настолько серьезно. Лукас посмотрел на нее через плечо. В глазах — пустота и усталость. Такая глубокая, что Анне стало физически больно. — А какая разница, серьезно или нет? Через пятьдесят часов всё равно всем конец. Я просто выбираю способ. Более быстрый. Более... честный. — Честный? — Анна не сдержала горькой усмешки. — Это ты называешь честным? Размазаться по асфальту и заставить уборщиков отмывать тебя? Лукас дернулся, будто она ударила его. — Что? — Не надо врать. Ни мне, ни себе. Если ты решил умереть — умри. Но не называй это честностью. Честность — это смотреть в глаза тому, что тебя пугает. А ты просто сбегаешь. — От чего мне бежать? — в его голосе прорезался металл. — От жизни, которая не сложилась? От боли, которая не проходит? От чувства, что ты лишний на этом празднике под названием «нормальная жизнь»? Я устал, Энн. Понимаешь? Устал просыпаться и понимать, что новый день надо чем-то заполнить. Что снова надо делать вид, будто я часть этого мира. — А ты не часть? — Анна сделала еще шаг. — Ты здесь, ты существуешь, ты дышишь. Твои руки, твои картины, твои мысли — это не часть мира? — Мои картины никому не нужны, — глухо ответил Лукас. — Я никому не нужен. Кейт приезжает из чувства долга. Друзей нет. Работы нет. Перспектив нет. А теперь ещё и будущего нет. Скажи мне, зачем ждать? Анна молчала несколько секунд. В голове проносились обрывки фраз, советов из психологических статей, правильных слов. Но все они казались фальшивыми, бесполезными. Не в этой ситуации. Не когда за окном темнота, а на подоконнике сидит человек, готовый шагнуть в неё. Она сделала то, чего не планировала. Подошла вплотную и обняла его будто это не ему нужна была помощь, а ей. Она просто обняла его. Крепко, почти отчаянно, уткнувшись лицом в его холодную куртку. Лукас замер. Это было так неожиданно — чужое тепло, чужое дыхание, чужие руки, сжимающие его так, будто он был единственным, что у неё осталось. — Мне страшно, — прошептала Анна, не поднимая головы. Голос её дрожал, и это была не игра, не актерский прием, чтобы до него достучаться. Чистая, неприкрытая правда. — Мне очень страшно, Лукас. Я не знаю, что делать. Я не знаю, как прожить эти часы. Я не знаю, зачем я вообще пришла сюда, кроме как потому, что Кейт попросила. Но когда я увидела тебя здесь, на этом окне... мне стало страшно уже не за себя. А за тебя. Она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. По её щекам текли слезы, которых она даже не замечала. — Ты говоришь, что устал. Что никому не нужен. Но я здесь. Я пришла. И если для тебя это ничего не значит, то хотя бы знай: в последние пятьдесят часов существования этого мира есть человек, которому не все равно, шагнешь ты вниз или останешься здесь, со мной. Это не выход. Это просто... пустота. А там, за этим окном, пустоты и так будет предостаточно. Осталось всего ничего. Может, побудем людьми, пока ещё можем? Лукас смотрел на неё и видел её насквозь. Не ту уверенную, слегка отстраненную Анну, которую знал по вечеринкам у Кейт. А живую, настоящую, испуганную до дрожи, но почему-то стоящую здесь, рядом с ним, а не где-то в другом месте. Он не заметил, как его руки сами поднялись и обняли её в ответ. Медленно, неуклюже, будто он отвык от этого движения. — Дура, — прошептал он куда-то в её волосы, но в этом слове не было злости. Только усталая, вымученная нежность. — Зачем ты вообще сюда пришла? — Не знаю, — всхлипнула Анна. — Наверное, чтобы ты не делал глупостей. Они простояли так минуту, может, две. Время потеряло счет. Ветер из окна трепал занавески, где-то вдалеке выла сирена, но здесь, в этой холодной комнате, было странно тепло. Лукас отстранился первым. Посмотрел на раскрытое окно, на свои ноги, все еще сидящие на подоконнике, и медленно, очень медленно перекинул их обратно в комнату. Спрыгнул на пол. Закрыл окно. — Замерзла? — спросил он хрипло, не глядя на неё. — Немного. Он прошел на кухню, поставил чайник. Анна осталась в комнате, рассматривая стены, увешанные картинами. Они были странные — яркие, почти кричащие, полные боли и света одновременно. Она не разбиралась в искусстве, но от этих работ невозможно было оторваться. Лукас вернулся с двумя кружками. Протянул одну ей. — Чай. Больше ничего нет. Они сели на старый диван, провалившись в его мягкие недра. Сидели молча, грея руки о горячий керамик. Потом Лукас заговорил. Сначала нехотя, отрывисто, потом все свободнее. О маме, которая не дожила. О таблетках. О картинах, которые никто не покупает. О чувстве, что ты стоишь за стеклом и смотришь, как другие живут, а сам не можешь даже постучать. Анна слушала. Не перебивала, не давала советов. Просто слушала. Иногда кивала. Иногда задавала вопросы. Иногда молчала так долго, что паузы становились частью разговора. Где-то на середине его рассказа зазвонил телефон. Анна вздрогнула, посмотрела на экран. На нем высветилось: «Ноа». Она колебалась секунду. Ноа звонил редко. Они дружили ещё с института, но последние годы виделись урывками — у него была своя жизнь, свой бизнес, свои проблемы. Если он звонил, значит, действительно нужно. — Алло? — Энн! — голос Ноа был возбужденным, почти истеричным, но в этой истерике чувствовалась не паника, а какая-то бешеная энергия. — Ты видела, что творится? Ты в курсе? — Видела, — ответила Анна, покосившись на Лукаса, который делал вид, что не слушает. — В курсе. — Слушай, у меня идея. Я в торговом центре, в «Галактике», это недалеко от тебя, да? Я знаю, ты где-то в том районе, у тебя геолокация включена. Приезжай. Срочно. Я тебя умоляю. — Ноа, что случилось? Какая идея? — Не по телефону. Это надо видеть. Я тут такое придумал... Энн, это шанс. Не просто так сидеть и ждать, а сделать что-то по-настоящему крутое. Приезжай, умоляю. Я на первом этаже, у фудкорта. Жду. И он сбросил. Анна уставилась на погасший экран. Ноа всегда был таким — ураган, фонтан идей, половина из которых проваливалась, а половина становилась шедеврами. Если он что-то придумал в такой момент... что это может быть? И тут же, второй волной, накатило воспоминание об Эмме. О том, что она собиралась звонить ей. О спасении мира. О том, что, может быть, ещё не всё потеряно. Может быть, есть шанс. Она сжала телефон в руке, глядя в одну точку. Две нити вели в разные стороны. Одна — к Ноа, к его безумной идее. Другая — к Эмме, к науке, к возможному спасению. — Тебе нужно идти? — тихо спросил Лукас. Анна подняла на него глаза. Он смотрел спокойно, без той обреченности, с которой сидел на подоконнике. Просто ждал ответа. — Да, — выдохнула она. — Мне... мне нужно кое-куда заехать. Друг звонил, говорит, у него идея. И ещё одна подруга... физик. Я думала, может, она знает, можно ли что-то сделать. Вдруг есть шанс? Она говорила и сама не верила в то, что говорила. Какой шанс? Спасти планету от астероида за пятьдесят часов? Это смешно. Но внутри что-то шевелилось. Та самая хватка «надо», которая не отпускала с самого начала. Надо что-то делать. Надо искать. Надо пытаться. Она встала, поправила одежду. Посмотрела на Лукаса сверху вниз. — Как ты? — Нормально, — ответил он, и впервые за весь вечер это прозвучало почти правдиво. — Иди. Правда. Я в порядке. — Обещай, — сказала Анна твердо. Посмотрела ему прямо в глаза. — Обещай, что ничего с собой не сделаешь. Что мы ещё увидимся. Лукас задержал взгляд на секунду, другую. Потом кивнул. — Обещаю. Она не знала, верить ли ему. Но другого выхода не было. Анна наклонилась, быстро обняла его на прощание — уже не так отчаянно, как в первый раз, но все равно крепко — и направилась к двери. В прихожей она обернулась. Лукас стоял в дверях комнаты, худой, взлохмаченный, с кружкой в руке, и смотрел на неё. В глазах его больше не было пустоты. Там была... надежда? Или просто любопытство? Анна не знала. — Я вернусь, — пообещала она. — Как только смогу. Дверь за ней захлопнулась. Лестница, подъезд, холодный воздух улицы. Анна бежала, не разбирая дороги, и в голове у неё крутилось одно: «Теперь у меня две миссии. Спасти мир. И сдержать обещание, данное человеку, который хотел умереть». Она выскочила на проспект и поймала такси — чудо, что они ещё ездили. Назвала адрес торгового центра.