50 часов

Музыка долбила из колонок так, что дрожали стены. Мэдисон стояла перед зеркалом в своей крошечной квартирке-студии и двигалась в такт — не то танцевала, не то просто вибрировала, потому что устоять на месте под этот бит было физически невозможно. Бас проникал в каждую клетку, выстукивая ритм прямо по костям. — Ай-яй-яй-яй! — подпевала она исполнителю, которого уже не разбирала, и крутила бедрами. — Качнем этот вечер! На ней были только трусы и огромная футболка с надписью «Princess», которую она стащила у бывшего год назад и так и не вернула. Волосы — взлохмаченный пучок на макушке, из которого выбивались пряди. Глаза подведены черным, но уже слегка размазались после целого дня, потому что утром она красилась на работу, а вечером решила, что смывать лень. Телефон валялся на диване и игнорировал уведомления уже часа четыре. Мэдисон специально отключила звук, когда уходила с работы. Пятница. Наконец-то пятница. — Сегодня я не работаю! — объявила она своему отражению и показала ему язык. Отражение показало язык в ответ. Они были в полной гармонии. Мэдисон налила себе ещё бокал вина — третьего по счёту. Сделала глоток, зажмурилась от удовольствия. Вино было дешевым, кислило, но в её состоянии любая кислятина казалась нектаром. — Итак, план, — сказала она вслух, потому что разговаривать с собой в пустой квартире было её любимым развлечением. — Сейчас я допиваю это великолепное пойло, потом принимаю душ, потом надеваю то самое красное платье, которое купила на распродаже и ни разу не надевала, потому что не было повода, а потом... Она картинно взмахнула рукой с бокалом, расплескав немного вина на пол. — А потом я иду в клуб и танцую так, что у них там пол провалится! Потому что я это заслужила! Потому что я две недели пахала как лошадь! Потому что я хочу тусить! И точка! В подтверждение своих слов она добавила громкости на колонках. Бас стал ещё тяжелее, ещё гуще. Мэдисон закрыла глаза и отдалась ритму, позволяя музыке нести себя. Руки вверх, бедрами, головой, снова руками — неважно как, главное — двигаться. В голове было пусто и легко. Никаких мыслей о работе, о парнях, о родителях, о будущем. Только здесь и сейчас. Только этот бит, это вино, это предвкушение вечера, который обещал быть офигенным. Песня дошла до припева, и Мэдисон заорала в голос, подпевая настолько фальшиво, что даже сама рассмеялась сквозь крик. Она крутанулась вокруг своей оси, чуть не упала, удержалась за спинку стула и продолжила танцевать, пританцовывая босыми ногами по холодному полу. — Ещё! — заорала она, когда трек закончился. — Давай ещё! Лучшее! И тут музыка прервалась. Мэдисон замерла с поднятой рукой. Колонки издали противный писк — сигнал экстренного вещания, который врубают только когда случается что-то очень плохое. Она узнала его мгновенно, хоть и слышала в последний раз лет десять назад, на учениях по гражданской обороне, где всем классом делали вид, что слушают, а на самом деле играли в морской бой. Писк сменился голосом. Женским, спокойным, неестественно спокойным, будто дикторша читала прогноз погоды, а не сообщала о конце света. — Система гражданской обороны: экстренное оповещение. Уровень угрозы: критический. Событие: столкновение с астероидом. Время до события: 50 часов ± 2 часа. Прогноз: Полное уничтожение планеты. Выживание невозможно. Инструкция: Сохраняйте спокойствие. Проведите это время с теми, кого любите. Спасибо, что были с нами. Конец связи. Щелчок. И снова заиграла музыка. Та же песня, тот же бит, будто ничего не случилось. «Ай-яй-яй-яй» — запел исполнитель, и этот звук врезался в мозг Мэдисон, как заноза. Она стояла посреди комнаты, босая, в трусах и дурацкой футболке, с бокалом в руке, и не могла пошевелиться. — Чего? — спросила она у пустоты. Пустота молчала. Мэдисон медленно опустила бокал на стол, подошла к дивану и взяла телефон. Экран горел уведомлениями. Новостные каналы, сообщения от друзей. Она открыла первое попавшееся. То же самое. Астероид. 50 часов. Полное уничтожение. Второе. Третье. Десятое. Везде одно и то же. Мэдисон села на диван. Потом встала. Потом снова села. — Бред, — сказала она вслух. Голос звучал хрипло. — Это какой-то пранк. Глобальный пранк. Миллиарды людей разыгрывают. Очень смешно. Ржака. Но где-то внутри, глубоко под слоем вина и отрицания, уже зарождалось понимание. Холодное, липкое, неотвратимое. Приехать к родителям. Сесть на диван, смотреть в стену и ждать. Слушать, как мама всхлипывает на кухне, а папа делает вид, что смотрит телевизор. Это был вариант. Самый безопасный, самый очевидный. Но Мэдисон вдруг поняла, что не хочет этого. Не хочет сидеть и ждать. Не хочет смотреть в лица, полные ужаса. Не хочет чувствовать, как время утекает сквозь пальцы, пока они все делают вид, что это нормально. Она встала, подошла к зеркалу и посмотрела на себя. — Пятьдесят часов, — сказала она своему отражению. — Пятьдесят часов, и всё. И что ты будешь делать? Сидеть и рыдать? Отражение молчало, но в его глазах загорелся знакомый огонек. Тот самый, который всегда толкал её на авантюры, на безумства, на поступки, о которых потом жалели все, кроме неё. — А знаешь что? — спросила Мэдисон у отражения. — Я буду жить. По-настоящему. Впервые в жизни. Она метнулась к шкафу, распахнула дверцы и начала выкидывать вещи на кровать. Джинсы — мимо. Свитера — в сторону. Повседневные платья — не глядя. — Где оно? — бормотала она, роясь в недрах гардероба. — Где это чёртово красное платье, которое я купила полгода назад и ни разу... Рука нащупала гладкую ткань. Мэдисон вытащила платье наружу и расправила его. Красное. Облегающее. С глубоким декольте и разрезом до бедра. Она купила его в приступе отчаянного желания быть кем-то другим — смелой, сексуальной, роковой. Но так и не надела. То казалось, что некуда, то не с кем, то стеснялась, что «не та фигура». — Какая, к чёрту, фигура? — фыркнула Мэдисон. — Через два дня фигуры вообще не будет. Надеваю. Она скинула футболку и влезла в платье. Оно село идеально — будто его шили на неё. Мэдисон повертелась перед зеркалом, рассматривая себя со всех сторон. — Ого, — сказала она вслух. — А я ничего. Потом села за туалетный столик и принялась за макияж. Никаких «натуральных оттенков» и «легкого макияжа». Сегодня — боевой раскрас. Красная помада, густые стрелки, тонны хайлайтера, чтобы сиять, как рождественская елка. Она красилась и думала. Мысли скакали, как бешеные, но в них не было паники. Было странное, почти эйфорическое возбуждение. Клуб. Она пойдет в клуб. В тот самый, куда всегда хотела попасть, но не решалась, потому что там «тусовка не её уровня» и «она слишком старая для этого» и вообще «что люди подумают». Какая разница, что подумают люди, если через два дня этих людей не будет? Она танцевала под музыку из колонок, пока красилась, и каждая клетка тела вибрировала в предвкушении. Глаза горели. Дыхание участилось. — Я буду пить, — объявила Мэдисон своему отражению, подводя губы красным. — Я буду пить самое дорогое, что есть в баре. Кредитки всё равно сгорят. Я буду танцевать, пока ноги не отвалятся. Я буду... я буду... Она замерла с помадой в руке. Я буду клеить парней. Самых красивых, самых запретных, самых невозможных. Потому что теперь нет никаких «невозможно». Есть только «хочу». — Охренеть, — выдохнула она. — Я же никогда... я же всегда была паинькой. Работа, дом, работа, редкие свидания, которые ничем не заканчивались. А теперь... Теперь можно всё. Она закончила с макияжем, накрутила волосы на плойку, взбила их в пышную гриву. Туфли — красные лодочки на шпильке, в которых невозможно ходить, но можно стоять у барной стойки, опираясь на локоть и стреляя глазами. Клатч — маленький, серебристый, только для телефона, помады и кредитки. Деньги? А зачем деньги? Можно просто взять, что хочешь, кто ей откажет в последние часы? Мэдисон оглядела себя в зеркало в последний раз. Из отражения на неё смотрела незнакомка. Роковая женщина. Та, которой она могла бы стать, если бы жизнь не заставляла быть удобной и правильной. — Привет, — сказала она незнакомке. — Пойдем тусить? Незнакомка улыбнулась красными губами. Мэдисон схватила клатч, ключи и вылетела из квартиры. Лестница, подъезд, улица. Город встретил её гулом, который был совсем не похож на обычный вечерний гул. Где-то выли сирены. Где-то кричали люди. Мимо пронеслась компания парней с бутылками пива — они орали песню, фальшивя так, что закладывало уши. Такси поймать было невозможно — все машины либо разобрали, либо они стояли в пробках, брошенные прямо посреди дороги. Мэдисон зацокала каблуками по тротуару, направляясь к центру. Клуб был в двадцати минутах ходьбы, если срезать через парк. Мэдисон шла по асфальту, и каждый шаг отдавался в спину вибрацией — то ли от напряжения, то ли от предвкушения. Красное платье полыхало под тусклыми фонарями, привлекая взгляды. Люди оборачивались, провожали её глазами — кто с завистью, кто с осуждением, кто с пустым, отсутствующим взглядом. Ей было всё равно. Она свернула в парк. Здесь было тише, чем на проспекте. Фонари горели через один, создавая причудливую игру теней. Где-то в кустах кто-то плакал навзрыд — не то женщина, не то ребенок. Мэдисон ускорила шаг. Чужие слёзы сейчас были не её темой. У неё своя миссия — жить, пока можно. И тут она увидела её. Женщина сидела на скамейке, прямо посередине аллеи, и смотрела куда-то в темноту. Сначала Мэдисон хотела пройти мимо — мало ли сумасшедших развелось в последние часы, — но что-то в фигуре, в наклоне головы показалось знакомым. Она замедлила шаг, всмотрелась. — Энн? — вырвалось само собой. Женщина вздрогнула, обернулась. В свете фонаря блеснули глаза — уставшие, но живые. И точно — это была Анна. Старая знакомая, с которой они учились на одном курсе, пока Мэдисон не бросила университет, поняв, что «эта скукотища не для неё». Они не виделись года три, если не больше. Только редкие лайки в соцсетях — и всё. — Мэдисон? — Анна привстала со скамейки, вглядываясь. — Боже, ты... ты ли это? — Я, собственной персоной, — Мэдисон картинно развела руками, давая рассмотреть себя во всей красе. — Как тебе образ? Сойдёт для апокалипсиса? Анна смотрела на неё и не могла подобрать слов. Красное платье, шпильки, боевой макияж — посреди парка, где ветер гонял прошлогодние листья и где-то вдалеке выли сирены. Это было настолько нелепо, настолько абсурдно, что Анна вдруг рассмеялась. Коротко, нервно, но искренне. — Ты... ты невероятна, — выдохнула она. Мэдисон шагнула к ней, и они обнялись. Крепко, по-настоящему, будто пытались передать друг другу хоть немного тепла в этом холодеющем мире. — Как ты? — спросила Мэдисон, отстраняясь. — Ты чего тут сидишь одна? Не с кем встретить конец? — Есть с кем, — Анна покачала головой и снова села на скамейку. Мэдисон плюхнулась рядом, не обращая внимания на то, что тонкая ткань платья может запачкаться. — То есть были... Я от одного друга пришла. Он там... ну, не важно. Потом к другому ездила. А теперь просто сижу. Думаю. — О чём? — Обо всём, — Анна посмотрела на неё. — О жизни. О том, как мы её прожили. О том, что теперь делать. Мэдисон усмехнулась и полезла в клатч. Достала сигареты — курить она бросила года два назад, но сегодня купила пачку в круглосуточном, потому что «плевать». Зажигалка щёлкнула, огонёк осветил её лицо на секунду. — А я вот не думаю, — сказала она, выпуская дым в темноту. — Я просто... делаю. — И что ты делаешь? — спросила Анна. — Тусуюсь, — Мэдисон повела плечом. — Иду в клуб. Буду пить, танцевать, знакомиться с парнями. Всё, на что не решалась раньше. Понимаешь? Раньше я была паинькой. Работала, старалась, копила на что-то, отказывала себе во всём, потому что «надо быть умницей», «надо думать о будущем», «нельзя быть легкомысленной». А будущего — нет. Вообще нет. И я подумала: а почему бы не провести последние часы так, как я всегда мечтала, но боялась? Анна смотрела на неё с каким-то странным выражением. Не с осуждением — с чем-то другим. С болью? С тоской? С завистью? — И тебе всё равно? — тихо спросила она. — Правда? — В смысле? — Ну... на всё это, — Анна обвела рукой парк, небо, город за деревьями. — На то, что через два дня ничего не будет. На людей, которые плачут в кустах. На то, что планета погибнет. Тебе правда всё равно? Мэдисон затянулась, помолчала. В её глазах что-то мелькнуло — может быть, тень той самой боли, которую она так старательно прятала за маской безбашенности. Но тень исчезла так же быстро, как появилась. — Не всё равно, — сказала она наконец. — Просто я выбрала не страдать. Слышишь? Это же последние двое суток в нашей жизни. Последние! И я не хочу провести их в слезах, в молитвах, в попытках придумать, как спастись, когда спастись нельзя. Я хочу провести их о-фи-ген-но. Чтобы потом, когда... ну, ты понимаешь, когда всё, я хотя бы знала: я успела. Я пожила по-настоящему. Хоть чуть-чуть. Анна молчала, переваривая её слова. — А ты? — спросила Мэдисон, туша сигарету о подошву туфли и закидывая бычок в урну. — Ты что делаешь? Сидишь тут, думаешь? О чём? — Я не знаю, что делать, — призналась Анна. Голос её дрогнул. — Понимаешь? Я металась весь вечер. К одному, к другому... Думала, если есть шанс спасти мир — надо его использовать. А если нет — то хотя бы помочь тем, кому плохо. Но я... я устала. И не знаю, правильно ли это. — Правильно? — Мэдисон фыркнула. — Какое, к чёрту, правильно, Энн? Через пятьдесят часов не будет никакого «правильно» и «неправильно». Будет пус-то-та. Всё, что мы натворили, все наши подвиги и ошибки — сгорит к чертям собачьим. Так какая разница, что правильно? — Разница есть, — упрямо сказала Анна. — Для меня есть. Я не могу... не могу просто взять и перестать быть собой. Не могу делать вид, что мне всё равно. Я всю жизнь старалась быть хорошим человеком. Не идеальным, но... хорошим. И сейчас, когда всё рушится, я не хочу превращаться в кого-то другого. Я хочу остаться собой. Даже если это больно. Мэдисон смотрела на неё долго, внимательно. Потом вдруг улыбнулась — тепло, по-настоящему, без привычной бравады. — Знаешь, а ты молодец, — сказала она. — Правда. Ты всегда была такой — честной, правильной, надёжной. Я в институте тебе завидовала. Думала: вот человек, у которого есть стержень. А я — пустышка, ветром надутая. — Ты не пустышка, — перебила Анна. — Да ладно, — Мэдисон махнула рукой. — Я о себе всё знаю. Но сегодня... сегодня я решила, что если я пустышка, то пусть это будет самая яркая пустышка в истории. Понимаешь? Я не умею быть, как ты. Не умею спасать, поддерживать, думать о правильном. Я умею только... гореть. Так пусть догорю красиво. Они помолчали. Где-то вдалеке снова завыла сирена — протяжно, тоскливо. Им показалось, что звук стал ближе. Мэдисон встала, поправила платье, которое предательски задралось после скамейки. Посмотрела на Анну сверху вниз — глаза блестели, но в них не было пьяного угара. Была решимость. И может быть, чуть-чуть страха, спрятанного так глубоко, что даже сама Мэдисон его не чувствовала. — Ладно, подруга, — сказала она, наклоняясь и чмокая Анну в щеку. Красный след от помады остался на коже, как боевая раскраска. — Я пошла гореть. А ты... ты делай, что считаешь нужным. Мы обе правы. По-своему. Она выпрямилась, щелкнула зажигалкой ещё раз, прикуривая новую сигарету прямо на ходу, и зацокала каблуками по асфальтовой дорожке вглубь парка. Красное платье мелькало между черных стволов деревьев, пока совсем не исчезло в темноте. Анна осталась одна. Сирена завыла снова — теперь совсем близко. Где-то за домами полыхало зарево: то ли пожар, то ли просто чья-то последняя вечеринка с костром посреди двора. Ветер гонял по асфальту обертки от конфет и пустые банки — мусор, который уже никогда не уберут. Она сидела на холодной скамейке и смотрела в ту сторону, где исчезла Мэдисон. В голове крутился один и тот же вопрос, назойливый, как муха в августе: кто из них прав? Анна сидела на холодной скамейке, вцепившись в телефон так, будто он был последней ниточкой, связывающей её с чем-то важным. Мысли о Мэдисон, о её словах про «гореть красиво», всё ещё крутились в голове, но постепенно уступали место другому, более насущному чувству — необходимости действия. — Эмма, — вслух произнесла Анна. — Надо позвонить Эмме. Она разблокировала телефон. Палец заскользил по экрану вниз, выискивая знакомый контакт. «Подруга-гений». Единственный человек, который мог бы объяснить, есть ли хоть призрачный шанс. Могла ли она ошибаться? Может быть, учёные что-то придумали? Может быть, есть какой-то секретный план, просто его не сообщают, чтобы избежать паники? Список контактов полз вниз. Мама. Ноа. Кейт с работы. И вдруг её палец замер. Ян. Она смотрела на это имя, и мир вокруг перестал существовать. Сирены, ветер, холод скамейки — всё исчезло, схлопнулось в одну точку, в две буквы на экране смартфона. Ян. И память накрыла её с головой, как волна цунами — тёплая, солёная, невыносимо болезненная. Они познакомились на первом курсе университета. Общая лекция по философии, огромная аудитория, где никто никого не знает. Анна сидела у окна и конспектировала каждое слово преподавателя — старательная отличница, какой была всегда. А Ян сидел сзади и через десять минут после начала лекции тронул её за плечо. — Эй, — прошептал он. — Дай списать? А то я свою ручку забыл. Анна обернулась и увидела парня с такими живыми, смеющимися глазами, что у неё внутри что-то ёкнуло. Глупо, по-детски, но ёкнуло. — Ручку забыл? — переспросила она. — А писать чем будешь? — А, ну да, — он растерянно посмотрел на свои пустые руки. — И ручку, и списать. В общем, дай списать? Она засмеялась. Потому что это было так абсурдно — прийти на лекцию вообще без ничего, — что не засмеяться было невозможно. И дала ему листок с конспектом. А он нарисовал на полях маленького смешного слона и подписал: «Спасибо, отличница! Я твой должник». Долг он отдавал потом четыре года. Кофе в буфете, билеты в кино, бесконечные разговоры до утра, совместные сессии, где он тянул её вниз своим разгильдяйством, а она тянула его вверх своей ответственностью. Они уравновешивали друг друга, как инь и ян. Анна всегда смеялась этой аналогии: «Ян — значит, светлое начало. А я тогда, получается, тёмное?» А он серьёзно отвечал: «Нет, ты просто Анна». Он кстати был единственным кто называл её Анной. Они никогда не были парой. Нет, в том-то и дело. Они были чем-то большим. Чем-то, для чего нет названия. Лучшие друзья. Половины одного целого. Люди, которые могут молчать вместе часами, и это молчание будет наполнено смыслом больше, чем любой разговор. Ян был единственным, кто знал про неё всё. Про то, как она плакала ночами после смерти бабушки. Про то, как боялась признаться родителям, что бросила химический кружок, потому что он ей не нравился. Про то, как первый раз поцеловалась с парнем на втором курсе и разочаровалась, потому что «ожидала чего-то большего». А она знала про него. Про то, что он ненавидит своего отца, который ушёл из семьи, когда Яну было пять. Про то, что на самом деле он обожает классическую музыку, но никому не признаётся, потому что «это немодно». Про то, что он боится высоты и одиночества, хотя всем видом показывает, что ему всё равно. Они были как сиамские близнецы, только без физической связи. Им не нужно было слов, чтобы понимать друг друга. Достаточно было взгляда. А потом всё изменилось. Это случилось не вдруг. Не было ссоры, не было предательства, не было той самой «последней капли». Просто жизнь. Работа, отношения, переезды, новые люди, новые заботы. Сначала они виделись раз в неделю, потом раз в месяц, потом только по праздникам. Сообщения в мессенджерах становились короче, звонки — реже. «Как ты?» — «Нормально, работаю. А ты?» — «Тоже норм. Давай как-нибудь пересечёмся?» — «Давай, наберу». И никто не набирал. Анна пыталась убедить себя, что так и должно быть. Что взрослая жизнь — это когда друзья остаются в прошлом, в той самой «золотой поре», которую вспоминаешь с улыбкой, но не пытаешься вернуть. Что у каждого своя дорога. Но иногда, ночами, когда не спалось, она прокручивала в голове их разговоры, их смех, их бесконечные споры о смысле жизни, и чувствовала, как внутри разрастается пустота. Ян был её частью. Её лучшей частью. А она позволила этой части просто... исчезнуть. Анна моргнула, возвращаясь в реальность. Парк, скамейка, холод. Вдалеке всё так же выли сирены. На экране телефона всё так же горело имя: Ян. И вдруг она поняла, что все её метания последних часов — Лукас, Ноа, Мэдисон, даже Эмма с её возможным спасением — всё это было попыткой убежать от главного. От того, что действительно имело значение. Пятьдесят часов. А она за эти пятьдесят часов пыталась спасти мир, вместо того чтобы спасти то, что было её миром. Палец сам нажал на вызов. Трубка долго гудела — раз, два, три, четыре гудка. Анна считала их, затаив дыхание. Пятый, шестой... — Абонент не отвечает или временно недоступен, — сообщил бездушный женский голос. Анна отняла телефон от уха и тупо посмотрела на экран. Не ответил. Ян не ответил. Первым порывом было набрать снова. И снова. И снова. Добиться, докричаться, заставить его взять трубку. Но что-то остановило её. Геолокация. Они давно подключили её друг у друга, когда-то давно, когда это было удобно — встречаться в незнакомых местах, искать друг друга в толпе. С тех пор функция так и осталась включённой, напоминанием о тех временах, когда они были неразлучны. Анна открыла карту. Маленькая точка горела ровно там, где всегда — в старой квартире Яна, в том самом районе на окраине, где они провели столько вечеров, слушая музыку и глядя в потолок. Он дома. Он дома и не берёт трубку. В груди похолодело. Мысли заметались, как испуганные птицы: «Что с ним? Почему не отвечает? Может быть, с ним что-то случилось? Может быть, он...» Анна вскочила со скамейки. Замёрзшие ноги в сапогах предательски подкосились, пришлось схватиться за спинку, чтобы не упасть. Ян. Тот самый, с живыми смеющимися глазами. Тот самый, который рисовал слонов на полях конспекта и боялся одиночества. Тот самый, без которого она сама не была собой. Она не знала, что скажет, когда доберётся. Не знала, есть ли у неё право врываться в его жизнь спустя долгое время молчания. Но где-то внутри, в самой глубине, билась одна-единственная мысль, простая и неотвратимая, как восход солнца: «Я не могу умереть, не увидев его». Анна побежала.