50 часов

Ноа стоял у плиты и помешивал спагетти деревянной лопаткой. Из колонок на полную мощность орал его любимый панк-рок — он всегда готовил под громкую музыку, утверждая, что так еда получается вкуснее, потому что «слышит вибрации». В трусах и дурацком фартуке с надписью «Поцелуй повара» он чувствовал себя абсолютно счастливым. — Итак, у нас есть паста, — размышлял он вслух, перекрикивая гитарный рифф. — Есть томаты черри. Есть базилик, который уже завтра завянет, потому что я идиот и купил его слишком много. И есть пармезан, который стоит как крыло самолета. Вопрос: что мы имеем в сухом остатке? А в сухом остатке, друзья мои, мы имеем гениальный ужин! Он подпрыгивал в такт музыке, перекладывая макароны в тарелку. Мысли скакали, как блохи на собачьей свадьбе: работа (новый проект горел, как ему казалось, синим пламенем), девушка, с которой они расстались на прошлой неделе (он всё ещё злился, но уже начинал скучать), планы на выходные (катание на лыжах, которое он откладывал три года подряд). — Надо позвонить отцу, — мелькнуло в голове. — Всё собираюсь, никак... Музыку прервали на полуслове. Ноа замер с вилкой в одной руке и тарелкой в другой. Система гражданской обороны: экстренное оповещение. Уровень угрозы: критический. Событие: столкновение с астероидом. Время до события: 50 часов ± 2 часа. Прогноз: Полное уничтожение планеты. Выживание невозможно. Инструкция: Сохраняйте спокойствие. Проведите это время с теми, кого любите. Спасибо, что были с нами. Конец связи. Ноа стоял и смотрел на колонки, из которых до сих пор шло шипение после отключения радио. Тарелка с пастой медленно остывала в его руке. Ступор был абсолютным. Не тем, когда человек лихорадочно соображает, а тем, когда мозг просто выключается, чтобы не сойти с ума от объема поступившей информации. Секунды тянулись, как жевательная резинка. — Астероид? — спросил он у пустой кухни. Кухня молчала. — Полное уничтожение? — переспросил он у холодильника, на котором висел магнит с надписью «Улыбнись, завтра понедельник». Магнит ухмылялся в ответ. Минута. Две. Ноа опустил тарелку на стол. Сел. Потом встал. Подошел к окну. — Господи, — выдохнул Ноа. — Это же... это правда. И тут накрыло. Не страхом — нет. Страх придет позже. Сначала пришло осознание, густо замешанное на его личной, фирменной логике. Если мир кончается, значит, это не случайность. Случайностей не бывает. Всё в руках Божьих. Он вырос в религиозной семье, ходил в церковь до подросткового возраста, пока не взбунтовался против «скучных правил и длинных юбок». Но вера осталась — глубоко, на уровне спинного мозга, базовых установок, от которых не избавиться, даже если очень хочешь. — Господь разгневался, — пробормотал он, глядя на небо за окном. — Но за что? Мы же... мы же старались. Ну, иногда. Кто-то старался. Мысли понеслись вскачь, обгоняя друг друга. Ветхий Завет. Потоп. Ной строил ковчег сто лет, и его считали сумасшедшим. А он просто слушал Бога. Может быть, сейчас — тот же случай? Может быть, нужно строить? Но что строить за пятьдесят часов? Из чего? Где? И кто полезет в этот ковчег, если выживание невозможно? — Нет, ковчег — это глупость, — отмел он эту мысль. — Ной спасал животных и семью. А здесь... Здесь что-то другое. Жертвоприношение. Авраам, готовый принести в жертву сына. Исаак. Бог остановил его руку в последний момент, потому что увидел — вера истинна. Может быть, нужно жертвоприношение? Коллективное покаяние? Что-то грандиозное, что покажет — человечество осознало, человечество готово искупить? Ноа заметался по кухне, натыкаясь на углы. Паста остывала на столе, никому не нужная. — Или не жертва, — вдруг остановился он. — Не убийство, не кровь. А что-то другое. Что-то, что объединит людей в последние часы. Показать Богу: мы не просто так жили. Мы не просто жрали, размножались и смотрели телевизор. Мы способны на великое. Даже сейчас. Особенно сейчас. Идея озарила его, как молния. Он схватил телефон — пальцы дрожали, едва попадали по экрану. Геолокация друзей. Анна — в районе рядом с торговым центром. Идеально. Она всегда была самой здравомыслящей из всех, кого он знал. Если она поддержит, если она поможет организовать... Он набрал её номер. — Энн! — заорал он в трубку, едва услышав её голос. — Ты видела, что творится? Ты в курсе? — Видела. В курсе. — Слушай, у меня идея. Я в торговом центре, в «Галактике», это недалеко от тебя, да? Я знаю, ты где-то в том районе, у тебя геолокация включена. Приезжай. Срочно. Я тебя умоляю. — Ноа, что случилось? Какая идея? — Не по телефону. Это надо видеть. Я тут такое придумал... Энн, это шанс. Не просто так сидеть и ждать, а сделать что-то по-настоящему крутое. Приезжай, умоляю. Я на первом этаже, у фудкорта. Жду. Он сбросил вызов и выдохнул. Теперь нужно было самому добраться до «Галактики». Ноа метнулся в комнату, натянул первые попавшиеся джинсы, свитер, куртку. На секунду задержался у зеркала. — Ты спятил, — сказал он своему отражению. — Ты окончательно спятил. Отражение ухмыльнулось в ответ. Они были в этом солидарны. Выхватив ключи, он вылетел из квартиры, забыв выключить свет, забыв про пасту, забыв про всё на свете. Лестница, подъезд, улица — всё слилось в один размытый калейдоскоп. Машина завелась с полоборота, будто тоже чувствовала, что медлить нельзя. Ноа вдавил педаль газа и понесся по вечернему городу, лавируя между машинами, которые кто-то бросил прямо посреди дороги. «Галактика» гудела, как растревоженный улей. Но не так, как гудят торговые центры в обычный вечер пятницы — сыто, лениво, с набитыми пакетами и очередями в кино. Здесь был другой гул. Нервный, надрывный, с металлическими нотками паники. Эскалаторы работали, но люди почти не пользовались ими — кто-то бежал вверх по остановившейся ленте, кто-то, наоборот, съезжал вниз, сидя на ступеньках и закрыв лицо руками. Витрины горели ярко, празднично, но за стеклами магазинов было пусто — продавцы либо ушли, либо сидели прямо на полу, уткнувшись в телефоны. Анна пробиралась сквозь толпу, пытаясь найти фудкорт. Она чувствовала себя странно — будто идет против течения. Люди вокруг метались, искали кого-то, пили, плакали, смеялись истеричным смехом. А она просто шла. Потому что обещала. Потому что Ноа звал. Потому что если есть хоть один шанс на спасение — надо его использовать. Фудкорт был на первом этаже, в самом центре. Огромное пространство, окруженное дешевыми кафешками с пластиковыми столами, обычно забитое под завязку. Сейчас здесь было пусто, если не считать небольшой группы людей, собравшихся у центрального входа. Человек тридцать, не больше. Они стояли полукругом, глядя на что-то впереди. Анна подошла ближе и замерла. На импровизированной сцене — паре сдвинутых пластиковых столов — стоял Ноа. Он был в той самой куртке, в которой вылетел из дома, растрепанный, раскрасневшийся, с безумным блеском в глазах. Руки он простирал к толпе, как проповедник, и голос его гремел под высокими сводами торгового центра: — ...и это не случайность! Не может быть случайностью! Поймите вы, люди! Господь смотрит на нас и видит, во что мы превратили его мир! В публичный дом, в свалку, в помойку! Мы забыли его заповеди, мы перестали молиться, мы возвели в культ деньги и удовольствия! И вот — наказание! Анна остановилась, чувствуя, как холодок пробегает по спине. Она смотрела на Ноа и не узнавала его. Тот Ноа, которого она знала — веселый, бесшабашный, вечно с дурацкими шутками и гениальными идеями, — исчез. На его месте стоял фанатик. — Но Господь милостив! — продолжал Ноа, и голос его эхом разносился по пустому фудкорту. — Он всегда дает шанс! Помните Содом и Гоморру? Авраам торговался с Богом, просил пощадить города ради десяти праведников. И Господь согласился! Ради десяти! А нас здесь — больше! Он обвел рукой собравшихся, и Анна увидела их лица. Кто-то смотрел на Ноа с надеждой, кто-то — с сомнением, кто-то плакал, прижимая руки к груди. Эти люди искали опору, и Ноа давал им ее. Самую опасную опору на свете — ложную надежду. — Мы должны молиться! — закричал Ноа. — Все вместе! Прямо сейчас! Показать Ему, что мы не потеряны, что мы помним, что мы — Его дети! Молитесь, люди! Просите прощения за всё — за жадность, за злобу, за равнодушие, за то, что променяли вечное на тленное! Несколько человек опустились на колени прямо на грязный пол фудкорта. Другие стояли, переминаясь с ноги на ногу, не зная, как реагировать. Ноа смотрел на них горящими глазами. — А если не поможет? — выкрикнул кто-то из толпы — молодой парень в растянутой толстовке, с испуганным, злым лицом. — Если он не услышит? Что тогда? Ноа замер. Взгляд его на секунду стал отсутствующим, будто он заглядывал в бездну. А потом он заговорил — тише, но от этого еще страшнее: — Тогда... тогда нужна жертва. Так было всегда. Великий гнев требует великого искупления. Помните Авраама? Он готов был принести в жертву собственного сына. И Бог остановил его руку, потому что увидел — вера истинна, готовность есть. Может быть, и нам нужно... показать готовность. Толпа загудела. Кто-то испуганно ахнул, кто-то, наоборот, закивал, будто услышал то, что давно хотел услышать. — Я готов! — вдруг выкрикнул Ноа, и голос его дрогнул. — Слышите? Если понадобится, если небеса будут молчать — я принесу себя в жертву! Ради вас, ради будущего, ради того, чтобы человечество получило шанс! Я не боюсь смерти! Я боюсь умереть, не попытавшись спасти вас! Он говорил это так искренне, так отчаянно, что Анна почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она смотрела на своего старого друга, человека, с которым они вместе смеялись над дурацкими фильмами, пили пиво на крыше общежития, обсуждали девчонок и мечтали о великих делах, — и видела перед собой совершенно чужого человека. Кого-то, кого конец света сломал. Перемолол его веру в странную, опасную кашу. Превратил в проповедника смерти. Анна развернулась и пошла к выходу. Она не бежала — шла спокойно, твердо, чеканя шаг по плитам пола. Сердце колотилось где-то в горле, но спина была прямой. Она не оглядывалась. Ноа заметил не сразу. Он всё говорил, призывал к молитве, убеждал, обещал — а потом вдруг осекся на полуслове. Его взгляд упал на удаляющуюся фигуру. На Анну. — Стойте! — крикнул он толпе, не глядя на неё. — Я... я сейчас. Молитесь пока. Просто молитесь. Я вернусь. Он спрыгнул со столов и побежал за Анной, лавируя между пластиковыми стульями, которые кто-то сдвинул в сторону. — Энн! Энн, подожди! Он догнал её уже у выхода из фудкорта, схватил за руку, разворачивая к себе. — Ты куда? Зачем ты уходишь? Я же тебя звал, я думал, ты поможешь, ты всегда была самой умной, самой... — Отпусти, — голос Анны был ледяным. Она высвободила руку и посмотрела ему прямо в глаза. — Ты спятил, Ноа. Совсем спятил. Он отшатнулся, будто она ударила его. — Что? Я спятил? Я пытаюсь спасти людей! Я пытаюсь достучаться до неба, пока не поздно! Что в этом безумного? — Ты создаешь культ, — сказала Анна. — Собираешь испуганных людей, кормишь их обещаниями, а когда они испугаются еще сильнее — предложишь им жертву. Может, не себя. Может, кого-то другого. Ты видишь, что делаешь? — Я даю им надежду! — в голосе Ноа зазвенели истерические нотки. — А ты что даешь? Что ты можешь им дать? Они умирают от страха, им нужна вера, им нужна опора, им нужно знать, что есть смысл в этом кошмаре! — Смысл? — Анна горько усмехнулась. — Какой смысл в твоих словах? Что Бог разгневался? Что нужно молиться, чтобы он смилостивился? А если не смилостивится — принести жертву? Ты сам-то в это веришь? Ноа открыл рот, закрыл. В глазах его мелькнуло что-то — сомнение? страх? — но он быстро подавил это. — Верю. Должен верить. Иначе... иначе как жить эти часы? Просто сидеть и ждать? Просто смотреть, как всё рушится? — Можно просто быть человеком, — тихо ответила Анна. — Без культов, без жертв, без обещаний спасения. Просто быть рядом с теми, кто тебе дорог. Дышать. Смотреть на небо. Говорить правду. — Правду? — Ноа усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — А какая правда, Энн? Скажи мне. Правда в том, что через сорок восемь часов нас не будет? Что все, что мы строили, все, что любили, все, чем жили — исчезнет, как не бывало? Это ты называешь правдой? — Да, — кивнула Анна. — Это и есть правда. Страшная, но правда. И единственное, что мы можем с ней сделать — не врать себе. Не придумывать сказки про гнев божий и спасительные жертвы. Просто... прожить эти часы честно. Они стояли друг напротив друга в пустом коридоре торгового центра. Где-то вдалеке играла музыка — автоматическая, записанная на пленку, безразличная к тому, что происходит. Мигали огни витрин. За стеклом ближайшего магазина манекены застыли в вечной улыбке, предлагая купить вещи, которые никому уже не понадобятся. — Ты не понимаешь, — прошептал Ноа. — Ты просто не понимаешь, как это — чувствовать, что ты можешь что-то изменить. Что твоя вера, твоя готовность... это не пустота. Она развернулась и пошла к выходу. Ноа остался стоять, глядя ей вслед. В глазах его боролись отчаяние, злость и что-то еще — может быть, остатки того самого Ноа, которого Анна знала когда-то. — Энн! — крикнул он вдогонку. Она остановилась, но не обернулась. — А что ты будешь делать? — спросил он. — Что ты будешь делать с этой своей честной правдой? Просто сидеть и ждать? Анна молчала. Она действительно не знала что делать. Затем так и ничего не сказав она ушла.