50 часов

1 час до Время превратилось в резину. Оно тянулось бесконечно долго и одновременно летело с ужасающей скоростью. Все, кто еще мог смотреть на небо, видели, как оно меняется. Сначала просто посветлело — не к рассвету, а каким-то болезненным, желтушным светом. Потом по краям горизонта проступило багровое зарево, которое росло, разбухало, заливало небо кровью. Анна и Лукас сидели на полу в его мастерской, привалившись спинами к старому дивану. Вокруг, прислоненные к стенам, стояли его картины — те, что он согласился показать. Анна рассматривала их уже который час и находила всё новые детали. В каждой из них была спрятана боль, но и свет тоже. Странный, пробивающийся сквозь трещины свет. За окном небо полыхало алым. В комнате было тихо — только их дыхание и редкие далекие крики с улицы, которые становились всё тише. Город выдыхался. — Красиво, — сказала Анна, кивая на окно. — Хотя, наверное, неправильно так говорить. — Почему неправильно? — Лукас повернул голову и посмотрел на неё. В его взгляде больше не было той пустоты, которую она увидела в первый вечер. Была грусть, была усталость, но была и какая-то умиротворенность. — Это последнее, что мы видим. Пусть будет красивым. Анна взяла его за руку. Пальцы переплелись, и она почувствовала, как его ладонь сжимает её в ответ. Крепко. Надежно. — Знаешь, о чём я думаю? — тихо спросила она. — О чём? — О том, как же обидно. Не то чтобы я хотела жить вечно, но... — она запнулась, подбирая слова. — Мы могли бы встретиться раньше. На каком-нибудь дне рождения у Кейт, например. Или просто в кафе. Ты же иногда выходил из дома? — Иногда, — усмехнулся Лукас. — Но я обычно смотрел в пол и старался ни с кем не разговаривать. — Дурак, — беззлобно сказала Анна. — Дурак, — согласился он. — Столько лет потерял на то, чтобы жалеть себя. А ты... ты пришла и просто обняла. И я вдруг понял, что всё это время мне нужно было только это. Чтобы кто-то обнял и сказал, что я есть. Не за что-то, а просто так. Она повернулась к нему. В багровом свете, льющемся из окна, его лицо казалось нереальным, сотканным из тени и пламени. — Ты есть, — сказала Анна. — Ты был всегда. Просто не знал об этом. Лукас потянулся к ней и поцеловал. Легко, почти невесомо. Просто прикоснулся губами к её губам, будто пробуя на вкус этот момент, эту близость, это запоздалое чудо. — Жалко, что так поздно, — прошептал он, отстраняясь. — Лучше поздно, чем никогда, — ответила Анна. — У нас был целый день. У некоторых и этого нет. Они замолчали, глядя в окно. Зарево росло, приближалось. Где-то вдалеке послышался нарастающий гул — не самолёт, не сирена, а что-то другое, глубокое, вибрирующее, идущее из самых недр земли. — Страшно? — спросил Лукас. — Уже нет, — честно ответила Анна. — А ты? — Я всю жизнь боялся. А сейчас… сейчас не боюсь. Потому что ты рядом. Она положила голову ему на плечо. Он обнял её, притянул ближе. — Спасибо, что вернулась, — сказал он в её волосы. — Я же обещала. Гул перерос в рёв. Стены дома задрожали, с потолка посыпалась штукатурка. За окном всё стало багровым — не осталось ни черноты, ни серого, только этот всепоглощающий алый свет. Анна закрыла глаза и вдохнула его запах. Краски, старой одежды, и ещё что-то родное, тёплое, что не имело названия. — Жалко, что мы не встретились раньше, — прошептала она. — Я рад, что встретил тебя сейчас, — ответил он. — Ты сделала меня живым. Хотя бы на один день. Рёв стал невыносимым. Стены пошли трещинами. А потом свет стал абсолютным, белым, стирающим всё. Они умерли вместе. С мыслью друг о друге. В клубе было жарко и душно, хотя музыка давно стихла. Ди-джей ушёл часа три назад, бросив свою аппаратуру. Свет выключили, но в огромные окна лилось багровое зарево, заливая танцпол кровавым светом. Мэдисон сидела прямо на полу, прислонившись спиной к колонке, из которой уже не долбил бас. Рядом валялись пустые бутылки — она нашла бар, который никто не охранял, и набрала всего, до чего смогла дотянуться. Красное платье задралось почти до бедра, макияж размазался по щекам чёрными потёками, но ей было плевать. В клубе осталось несколько человек. Кто-то спал в углу, обняв пустую бутылку. Кто-то тихо плакал, уткнувшись лицом в колени. Кто-то целовался у стойки, не обращая внимания ни на что. Мэдисон смотрела на них и улыбалась. — Эй, — крикнула она парню, который сидел неподалёку и тупо смотрел в стену. — Эй, ты! Парень повернулся. Лет двадцать пять, небритый, с пустыми глазами. — Чего? — Выпей со мной, — она протянула ему бутылку. — Последняя. Чего сидеть киснуть? Парень взял бутылку, сделал глоток, поморщился и вернул. — Спасибо. — Не за что, — Мэдисон отпила сама и отставила бутылку в сторону. — Слушай, а как тебя зовут? — Лиам. — А меня Мэдисон. Прикольно, да? Мама назвала в честь улицы в Нью-Йорке. Думала, что я буду крутой. А я просто... ну, вот. Они замолчали. За окнами разгоралось зарево. — Страшно? — спросил Лиам. — Не-а, — мотнула головой Мэдисон. — Я сегодня танцевала так, как никогда в жизни. Пила, что хотела. Целовалась с каким-то красавчиком, имени не помню. Это был лучший день в моей жизни. Честно. — А я... — Лиам запнулся. — А я хотел позвонить маме. Не позвонил. — Дурак, — сказала Мэдисон беззлобно. — Надо было звонить. — Знаю. Но испугался. Думал, не выдержу. Гул усилился. Стены задрожали. С потолка посыпались куски штукатурки. — Ладно, — Мэдисон встала, пошатнулась на каблуках, но устояла. — Пошли, Лиам. Потанцуем напоследок. — Музыки же нет. — А нам не надо, — она протянула ему руку. — Мы сами себе музыка. Лиам встал, взял её за руку. Они вышли на середину танцпола, под залитые багровым светом зеркальные шары. Мэдисон положила руки ему на плечи и начала медленно покачиваться в такт музыке, которая играла только у неё в голове. Лиам обнял её за талию. Они танцевали молча, глядя друг другу в глаза. Потолок трясся всё сильнее. Где-то с грохотом рухнула люстра. — Знаешь, — крикнула Мэдисон, перекрывая гул, — я ни о чём не жалею! — Я тоже! — крикнул он в ответ. — Спасибо тебе! Свет за окном стал белым, ослепительным. А потом мир перестал существовать. Мэдисон встретила конец света танцуя. Счастливая. Пьяная. Свободная. Ветер на крыше был таким сильным, что Яну приходилось держаться за трубу, чтобы не упасть. Куртка развевалась, волосы хлестали по лицу, но он не уходил. Не мог уйти. Вид открывался невероятный. Город внизу полыхал огнями — не теми, мирными, а хаотичными, предсмертными. Где-то горели машины, где-то вспыхнуло здание, и пламя взметнулось высоко в небо, сливаясь с багровым заревом. А над всем этим нависало небо — тяжёлое, налитое кровью и огнём, в котором уже угадывалось движение. Там, за облаками, приближалось оно. Ян сидел на краю крыши, свесив ноги вниз. Гитара лежала рядом — струны лопнули все до одной полчаса назад, когда он играл особенно яростно, пытаясь заглушить рёв приближающейся смерти. Он не заметил, как это случилось. Просто в какой-то момент аккорд оборвался жалобным звоном, и инструмент замолчал навсегда. Он думал об Анне. С того момента, как она ушла, образ не отпускал его. Как она стояла на этой крыше, растрёпанная, с красными глазами и следом чужой помады на щеке. Как смотрела на него, когда он сказал, что будет просто играть. В её взгляде тогда было что-то... разочарование? Боль? Он не понял. А теперь уже не спросить. Ян достал телефон. Экран горел тускло — сеть ещё работала, чудом держалась. Он открыл сообщения, нашёл её имя. Палец завис над экраном. Что написать? «Прости, что был идиотом»? «Я всё время думал о тебе»? «Спасибо, что пришла»? Слишком мелко. Слишком поздно. Он начал печатать: «Анна. Я так и не сказал тебе самого главного. Наверное, боялся. Боялся, что если скажу, то всё изменится, а я не готов к переменам. Глупо, да? Теперь, когда ничего не изменить, это кажется особенно глупым. Я люблю тебя. Наверное, всегда любил. С самой первой лекции по философии, когда ты обернулась и засмеялась над моей забытой ручкой. Ты была такой живой, такой настоящей. А я… я просто смотрел и не верил своему счастью, что ты рядом. Потом жизнь развела. Я виноват. Я позволил этому случиться. Думал, что ещё успею. Что когда-нибудь соберусь с духом и скажу. А теперь некуда спешить. Прости меня. За всё. И спасибо, что была в моей жизни. Ты сделала её настоящей. Я люблю тебя». Он перечитал сообщение. Палец нажал на «отправить»… и замер. Зачем? Чтобы она прочитала это в последние минуты и мучилась? Чтобы чувствовала вину за то, что не смогла ответить? Чтобы добавить ещё боли к той, что уже есть? Нет. Ян покачал головой и стёр всё. Сообщение исчезло, растворилось в цифровом небытии. Он убрал телефон в карман и посмотрел на небо. Оно уже раскалывалось — по багровому куполу пошли трещины, из которых лился ослепительный свет. Гул стал невыносимым, проникал в каждую клетку, вибрировал в костях. — Прощай, Анна, — сказал Ян вслух. — Где бы ты ни была. Он закрыл глаза и раскинул руки, будто пытаясь обнять этот умирающий мир в последний раз. Ветер стих. На секунду наступила абсолютная, звенящая тишина. А потом свет поглотил всё. Эмма сидела на полу, среди разбросанных листов, и смотрела в одну точку. Глаза слипались, голова раскалывалась, но она не могла остановиться. В руке был зажат маркер, которым она выводила на стене очередную формулу — на доске уже не осталось места. — Должен быть выход, — бормотала она. — Должен. Просто я ещё не нашла. Нужно ещё немного времени. Ещё час. Ещё полчаса. Ещё минуту. Перед глазами всё плыло. Она уже не понимала, что пишет. Цифры смешивались в кашу, формулы теряли смысл, но пальцы продолжали двигаться, вырисовывая на обоях бессмысленные каракули. Где-то на задворках сознания билась мысль, что времени больше нет. Что астероид уже близко. Что ничего нельзя изменить. Но Эмма отгоняла эту мысль, как назойливую муху. Нельзя сдаваться. Нельзя останавливаться. Если она остановится — признает своё поражение. А признавать поражение она не умела. — Ещё чуть-чуть, — шептали пересохшие губы. — Ещё немного. Я почти у цели. В комнате задрожали стёкла. Где-то вдалеке нарастал гул. Эмма не слышала. Она смотрела на стену, исписанную формулами, и вдруг ей показалось, что она видит решение. Вот оно, прямо перед ней, нужно только соединить эти две линии, добавить переменную... Маркер выпал из рук. Эмма попыталась его поднять, но пальцы не слушались. Она упала на бок, прямо на груду бумаг, и замерла, глядя в стену остановившимися глазами. Гул нарастал, стены тряслись, но она уже не чувствовала. Последняя мысль была о маме. О том, что так и не позвонила. И об Анне, которая обняла её на прощание. Тёплые, живые объятия среди мёртвых цифр. Свет за окном стал белым. Эмма встретила конец света в поисках выхода, который существовал только в её уставшем мозгу. В фудкорте торгового центра «Галактика» было темно и тихо. Свет погас давно — то ли отключили за неуплату, то ли проводка не выдержала напряжения последних часов. Сквозь огромные витрины лился багровый свет, выхватывая из темноты опрокинутые стулья, разбросанные упаковки из-под еды и одинокую фигуру, распростертую на полу в центре зала. Ноа лежал на спине, раскинув руки. Глаза его были открыты и смотрели в потолок невидящим, остекленевшим взглядом. Кровь под ним давно засохла, превратившись в тёмно-коричневую корку, въевшуюся в плитку. Рядом валялся кинжал — тот самый, с гравировкой, которым он хотел доказать свою веру. Часы на колонне всё ещё работали — на батарейках, которым не было дела до конца света. Красные цифры неумолимо отсчитывали последние мгновения. В фудкорте никого не было. Люди, которые молились здесь несколько часов назад, разбежались, оставив своего проповедника одного. Никто не пришёл попрощаться. Никто не закрыл ему глаза. Он лежал здесь, на грязном полу, среди мусора и засохшей крови, и ждал конца, которого уже не чувствовал. Небо раскололось. Первая ударная волна смела окраины города, как карточный домик. Вторая превратила центр в пыль. Третья — стерла с лица земли даже воспоминания о том, что здесь когда-то был торговый центр «Галактика», фудкорт, пластиковые столы и мёртвый человек на полу. Ноа встретил свой конец света на двенадцать часов раньше остальных. Он умер с верой в чудо, которое так и не случилось. С надеждой на Бога, который промолчал. С мыслью об Анне, которая оказалась права. Астероид не заметил его смерти. Астероид не заметил никого.