Глава 9
Письмо тому, кто выживет
Если ты это читаешь, значит, чуда не случилось, но и конца тоже не случилось. Значит, мир уцелел. Не весь, не такой, как раньше, но какой-то его кусок. И ты в этом куске — жив.
Я не знаю, кто ты. Может быть, ты — учёный, который спрятался в бункере. Может быть, ты — ребёнок, который случайно оказался в нужном месте. Может быть, ты — просто везунчик, которому повезло там, где миллиардам — нет.
Я пишу тебе не для того, чтобы дать инструкцию или завещать тебе свой диван. Я пишу, чтобы ты знал: те последние дни, что мы здесь прожили, были не зря.
В первые часы после объявления я металась. Я хотела спасти мир. Я искала физика-гения, который отменит гравитацию, и друга-фанатика, который договорится с Богом. Я думала, что главное — это действие. Что если бежать достаточно быстро, можно обогнать смерть.
А потом я увидела, как умирают по-разному.
Один мой знакомый, Лукас, хотел прыгнуть с окна, потому что не видел смысла ждать. Он всю жизнь чувствовал себя лишним, и конец света стал для него просто удобным поводом поставить точку. Я его отговорила. Не геройскими речами, а просто тем, что пришла и обняла. Он сказал мне потом, что я спасла его не от смерти, а от пустоты.
Мой друг Ноа решил, что это гнев небес. Он собрал толпу в торговом центре и молился так, что охрип. Он был готов принести себя в жертву, лишь бы Бог увидел их искренность. Он очень хотел быть героем, новым Ноем. Но мне кажется, он просто боялся тишины. Боялся признать, что иногда вещи случаются просто так, без великого замысла.
Другая моя знакомая, Мэдисон, надела красное платье и ушла в клуб. «Буду гореть, пока могу», — сказала она. И она была по-своему права. Она не строила иллюзий, не пыталась спастись. Она просто прожила свои последние часы так, как всегда мечтала, но боялась.
А Ян... Ян — это отдельная история. Мой самый близкий человек, с которым мы не виделись годами. Я нашла его на крыше, с гитарой. Он сказал: «Я буду просто играть. Пока пальцы двигаются». И он играл. Ему тоже было всё равно на спасение мира. Он выбрал честность перед собой. Просто быть, а не казаться.
И знаешь, глядя на них всех, я вдруг поняла одну простую вещь, которую, наверное, должна была понять давно.
Мы определяем себя не тем, что мы делаем, а тем, от чего мы не готовы отказаться.
Лукас не мог отказаться от своей боли. Ноа — от своей веры в великий смысл. Мэдисон — от жажды жизни. Ян — от своей честности. А я... я не могла отказаться от них. От всех сразу. Я носилась по городу, пытаясь успеть везде, пытаясь удержать рассыпающийся мир по кусочкам. И только под конец поняла: мир не рассыпался. Он просто стал настоящим.
Так вот, тот, кто выжил.
Я не знаю, какой мир тебя окружает. Разрушенный или уцелевший, жестокий или полный надежды. Но я прошу тебя об одном: не дай этой надежде превратиться в новую клетку.
Не надо строить новое «надо», которое снова задушит тебя. Не надо придумывать новый смысл, ради которого придется жертвовать собой или другими. Не надо бояться пустоты — пустота бывает разной. Иногда это просто место, где может вырасти что-то настоящее.
Посмотри на тех, кто рядом с тобой. Не на тех, кто полезен, а на тех, с кем ты можешь просто молчать. Кто согревает тебя не делом, а присутствием. Это и есть твои настоящие.
Мы уходим. Все мы, кто писал тебе эти письма из последних часов. Но мы оставляем тебе не вещи и не карты. Мы оставляем тебе право на честность.
Не трать его на суету.
Будь как Мэдисон — если хочется гореть.
Будь как Ян — если хочется тишины.
Будь как Ноа — если вера — это единственное, что держит тебя на плаву.
И будь как Лукас — позволь кому-то обнять тебя, даже если кажется, что всё кончено.
А главное — помни, что самый страшный конец света — это тот, после которого ты перестаёшь чувствовать.
Мы чувствовали. До последнего.
Спасибо, что ты есть.
Живи по-настоящему.
Анна.Письмо того, кто передумал умирать
Если ты это читаешь, значит, тот парень, который сидел на подоконнике и смотрел вниз, всё-таки ошибся. Мир не рухнул. Или рухнул не до конца. И где-то там, в этом новом, обожжённом мире, есть ты.
Меня зовут Лукас. Я художник. Точнее, я называл себя так, хотя за последние пять лет не продал ни одной картины. Я жил в холодной квартире с облупившейся лепниной на фасаде и думал, что моя жизнь кончилась задолго до того, как в небо врезался этот чёртов астероид.
Знаешь, какое самое страшное чувство? Не боль, не голод, не одиночество. Самое страшное — когда ты перестаёшь быть нужным. Когда ты смотришь на мир через стекло и видишь, как другие живут, едят, любят, ссорятся, мирятся, а ты — просто наблюдатель. Тебя нет в их картине. Тебя вообще нигде нет.
Я рисовал, потому что это было единственное, что я умел. Но даже свои картины я прятал. Мне казалось, они никому не нужны, как и я сам.
Когда объявили, что осталось пятьдесят часов, я обрадовался. Честно. Я подумал: «Ну наконец-то. Не надо будет придумывать причину, чтобы не просыпаться завтра. Завтра просто не наступит».
Я всё подготовил. Верёвку, крюк, табуретку. Всё аккуратно, без истерики. Я даже хотел написать прощальную записку, но понял, что писать некому. Сестре? Она бы прочитала, поплакала и через год успокоилась. Маме? Её нет. Друзьям? Их нет.
И тут в дверь постучали.
Я думал, что мне показалось. Но стук повторился. А потом она вошла.
Анна.
Она была растрёпанная, испуганная, с красными глазами. Кейт попросила её проведать меня — ну, знаешь, обычная женская забота: «Проверь, чтоб не наделал глупостей». Я думал, она постоит на пороге, скажет пару дежурных фраз и уйдёт. У неё ведь наверняка были свои планы на последние часы. Свои люди, свои дела.
А она обняла меня.
Просто подошла и обняла. Крепко, будто я был единственным, что у неё осталось. Будто это не мне нужна была помощь, а ей.
Я не помню, когда меня в последний раз обнимали просто так. Не из вежливости, не по праздникам, а потому что… потому что не могли иначе. И в этот момент что-то внутри меня, что было сломано очень давно, может с детства, может с того дня, когда мама впервые посмотрела на меня с жалостью, — это что-то щёлкнуло и встало на место.
Я не прыгнул.
Потом она ушла. У неё были какие-то дела, какие-то другие люди, которых нужно было спасать. Я остался один. И первая мысль была: «Ну вот, сейчас и закончишь». Я даже верёвку достал. Повесил на крюк. Подставил табуретку.
А потом я сел на эту табуретку и заплакал.
Потому что вдруг понял: я не хочу, чтобы она пришла и увидела это. Не хочу, чтобы она думала, что её объятия ничего не значили. Они значили. Они значили всё.
Она вернулась. Через несколько часов. Я был в душе, когда она пришла, и когда вышел и увидел её — мокрую от дождя, уставшую до смерти, но стоящую в моём коридоре, — я понял, что, кажется, впервые в жизни кому-то нужен по-настоящему.
Не как художник, который может нарисовать картину.
Не как брат, с которым надо поддерживать отношения.
А просто как я. Как Лукас.
Мы сидели на диване и разговаривали. О моих картинах. О её работе. О том, что мы оба боялись в этой жизни. И знаешь, что самое смешное? Я вдруг перестал бояться. Не смерти — её я никогда не боялся. А жизни. Той самой, которая, оказывается, может быть вот такой — тёплой, настоящей, с чаем в холодной комнате и чужими пальцами, сжимающими твою ладонь.
Я не знаю, выжил ли кто-то. Не знаю, читаешь ли ты это письмо. Но если читаешь — я хочу сказать тебе одну вещь.
Самое важное в этой жизни — не то, что ты создал. Не твои картины, не твои деньги, не твои достижения. Самое важное — это те, кто обнимает тебя, когда тебе кажется, что всё кончено. Те, кто приходит, даже когда их не звали. Те, кто видит тебя настоящего — сломанного, потерянного, никчёмного — и всё равно остаётся.
Я думал, что конец света — это когда падает астероид. А оказалось, что конец света — это когда ты один, и тебе некому об этом рассказать.
Анна пришла. И мой личный конец света не случился. Даже если через несколько часов не станет всего остального — эти последние часы я прожил по-настоящему. Впервые за много лет.
Если ты выжил — найди кого-то, кто будет держать тебя за руку. И держи сам. Крепко. Потому что в этом и есть всё. Не в том, чтобы построить новый мир, а в том, чтобы в этом новом мире было с кем разделить тишину.
Я оставил свои картины. Они в мастерской, в старом доме с лепниной. Если когда-нибудь туда доберёшься — посмотри. Там не очень умело, там по-любительски, но там честно. Как я умел.
И знаешь что? Если бы не астероид, я бы так и не узнал, каково это — быть нужным.
Спасибо тебе, Анна. Где бы ты ни была.
Лукас.Письмо той, которая горела
Привет, выживальщик!
Если ты это читаешь, значит, либо астероид был пшиком, либо ты какой-то невероятный везунчик, либо Боженька всё-таки услышал того психованного идиота из торгового центра. Поздравляю. Ты выиграл в лотерею.
Меня зовут Мэдисон. Если среди обломков моего города найдут моё тело, оно, скорее всего, будет в красном платье, с размазанной помадой и дикой улыбкой на лице. Не судите строго — я так хотела.
Знаешь, я всегда была паинькой. Честно. Училась, работала, копила на что-то, отказывала себе во всём, потому что «надо быть умницей», «надо думать о будущем», «нельзя быть легкомысленной». Я так боялась, что люди подумают обо мне плохо, что я просто забыла спросить себя: а что я сама о себе думаю?
Когда объявили, что осталось пятьдесят часов, я сначала зависла. Сидела в своей малюсенькой квартирке, в трусах и футболке бывшего, и тупила в стену. А потом меня прорвало.
Я надела то самое красное платье, которое купила полгода назад и ни разу не надела, потому что «некуда» и «не с кем». Я накрасилась так, будто собралась на «Оскар». Я пошла в клуб. Самый крутой, самый пафосный, куда раньше боялась даже заходить.
И я танцевала.
Я танцевала так, как будто от этого зависела моя жизнь. Хотя, нет — как будто жизнь уже не важна, важен только этот момент. Бас, свет, чужие тела вокруг, кто-то суёт мне шот, кто-то целует в шею, имя его я не запомнила, и плевать.
Я была счастлива. Впервые в жизни — абсолютно, тотально, без дураков счастлива. Потому что мне было всё равно. На то, как я выгляжу, на то, что подумают, на то, что будет завтра. Завтра не наступит, а значит, можно просто быть.
Потом я вышла из клуба под утро. Ноги гудели, платье промокло от пота, каблуки стерлись. Я шла по пустой улице и улыбалась, как дура. А потом встретила в парке Анну.
Мы сидели на скамейке, и она спросила меня: «Тебе правда всё равно? На то, что планета погибает, на людей, которые плачут?»
Я сказала ей тогда, что я не умею быть, как она. Не умею спасать, думать о правильном, держать этот чёртов стержень. Я умею только гореть. И решила, что догорю красиво.
Но сейчас, когда я пишу это письмо (а Анна сказала, что это важно, что если вдруг кто-то выживет, ему нужно знать, какими мы были), я понимаю: я не просто горела. Я наконец-то разрешила себе быть собой.
И знаешь, выживальщик, я тебе вот что скажу.
Не надо ждать конца света, чтобы надеть красное платье.
Не надо ждать апокалипсиса, чтобы танцевать так, как будто никто не смотрит.
Не надо ждать, пока останется пятьдесят часов, чтобы перестать бояться чужого мнения.
Жизнь — она вообще штука короткая. Даже без астероидов. И если ты выжил, если ты это читаешь — пожалуйста, не трать её на то, чтобы быть удобной, правильной, незаметной.
Танцуй. Пей, если хочется. Целуй тех, кто нравится. Носи то, что хочется. Живи так, чтобы в последний момент не жалеть о том, что не надел красное платье.
Я своё надела. И ни о чём не жалею.
P.S. Если в новом мире сохранились клубы — приходи, потанцуем. Я буду в красном. Ты меня узнаешь)
Мэдисон.Письмо той, которая считала
Если ты читаешь это — значит, мои расчёты оказались неверны.
Странное чувство. Всю жизнь я имела дело с цифрами, формулами, неопровержимыми доказательствами. Математика — это единственное, что никогда не врёт. Дважды два всегда четыре. Энергия всегда сохраняется. Астероиды с заданной массой и скоростью всегда уничтожают планеты, если не вмешаться вовремя.
Я вмешалась. То есть пыталась.
Меня зовут Эмма. Я физик-теоретик. Когда объявили о столкновении, я села за расчёты. Это было единственное, что я умела делать — считать. Не плакать, не молиться, не обниматься с родными. Считать.
Я просидела за этим двадцать четыре часа почти без перерыва. Исписала всю доску, пол, стены, если честно. Открыла сотни вкладок. Перебрала миллиард вариантов. Я искала лазейку. Ту самую, незаметную переменную, которая могла бы всё изменить.
Я знала, что шансов нет. Лучшие умы планеты уже всё просчитали. Но где-то внутри, глубоко под слоем моего скептицизма и цинизма, теплилась дурацкая, иррациональная надежда: а вдруг? Вдруг я найду? Вдруг это буду я?
Понимаешь, я всю жизнь была незаметной. Удобной. Правильной. Девочка, которая сидит в углу с книжкой, решает задачки, не мешает. Меня не замечали. Не ценили. Просто использовали, когда нужны были расчёты.
И я так хотела, чтобы однажды — хоть раз в жизни — меня заметили. Чтобы сказали: «Это сделала она. Эмма. Гений». Чтобы моё имя вписали в историю.
Астероид должен был стать моим шансом.
Я считала, пока пальцы не свело судорогой. Я смотрела на цифры, пока глаза не начали слезиться. Я искала, искала, искала...
И не нашла.
А потом пришла Анна.
Она стояла в дверях моей квартиры — растрёпанная, уставшая, с красными глазами. Сказала, что я — её последняя надежда. Я показала ей расчёты. Сказала, что выхода нет.
И знаешь, что она сделала? Она меня обняла. Сказала: «Ты молодец. Что попыталась». И ушла.
Я осталась одна. Среди своих формул, которые ничего не решали. И вдруг поняла одну страшную вещь.
Я потратила последние часы жизни не на то, чтобы быть с кем-то. Не на то, чтобы сказать кому-то важные слова. Я потратила их на попытку доказать, что я не зря жила. Что я чего-то стою.
Но доказательства нужны только тем, кто сомневается. А я сомневалась в себе всю жизнь.
Если ты выжил — не будь мной. Не трать время на попытки заслужить любовь и признание. Они не работают так. Любовь не выводится из уравнений. Её нельзя просчитать, предсказать, получить за заслуги.
Она либо есть, либо нет.
И она была. У Анны. Которая обнимала меня на прощание. У Лукаса, которого она спасла. У Яна на крыше с гитарой. У Мэдисон в её красном платье. Даже у Ноа, сошедшего с ума от веры.
У всех, кроме меня. Потому что я считала.
Я оставляю свои расчёты. Если хочешь — посмотри. Там всё правильно. Там нет ошибки. Кроме одной — меня самой.
Не повторяй моих ошибок. Живи не по формулам.
P.S. Прости меня, мама. Я не позвонила
Эмма. Почему среди писем нет письма Ноа? Ноа выбрал другой путь. Воздух в фудкорте спёртый, тяжёлый от дыхания пятидесяти с лишним человек, которые не расходились уже много часов. Пахло потом, страхом и чем-то сладковатым — кто-то принёс булочки из закрывающейся пекарни, и теперь их мятые упаковки валялись под ногами. Ноа стоял на своём импровизированном возвышении — сдвинутых пластиковых столах — и смотрел на людей. Его люди. Его паства. Они пришли к нему, поверили ему, отдали ему последние часы своей жизни. И он должен был их спасти. — Молитесь! — хрипел он, и голос срывался, потому что связки давно превратились в наждачную бумагу. — Молитесь истово! Покажите Ему, что вы готовы! Готовы к покаянию, готовы к жертве, готовы ко всему! Люди шептали, бормотали, кто-то плакал навзрыд, кто-то бился лбом об пол. Женщина в углу раскачивалась взад-вперёд и повторяла одно и то же: "Прости нас, прости нас, прости нас..." Мужчина с седой бородой стоял на коленях, задрав голову к потолку, и беззвучно шевелил губами. Ноа смотрел на них и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Он молился вместе с ними. Честно, истово, до дрожи в коленях. Он выкрикивал слова, которые сам же придумывал на ходу, но вкладывал в них всю душу. Он верил. Он должен был верить. Если не верить — зачем всё это? Время тянулось резиновое. Кто-то принёс часы — большие, настенные, снятые в каком-то офисе. Их повесили на колонну, чтобы все видели. Красная секундная стрелка дёргалась, отсчитывая последние мгновения 12 часов 34 минуты. 12 часов 12 минут. 11 часов 48 минут. Цифры менялись неумолимо. А небо молчало. Ноа смотрел на часы, и холодок сомнения, который поселился в нём несколько часов назад, разрастался, заполнял грудь, сковывал лёгкие. — Господи, — шептал он, когда никто не слышал. — Дай знак. Просто дай знак, что Ты слышишь. Я не прошу остановить астероид прямо сейчас. Я прошу хоть что-то. Свечу. Шёпот. Просто чтобы я знал, что не один. Небо молчало. Фудкорт постепенно наполнялся всё новыми людьми. Слухи о безумном проповеднике разнеслись по городу, и теперь здесь стояли не только те, кто искал веры, но и те, кто просто хотел быть рядом с кем-то в последние часы. Мать с ребёнком лет пяти — девочка спала у неё на руках, утомлённая бесконечным ожиданием. Парень с девушкой, вцепившиеся друг в друга так, будто их пытались разлучить. Старик с тростью, который молча сидел в углу и смотрел в одну точку. — Времени всё меньше! — закричал кто-то из толпы. Голос был истерический, срывающийся. — Он не слышит! Твой Бог не слышит нас! Ноа вздрогнул. Посмотрел на говорившего — молодой парень, злой, испуганный, с безумными глазами. — Слышит, — ответил Ноа, и голос его прозвучал на удивление твёрдо. — Он всегда слышит. Просто испытание ещё не закончено. — Испытание? — парень усмехнулся. — Какое, к чёрту, испытание? Осталось одиннадцать часов, и мы все сгорим к такой-то матери! Где твой Бог? Почему он молчит? Вопрос повис в воздухе. Люди замерли, уставившись на Ноа. В их глазах был тот самый вопрос, который они боялись задать сами. Ноа открыл рот, чтобы ответить, и вдруг понял, что не знает, что сказать. Почему Бог молчит? Почему не даёт знака? Почему не останавливает этот кошмар, если он действительно всеблагой и всемогущий? Мысли заметались, как обезумевшие птицы. А что, если Его нет? Эта мысль была настолько чудовищной, настолько невозможной, что Ноа физически пошатнулся. Нет. Этого не может быть. Он не мог ошибаться. Он не мог потратить всю жизнь на веру в пустоту. А что, если Он есть, но ему всё равно? Ещё страшнее. Равнодушный Бог, который смотрит на гибель своего творения и не шевелит пальцем. Зачем тогда вера? Зачем молитвы? Зачем жертвы? — Ты не знаешь, — парень шагнул ближе, и в его глазах загорелась злость. — Ты не знаешь, что ответить. Ты просто трепался всё это время, а теперь, когда надо отвечать — молчишь. — Я... — Ноа запнулся. — Спаситель хренов! — выкрикнул кто-то из толпы. — Наобещал с три короба, а сам не знает. — Тишина! — рявкнул Ноа, и неожиданно для самого себя в его голосе прорезалась сталь. — Вы хотите знака? Вы хотите доказательств? Хорошо. Я дам вам знак. Он спрыгнул со столов и прошёл сквозь расступившуюся толпу к своему рюкзаку, который лежал у колонны. Достал оттуда кинжал. Старинный, с гравировкой на лезвии, доставшийся от деда. Ноа взял его с собой, сам не зная зачем. Просто сунул в рюкзак, когда собирался. Может, на всякий случай. Может, потому что где-то глубоко внутри уже знал, что этот момент настанет. — Что ты делаешь? — испуганно спросила женщина с ребёнком. — Даю знак, — ответил Ноа. Он вернулся на возвышение и повернулся к людям лицом. Поднял кинжал над головой, чтобы все видели. — Вы хотите знать, слышит ли нас Бог? Вы хотите знать, есть ли смысл в нашей вере? Я отвечу вам. Смысл есть. И я докажу это. — Ноа, не надо... — кто-то шагнул к нему, но он отмахнулся. — Ветхий Завет, — заговорил он, и голос его звучал теперь ровно, почти торжественно. — Авраам и Исаак. Бог просит Авраама принести в жертву собственного сына. И Авраам готов это сделать. Он заносит нож над плотью своей крови. И в последний момент Бог останавливает его руку. Почему? Потому что важна не смерть. Важна готовность. Он обвёл взглядом замершую толпу. — Я готов. Я приношу себя в жертву за вас. Чтобы Бог увидел — наша вера искренняя. Наша готовность настоящая. И может быть... может быть, тогда он остановит руку. Как остановил руку Авраама. — Ты спятил! — закричала женщина. — Остановите его! Но никто не двигался. Люди смотрели на него заворожённо, как кролики на удава. В их глазах смешался ужас и надежда. А вдруг? Вдруг это сработает? Ноа поднёс кинжал к груди. Лезвие холодом коснулось ткани рубашки прямо над сердцем. Он закрыл глаза. — Господи, — прошептал он. — Если Ты есть... если Ты слышишь... прими эту жертву. И останови это. Пожалуйста. Секунда. Две. Три. Ничего. Он нажал сильнее. Лезвие вошло в плоть — сначала легко, почти невесомо, а потом с противным, влажным хрустом прорывая ткани. Боль была острой, неожиданно реальной. Не такой, как в книгах или фильмах. Настоящей. Горячей. Ноа закричал. Не от боли — от отчаяния. Потому что, даже вонзая в себя нож, он ждал чуда. Ждал, что в последний момент что-то остановит его. Чья-то рука. Чей-то голос. Ветер. Свет. Ничего не произошло. Кинжал вошёл в сердце, и Ноа почувствовал, как жизнь уходит из него тёплой, липкой волной. Он открыл глаза и увидел над собой лица людей — испуганные, потрясённые, застывшие в крике, который он уже не слышал. Он падал. Медленно, как во сне. Пластиковые столы разъехались под его телом, и он рухнул на грязный пол фудкорта, лицом в окурки и пролитую газировку. Последняя мысль была не о Боге. Не о спасении. Не о вере. Она была об Анне. О том, как она смотрела на него в коридоре торгового центра. С жалостью? С разочарованием? С чем-то ещё, чего он не мог понять. И о том, что, наверное, она была права. Наверное, он просто боялся тишины. Тьма пришла быстро. И в этой тьме уже не было ничего — ни молитв, ни надежды, ни Бога. Только пустота. Люди в фудкорте закричали не сразу. Сначала была тишина — абсолютная, звенящая, когда пятьдесят человек просто смотрели на тело, распростёртое на полу, и не могли пошевелиться. Кровь растекалась по плитке тёмной лужей, подбираясь к ногам тех, кто стоял ближе всех. — Господи... — выдохнул кто-то. — Он умер, — сказал парень, который кричал на Ноа минуту назад. Голос его дрожал. — Он реально умер. А ничего не изменилось. Женщина с ребёнком зажала девочке глаза и попятилась к выходу. Старик с тростью перекрестился дрожащей рукой. Кто-то заплакал навзрыд. Кто-то, наоборот, засмеялся — истерично, страшно, зажимая рот ладонями. — Он думал, что это сработает, — прошептала девушка из угла. — Он правда думал... — Пошли отсюда, — парень схватил свою спутницу за руку и потащил к выходу. — Здесь нечего ждать. Люди расходились. Кто-то бегом, кто-то медленно, оглядываясь на тело, оставшееся лежать посреди фудкорта. Красная лужа всё расползалась, и скоро никто уже не мог подойти близко, не наступив в кровь. Через полчаса в фудкорте не осталось никого, кроме мёртвого Ноа. Часы на колонне тикали дальше. Красная секундная стрелка дёргалась, отсчитывая время, которого больше не существовало для человека, который так хотел стать героем. 10 часов 23 минуты. 9 часов 47 минут. 8 часов 12 минут. Астероид приближался. Небеса молчали. А кровь на полу фудкорта медленно темнела, сворачиваясь в липкую корку. Никакого чуда не случилось.
