線香花火 — Senkō Hanabi

***

Чёрнила пахнут хной и свободой. Вонхи сидит на полу в комнате Ирохи, поджав под себя ноги, и наблюдает за тем, как подруга заканчивает очередной эскиз. Розовые волосы собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились и падают на лицо, закрывают глаза, когда Ироха наклоняется над планшетом. Ироха — ходячее нарушение всех правил, которые Вонхи впитывала с молоком матери. Ей восемнадцать, у неё длинные розовые волосы (натуральные, да, представьте, натуральные, Вонхи проверяла лично, запуская пальцы в эту пенную розовость в прошлую пятницу, когда они напились яблочного сидра и смотрели закат на крыше), татуировки покрывают левое предплечье, ребра, лодыжку. Дракон на рёбрах особенно красивый. Вонхи знает это потому, что видела его трижды. Трижды, когда Ироха надевала короткие топы. Трижды, когда сердце останавливалось ровно на секунду дольше положенного. — Ты пялишься, — не поднимая головы, говорит Ироха. Голос низкий, с хрипотцой, будто она только проснулась. Или будто курит, хотя не курит. — Я рассматриваю искусство. — Рассматривание искусства не вызывает такого румянца. Вонхи трогает щёку. Горячая. Чёрт. — У меня просто аллергия на твои чёртовы розовые волосы. — Аллергия на розовый? — Ироха наконец поднимает голову, и улыбка у неё такая, что хочется одновременно ударить и поцеловать. — Интересно. От греческого allos — «другой» и ergon — «действие». Реакция на другое действие. И какое же другое действие вызывает у тебя эту реакцию? — Ироха. — Что, Ироха? Вонхи закусывает губу. Она слишком хорошо воспитана, чтобы говорить это вслух. Она слишком плохо воспитана, чтобы не думать об этом. Ироха откладывает планшет, потягивается. Футболка задирается, открывая полоску кожи над джинсами. На коже — ещё одна татуировка, маленькая сакура на пояснице, Вонхи видит её впервые, и сердце пропускает уже не один удар, а целых три. — Новая, — выдыхает Вонхи. — А, это. — Ироха оборачивается через плечо, пытаясь разглядеть собственный рисунок. — Да, вчера набила. Больно было, кстати. — Зачем тогда? — Затем, что красота требует жертв. От латинского sacrificium — «делать священным». Понимаешь? Боль делает это место священным. Теперь никто не посмеет трогать мою поясницу без спроса. — А если посмеют? Ироха смотрит на неё долго, очень долго. В комнате работает кондиционер, но Вонхи вдруг становится жарко. — А если посмеют, — Ироха медленно подходит, садится рядом на пол, теперь их разделяют только сантиметры и несколько слоёв дурацких правил, — то пусть сначала спросят разрешения у сакуры. Сакура не любит грубых. — Твоя сакура вообще разговаривает? — Только с избранными. Вонхи сглатывает. Ироха слишком близко. От неё пахнет мылом, свежим бельём и ещё чем-то тёплым, личным, чем пахнут только люди, которым разрешено быть рядом без одежды. — Я могу поговорить с твоей сакурой? — спрашивает Вонхи, и голос предательски срывается. Ироха улыбается. Не той дерзкой улыбкой, которую Вонхи знает по университетским коридорам. Другой. Мягкой. Осторожной. Такой, от которой хочется плакать, потому что она слишком настоящая. — Вонхи, — говорит Ироха тихо. — Ты вообще понимаешь, что происходит? — Понимаю. — И что? — И ничего. — Ничего — это ответ трусов. — Тогда что ты хочешь услышать? Ироха протягивает руку, касается щеки Вонхи. Пальцы у неё прохладные, но ожог остаётся. — Я хочу услышать, что ты не убежишь.                      Ироха целует первой. Конечно, Ироха. Она вообще всё делает первой — нарушает правила, рисует неприличные вещи, надевает короткие топы, влюбляет в себя правильных девочек с миловидными лицами и запретами в голове. Губы у неё мягкие, и пахнут мятной жвачкой, и двигаются так, будто они это делали уже тысячу раз. Вонхи отвечает неуклюже, потому что она целовалась всего дважды в жизни, и оба раза это были мальчики, от которых пахло потом и неловкостью. От Ирохи пахнет свободой. — Тише, — шепчет Ироха в губы. — Не торопись. Слово «целовать» от древнерусского cělovati — «приветствовать, желать здравия». Ты просто желаешь мне здравия. Представь, что желаешь мне здравия. Вонхи смеётся, прерывая поцелуй. — Ты серьёзно? Сейчас? — А что? — Ироха смотрит на неё своими невозможными глазами, в которых смешались серая сталь и зелёная листва. — Этимология — лучший способ снять напряжение. Древние греки, например, называли поцелуй philema, от philein — «любить». Но это слишком пафосно. А мне нравится славянский вариант: просто пожелать здоровья. Без лишних смыслов. — У нас с тобой уже давно не «без лишних смыслов». — Знаю. Ироха замолкает. Проводит большим пальцем по губе Вонхи, нижней, самой пухлой. — Поэтому я и спросила, не убежишь ли ты. Вонхи смотрит на неё. На эти розовые волосы, рассыпавшиеся по плечам. На татуировки, которые видны из-под футболки. На тонкую шею, где бьётся пульс — часто, взволнованно, так же как у неё самой. — Я не убегу, — говорит Вонхи. — Но я боюсь. — Чего? — Что это слишком хорошо. Что так не бывает. Что завтра ты посмотришь на меня и скажешь: «Извини, это была ошибка». — Вонхи. — Что? — Завтра будет завтра. А сегодня я здесь. Ты здесь. Моя сакура хочет с тобой познакомиться поближе. Что скажешь? Вонхи сглатывает. — Скажу, что сакура — дерево. С деревьями не знакомятся. — С деревьями знакомятся. Особенно если они набиты на пояснице у девушки, в которую ты влюблена. Тишина. Кондиционер гудит. Где-то в соседней квартире играет музыка, Yoasobi, как раз тот трек про ночной бег. — Ты сказала «влюблена», — выдыхает Вонхи. — Я сказала то, что сказала.                      Дальше происходит что-то, что Вонхи будет вспоминать годами. Как Ироха берёт её за руку и ведёт в спальню. Как комната оказывается именно такой, какой должна быть комната Ирохи — беспорядок, краски, эскизы на стенах, и огромное окно во всю стену, за которым Токио горит миллионами огней. — Смотри, — Ироха подводит её к окну. — Видишь? — Что? — Там, — она показывает пальцем. — Тот небоскрёб с красной антенной. Мой дедушка участвовал в его строительстве. Он говорил: «Ироха, каждое здание — это слово, написанное бетоном. Мы пишем историю города». — Красиво. — А знаешь, что некрасиво? — Что? — То, что мы стоим у окна и разговариваем о зданиях, когда я хочу тебя раздеть. Вонхи смеётся. Смех выходит нервным, сбитым. — Ты всегда такая прямая? — Всегда. От латинского directus — «выпрямленный, без изгибов». С тобой я хочу быть прямой. Без изгибов. Без недомолвок. Я хочу тебя, Вонхи. Если ты не хочешь меня — скажи, и я отвезу тебя домой на такси. Если хочешь — останься. Вонхи молчит. Потом поворачивается к ней. Потом сама тянется для поцелуя.                      Одежда исчезает постепенно. Футболка Вонхи летит на пол. Джинсы Ирохи оказываются расстёгнутыми чьими-то дрожащими пальцами. Бюстгальтер за спиной расщёлкивается с лёгким щелчком, и Ироха выдыхает — то ли от облегчения, то ли от того, что видит перед собой. — Ты красивая, — шепчет Ироха. — Знаешь, откуда слово «красота»? От древнеиндийского śrīṇāti — «озаряет, делает светлым». Ты сейчас озаряешь всю комнату. — Ты опять? — Я всегда. Смирись. Вонхи смотрит на татуировки. Теперь их видно все — дракон на рёбрах, сакура на пояснице, ещё одна, маленькая, на запястье, иероглиф「生」— жизнь. — Что это значит? — спрашивает Вонхи, касаясь запястья. — Жизнь. Буквально. Я набила, когда мне было шестнадцать и я сбежала из дома в первый раз. Чтобы помнить: я живая. Даже когда кажется, что нет. — А сейчас? — Сейчас я тоже живая. — Ироха берёт её руку, кладёт себе на грудь. — Чувствуешь? Сердце колотится. Сильно. Часто. Вонхи чувствует каждый удар кончиками пальцев. — Чувствую. — А теперь твоё. Она кладёт ладонь на грудь Вонхи. У той сердце бьётся так же — в унисон, в один ритм, будто они уже одно целое. — Мы синхронизировались, — улыбается Ироха. — От греческого syn — «вместе» и chronos — «время». Мы в одном времени. Сейчас есть только мы и это.                      Когда Ироха целует её грудь, Вонхи выгибается. Не от неожиданности — от полноты ощущения. Ироха знает, как касаться, где задерживаться, когда ускоряться. Её розовые волосы щекочут кожу, и Вонхи вдруг понимает, что никогда в жизни не чувствовала себя такой желанной. — Ляг, — просит Ироха. — На спину. Вонхи ложится. Ироха нависает сверху, разглядывает, изучает. Проводит пальцем по ключицам, по ложбинке между грудей, по животу, останавливается у самого сокровенного места. — Можно? Вонхи кивает. Говорить она уже не может. — Слово «можно» от праславянского mogti — «иметь силу, мочь». У тебя есть сила мне это позволить? Вместо ответа Вонхи сама раздвигает бёдра. Ироха улыбается той самой мягкой улыбкой и опускается ниже. Поцелуи — везде. На внутренней стороне бедра, на колене, на лодыжке, на каждом миллиметре кожи, который так долго был скрыт под одеждой. Вонхи кажется, что она горит, но огонь не обжигает — согревает изнутри. — Ироха, — выдыхает она. — Пожалуйста. — Что «пожалуйста»? — Ты знаешь. — Хочу услышать. — Я хочу тебя. Внутри. Ироха поднимает голову. В глазах — темнота и свет одновременно. — Ты уверена? У нас нет… Ну, защиты. — М?. — Я не про беременность. Я про… — Ироха замолкает. — Я про доверие. Это очень интимно. Без барьеров. — Я знаю. — И хочешь? Вонхи смотрит на неё снизу вверх, и в этом взгляде — вся она. Вся её правильность, которую она готова сломать. Все запреты, которые она готова нарушить. Вся любовь, которую она так долго прятала. — С тобой — да.                      Ироха входит медленно. Очень медленно. Пальцы у неё длинные, и Вонхи чувствует каждый миллиметр, каждую фалангу, каждое движение. — Смотри на меня, — просит Ироха. — Не закрывай глаза. Я хочу видеть тебя. Вонхи смотрит. В глазах Ирохи — сосредоточенность, нежность и что-то первобытное, древнее, то, что не имеет названия ни на одном языке мира. — Хорошо? — спрашивает Ироха. — Очень. — Тогда расслабься. Я не буду торопиться. И она не торопится. Она двигается медленно, поглаживая стенки, находя самые чувствительные места, задерживаясь там ровно настолько, чтобы Вонхи начинала дрожать, но не доводя до конца. — Ироха, — стонет Вонхи. — Пожалуйста. — Не проси. Я решаю, когда. — Это жестоко. — Это управление. От латинского manus — «рука» и regere — «править». Я правлю твоим удовольствием своей рукой. Тебе не нравится? Нравится. Чертовски нравится. Нравится до дрожи, до слёз, до того состояния, когда мир сужается до одной точки — до пальцев внутри, до губ на шее, до розовых волос, щекочущих грудь. Ироха доводит её до края трижды. Трижды Вонхи уже готова сорваться, и трижды Ироха замедляется, останавливается, даёт остыть. — За что? — выдыхает Вонхи почти плача. — Затем, что когда ты кончишь в четвёртый раз, — шепчет Ироха ей на ухо, — это будет самый долгий, самый глубокий оргазм в твоей жизни. И ты запомнишь его навсегда. И будешь вспоминать каждый раз, когда увидишь мои татуировки. Четвёртый раз наступает через двадцать минут. Вонхи уже не контролирует себя — она кричит, выгибается, вцепляется в плечи Ирохи, оставляя следы ногтями. Оргазм накрывает с головой, длится бесконечно, вышибает воздух из лёгких, оставляет только пульс и Ироху, которая смотрит на неё и улыбается. — Я же говорила, — шепчет Ироха, когда Вонхи приходит в себя. — Ты чудовище. — Знаю. Но ты меня любишь. — Знаю. Тишина. Потом Вонхи поворачивается, утыкается носом в шею Ирохи и тихо добавляет: — Очень.                      Они лежат в темноте. За окном Токио не спит — гудит, переливается огнями, живёт своей жизнью. Ироха гладит Вонхи по голове, путается пальцами в чёрных волосах. — Не жалеешь? — спрашивает она. — Нет. — Врёшь. — Не вру. Жалость от древнерусского жаловати — «горевать, сокрушаться». Я не горюю. Я… — Что? — Я счастлива. И это самое страшное. — Почему страшное? — Потому что если это отнимут, я умру. Ироха замолкает. Потом садится, заставляя Вонхи посмотреть на себя. — Слушай сюда, — говорит она. — Слово «счастье» родственно древнеиндийскому su- — «хороший» и čęstь — «часть». Хорошая часть. То, что тебе досталось. Это твоя хорошая часть. Моя тоже. Никто не имеет права отнимать части. Поняла? — Поняла. — А раз поняла, то спи. Утром я покажу тебе ещё одну татуировку. Очень интимную. Ты будешь первой, кто её увидит. — Где? — Увидишь. Вонхи улыбается в темноте, прижимается ближе, чувствуя кожей кожу Ирохи, их сердцебиения снова синхронизируются, и засыпает под гул города и тихое дыхание той, которая стала её хорошей частью.

***