Gilded Cage

Питер — это город, который не даёт тебе забыть, что ты смертен. Он не говорит об этом прямо. Он просто давит — свинцовым небом, ледяным ветром, который находит каждую щель в одежде, и бесконечной чередой серых дней, похожих на плохо промытые фотографии. В такие дни время течёт иначе — оно не движется, а застывает, превращая каждую минуту в резиновую, тягучую вечность, из которой нет выхода. И сегодня, как никогда раньше, Данила чувствовал это давление на собственных плечах — тяжесть города, который словно знал, что он здесь лишний. В этом городе у него нет выбора. Только иллюзия так называемого выбора. И сегодня Кашин понял это окончательно — не умом, а всем телом: онемевшими пальцами, пульсирующей болью в висках, тем пустым, выстуженным местом в груди, которое раньше занимала надежда. Рыжеволосый парень стоял на набережной, сжимая в кармане куртки свёрток, который жёг пальцы даже через ткань. Он знал, что внутри. Знал с того самого момента, как ему передали этот аккуратно упакованный прямоугольник, перетянутый скотчем. Знал, но старался не думать. Потому что если думать — если представить, что именно он сейчас держит в руках, какие судьбы ломает, какие жизни превращает в пыль, — то можно сойти с ума. Или, что ещё хуже, развернуться и побежать. А бежать было некуда. Он смотрел на чёрную воду Невы, на редкие льдины, которые медленно плыли к заливу, и думал о том, как оказался здесь. В этом городе, который когда-то казался ему домом, и в этой ситуации, из которой, казалось, нет выхода. Мысли путались, натыкались друг на друга, как те самые льдины в темноте, и он не мог ухватиться ни за одну — только за этот свёрток, который стал единственной точкой опоры в мире, где всё остальное рушилось. Парень перевёл взгляд на свои кроссовки — старые, стоптанные, которые он чистил зубной щёткой, чтобы они выглядели приличнее. Он помнил, как рано утром сидел на корточках в старой ванной и водил щетиной по затёртому нубуку, и в этом движении было столько отчаянной, почти смешной надежды, что если обувь будет чистой, то и жизнь наладится. Но Кашин уже давно понял, что не наладится. Что никакая зубная щётка не отчистит то, что он собирался сделать. Что эти кроссовки, как и он сам, уже давно стоптаны до дыр, и новая жизнь не начнётся ни с понедельника, ни с первого числа, ни с этого проклятого свёртка, который нужно было просто отвезти. Отвезти — и не думать. Не думать о том, сколько людей умрёт от того, что лежит в его кармане. Не думать о том, что его руки, которые когда-то гладили маму по голове, теперь сжимают смерть, упакованную в крафтовую бумагу. Не думать о том, что он переступил черту, за которой нет возврата. И он ненавидел этот город. Ненавидел за то, что тот заставил его это сделать. За то, что лишил права на чистоту. За то, что держал на коротком поводке, как бездомную собаку. Собаку, которая ещё не поняла, что её уже приговорили. Телефон в кармане завибрировал. Парень вздрогнул так сильно, что на секунду показалось, что сердце выпрыгнет из груди и упадёт в чёрную воду Невы. Он не сразу достал мобильник: сначала закрыл глаза, чувствуя, как вибрация бьётся о бедро, как каждый гудок отдаётся где-то в позвоночнике, и сжал свёрток в кармане так, что костяшки побелели. А потом всё же вытащил. Экран горел холодным белым светом, высвечивая короткое сообщение без подписи: «Морской порт — 23:00». Кинув быстрый взгляд на сообщение, парень убрал телефон обратно в карман. Он накинул капюшон дрожащими пальцами — они дрожали не потому, что было холодно, а потому, что организм требовал движения, требовал хоть какой-то активности, лишь бы не стоять на месте и не думать. Но думать всё равно приходилось. О том, что порт — это не просто место. Это конец. Или начало. Или просто очередная страница в книге, которую он никогда не хотел писать. И, укусив нижнюю губу до крови, Данила направился к точке. Он шёл по набережной, вдоль чёрной воды, мимо редких прохожих, которые кутались в воротники и не смотрели по сторонам. Они не знали, кто он. Не знали, что в кармане его куртки лежит то, что сломает десятки жизней. Они просто проходили мимо, и это было единственным утешением — быть невидимым. Быть никем. Город медленно уплывал назад. Знакомые улицы, знакомые дома, знакомые фонари, которые горели тусклым жёлтым светом. Данила смотрел на них и не узнавал. Или не хотел узнавать. Потому что если узнать — если вспомнить, как он мечтал когда-то жить здесь, как радовался каждому солнечному дню, как верил, что Питер станет его домом, — то станет ещё больнее. А ему и так было больно. Через сорок минут Кашин находился у большого железного забора, за которым находилась территория порта, но даже отсюда чувствовался запах солярки и ржавчины, что вызывал тошноту. Голубоглазый остановился у одной единственной щели, благодаря которой можно было попасть внутрь, и, посмотрев на бесконечные ряды контейнеров, перелез через небольшую щель. Ноги не слушались. Они двигались сами, механически, как у заведённой игрушки, которую завели и забыли выключить. Рыжеволосый шёл между контейнерами, стараясь не смотреть по сторонам. Через пару минут блужданий парень нашёл нужный ангар по номеру, что находился в правом верхнем углу. Данила зашёл внутрь, достал свёрток из кармана. Внутри было темно и сыро. Пахло плесенью, мазутом и чем-то сладковатым — тем запахом, который он научился узнавать за последние месяцы. Запахом смерти. Пальцы дрожали, когда он разворачивал край упаковки, проверяя, всё ли на месте. Внутри были аккуратные брикеты, перетянутые скотчем, — плотные, тяжёлые, такие же, как тот прямоугольник, который он держал в руках несколько часов назад. Он не знал, сколько здесь было, да и не хотел знать. Он просто положил свёрток в условленное место — за третью опору слева, под ржавый лист железа, — и уже собирался уходить, когда услышал звуки. Сначала он подумал, что показалось. Что это ветер гуляет между контейнерами или это его собственное сердце стучит слишком громко. Но звуки повторились, и послышались приглушённые грубые голоса, перебивающие друг друга. И сквозь них — другой звук. Глухие удары. Кто-то кричал, срываясь на всхлип, а потом снова звучали удары — по телу, по лицу, по чему-то мягкому, что не могло защититься. Данила замер. Он должен был уйти. Должен был развернуться и бежать, пока его не заметили. Но ноги не слушались. Что-то тянуло его туда, откуда доносились эти звуки, — как мотылька на пламя, как зверя на запах крови. Он сделал шаг, потом другой. Подошёл к щели между ржавыми листами железа и заглянул внутрь. Света было мало — одна тусклая лампа под потолком, которая выхватывала из темноты кружок бетонного пола. В этом круге стояли люди. Четверо. Трое в чёрном — крепкие, широкоплечие, с лицами, которые ничего не выражали. И четвёртый — на коленях. Молодой парень, лет двадцати, с разбитым лицом и руками, связанными за спиной. Кровь текла из разбитой брови, заливала глаз, стекала по щеке на грязный бетон. — Где деньги, тварь? — крикнул один из мужчин, хватая парня за волосы и задирая его голову вверх. — Нет денег, — прохрипел парень на коленях. Голос его был сломанным, срывающимся на кашель. — Я всё верну, — прошептал парень, и в его голосе было столько отчаяния, что Данила почувствовал, как у него самого перехватывает горло. — Дайте мне неделю, я продам всё, что есть, я… — Неделю? — Третий мужчина, который до этого молча стоял в стороне, вдруг шагнул вперёд. Он был выше остальных, шире в плечах, и в его руке что-то блеснуло. То, от чего Данила замер от ужаса. Пистолет. — Ты же понимаешь, чего нам стоило тебя перед нашими прикрыть? А ты у нас, сука, мало того что деньги спёр, так ещё и заложить в итоге захотел. Думал, мы не узнаем? Мужчина резко подошёл к парню на коленях, наклонился и схватил его за подбородок, заставляя смотреть вверх. В глазах парня был ужас. Тот самый, первобытный, животный ужас, который не спутаешь ни с чем. — Я не хотел… пожалуйста, — прошептал он. Мужчина выпрямился, отступил на шаг и поднял пистолет. Данила хотел закрыть глаза. Хотел отвернуться, зажать уши, выбежать из ангара и бежать, не оглядываясь. Но тело не слушалось. Он смотрел, как дуло смотрит в затылок парня, как палец ложится на спусковой крючок, как мужчина спокойно, будто на тренировке, выдыхает — и нажимает. А потом выстрел — и тело парня рухнуло на бетон, как тряпичная кукла. Кровь потекла тёмной лужей, растекаясь по трещинам, добираясь до ботинок мужчин. Данила смотрел на эту кровь и чувствовал, как мир вокруг него рушится окончательно. Тишина в ангаре стала другой. Не той напряжённой, которая была до выстрела, а какой-то вязкой, липкой, которая оседала на кожу, как та самая кровь, что всё ещё текла по бетону. — Ты что, блядь, наделал? — крикнул первый мужчина, поворачиваясь к стрелку. Его лицо исказилось от ужаса и злости. — Ты забыл, что он из Креста? Нам всем теперь пиздец. — Он сливал нам всю информацию. Его всё равно бы убили, — спокойно ответил стрелок, опуская пистолет. — И если бы он успел раскрыть про наших, с тебя, Макс, спросили бы с первого. — Да ты понимаешь, что по факту мы убили одного из Креста? И даже если он сливал на них информацию, это был их человек. — русый отчаянно кинул взгляд на окровавленное тело и прикрыл глаза. — Слав, такое не прощается. — Не прощается? А кто будет спрашивать? Руслан? Я ему сам объясню, если потребуется. Я под пули не прятался, я работу выполнял. — Работу выполнял? — Из тени неожиданно шагнул мужчина. Тот, чьё имя заставило стрелка замереть. Он был невысоким, коренастым, с тёмными, почти чёрными волосами и цепким, внимательным взглядом. Но сейчас в его глазах не было ни любопытства, ни усталости. Было что-то другое — тяжёлое, давящее, как свинцовое небо над Питером. Слава повернулся к нему, и его лицо на секунду дрогнуло. В нём мелькнуло что-то похожее на страх, но он быстро взял себя в руки. — Давид, я… Мужчина не дал ему договорить. Он шагнул вперёд — резко, без замаха, без предупреждения. Его кулак врезался в челюсть Славы с глухим, мясным звуком, от которого у Данилы свело желудок. Голова стрелка дёрнулась в сторону, из разбитой губы брызнула кровь, и он пошатнулся, но устоял. Только провёл тыльной стороной ладони по лицу, вытирая красные разводы. — В следующий раз, когда вздумаешь решать такие вопросы без приказа, я не ударю. Я убью тебя. Понял? — сказал брюнет, бросив отчаянный взгляд на окровавленное тело. — Да ему же на вид лет двадцать было придурок. Уже шепотом добавил брюнет. Слава молчал. Он стоял, опустив голову, и смотрел на свою ладонь, испачканную кровью. В его глазах не было ни злости, ни страха — только пустота. Такая же, как в глазах того парня, который лежал сейчас на бетоне в луже собственной крови. — Понял, — наконец выдавил он. — С телом сам разберёшься. Остальные по маши… — А это кто? — резко перебил третий, тот, который до этого молчал. Он стоял чуть в стороне и смотрел прямо в щель, где затаился Данила. Парень замер. Он не заметил, как его заметили. Не заметил, как его ноги сами сделали шаг вперёд, ближе к свету. Как его тень упала на бетонный пол, выдавая его присутствие. Он смотрел в глаза мужчины, который его заметил, и чувствовал, как внутри всё леденеет. — Там кто-то есть, — повторил мужчина, доставая оружие. Данила тут же рванул с места. Он бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о трубы, царапая руки о ржавое железо. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели, а в ушах стучала одна мысль: «Только бы не догнали, только бы не догнали...» Сзади раздались крики, топот. Кто-то ругался матом, кто-то командовал: «Держи его, не упусти!» Данила петлял между контейнерами, не видя, куда бежит, и понимал, что это конец. Что он не выдержит. Что его догонят, схватят, и тогда… — Держи его! — заорал кто-то сзади, и Кашин услышал, как тяжёлые ботинки застучали по бетону совсем близко. Он бежал, не видя дороги, не чувствуя, как ржавое железо царапает руки, как острые края контейнеров врезаются в плечи. В голове пульсировал только один звук — его собственное дыхание, хриплое, сбивчивое, как у загнанного зверя. Сердце колотилось где-то в горле, и ему казалось, что ещё секунда — и оно выпрыгнет наружу, упадёт на этот грязный бетон и забьётся в предсмертной агонии. Он свернул за контейнер, потом за другой, надеясь, что тьма скроет его, надеясь, что они потеряют его из виду. Но голоса не отдалялись — они становились громче, настойчивее, и в них чувствовалась злая, азартная радость охотников, которые настигают добычу. — Стоять, мразь! — крикнул кто-то совсем рядом. Данила споткнулся о трубу, растянулся на бетоне, обдирая ладони до крови. Он попытался встать, но ноги не слушались — они дрожали, подкашивались, отказывались держать его собственное тело. Он полз, царапая бетон ногтями, но чья-то тяжёлая рука схватила его за капюшон, рванула назад, и он упал на спину, глядя в перекошенное злобой лицо. — Попался, сучонок, — прошипел тот самый Вячеслав, сплёвывая себе под ноги. Он навалился на Данилу, прижимая его к бетону, и его пальцы вцепились в горло, перекрывая дыхание. — Отойди от него, — раздался голос из темноты, от чего мужчина злобно оскалился. Данила, сквозь пелену боли и удушья, увидел, как из тени вышел мужчина. Тот самый, который кричал на Славу. Тот, кого назвали Давидом. На вид ему было лет двадцать пять, не больше. Но в нём чувствовалось что-то такое, от чего мурашки бежали по коже. Спокойная, выверенная сила. Или, может быть, та самая черта, за которой начинается безжалостность. — Давид, ты вообще соображаешь или нет? Он видел, как мы человека убили, — прорычал Слава, не отпуская горла Данилы. Давид не ответил. Он просто сделал шаг, потом второй. Его движения были неторопливыми, почти ленивыми, но в них чувствовалась такая сила, что мужчина инстинктивно напрягся, готовясь к удару. И он пришёл. Брюнет ударил резко, без замаха — ребром ладони по внутренней стороне предплечья Славы, туда, где нервные окончания бьют тревогу. Рука стрелка дёрнулась, хватка ослабла, и Данила, хватая ртом воздух, откатился в сторону. Брюнет зашипел от боли, но не успел опомниться, как Давид схватил его за воротник куртки и рывком притянул к себе. — Ты не понял? — голос мужчины был тихим, почти ласковым, но от этого тихого тона кровь стыла в жилах. — Я сказал: отойди. Значит, отойди. Он отпустил Славу, и тот отступил на шаг, потирая онемевшую руку. В его глазах горела злоба, но он молчал. Потому что знал: с Давидом не спорят. Мужчина повернулся к Даниле. — Вставай, — сказал он. Кашин не мог. Ноги не слушались, тело била мелкая дрожь, а перед глазами всё ещё стояла та картина — выстрел, тело, падающее на бетон, кровь, растекающаяся по трещинам. Он попытался встать, но ноги подкосились, и он упал на колени, упираясь ладонями в холодный, липкий бетон. — Я не… — прошептал он, и голос его сорвался. Давид вздохнул — не тяжело, скорее устало, как человек, который привык к такой слабости и не осуждает её, но и не жалеет. Он наклонился, схватил Данилу за шиворот и поставил на ноги. Парень пошатнулся, но устоял, вцепившись в чужую куртку. — Как тебя зовут? — спросил брюнет, и в его голосе не было ни угрозы, ни сочувствия. Только ровное, спокойное любопытство. Кашин хотел солгать. Назвать другое имя, чтобы между ним и этими людьми осталась хоть какая-то дистанция. Но язык не слушался, а перед глазами всё ещё стояла та жуткая картина. — Данила, — выдавил он, и голос его прозвучал чужим — хриплым, срывающимся. — Знаешь, Данила, — повторил Давид, будто пробуя имя на вкус, — тебе, конечно, очень не повезло здесь оказаться, но ничего не поделаешь. Поедешь с нами. Он не спрашивал. Он утверждал. И в этом утверждении было столько спокойной, неотвратимой уверенности, что младший понял: спорить бесполезно. Его никто не спрашивает, хочет он или нет. Его просто берут. Как вещь. Как тот самый свёрток, который он оставил в ангаре. — Свяжите ему руки, — скомандовал Вячеслав, и двое мужчин шагнули вперёд. Данила не сопротивлялся. Он стоял, глядя, как они достают верёвку, как обматывают его запястья, стягивая их тугими узлами. Больно не было — только онемение и странная, почти отстранённая мысль: «А ведь хуже быть уже не могло». — В машину, — скомандовал брюнет, и его толкнули к выходу из ангара. Ноги не слушались. Рыжеволосый шёл, спотыкаясь о камни, чувствуя, как холодный ветер бьёт в лицо, и не мог поверить, что это происходит на самом деле. Сзади слышались шаги — двое мужчин шли за ним, не касаясь, но и не отпуская. Контролировали каждое движение. Он попытался оглянуться, но один из них — тот, которого называли Максом, — положил руку ему на плечо и легонько подтолкнул вперёд. — Не оглядывайся, — сказал русый. — И не дёргайся. Всё равно не убежишь. Данила и не думал убегать. Ноги еле передвигались, голова гудела, а перед глазами всё ещё стояла та картина — выстрел и тело, падающее на бетон. Он шёл, и каждый шаг отдавался в висках глухой, пульсирующей болью. — Садись, — спокойно сказал Давид, садясь за руль. Он даже не обернулся. Просто открыл дверцу и ждал, глядя куда-то вперёд, в темноту. В его голосе не было приказа — только констатация того, что должно произойти. Будто он не сомневался, что Данила подчинится. Кашин подошёл к машине. Ноги дрожали, руки, связанные за спиной, онемели, и он не мог удержать равновесие. Макс поддержал его за локоть — не грубо, скорее машинально, как будто делал это сотни раз. Парень тут же одёрнул руку и самостоятельно залез внутрь, и дверь за ним захлопнулась с глухим, тяжёлым звуком. В салоне пахло кожей и табаком. Тепло. Слишком тепло после холодного ветра порта. Он опустил голову на спинку переднего сиденья и закрыл глаза. Рядом сел Макс. Не вплотную, оставив немного пространства, но Данила чувствовал его присутствие — тяжёлое, внимательное, как у хищника, который следит за добычей. — Может, глаза ему завяжем? — спросил парень, когда Данила уже сидел на заднем сиденье, вжавшись в угол. Давид, который уже взялся за ручку водительской двери, замер. Повернулся. Посмотрел на Макса так, будто тот только что предложил самовольно сдаться полиции. — Мы, по-твоему, из девяностых сбежали? — спросил он, и в его голосе послышалась ледяная усмешка. — Мешки на голову, верёвки, кляпы? Ты ещё наручники предложи. — А что? — упрямо сказал Макс. — Лишние глаза — лишние проблемы. Брюнет вздохнул и посмотрел на Данилу — тот сидел, вжавшись в угол, и смотрел на них с таким ужасом, что у Давида внутри что-то кольнуло. Не жалость. Скорее, смутное воспоминание о том, каково это — быть на месте этого парня. — Ладно, — сказал он. — Завяжи. Но только глаза. И чтобы не сильно. Парень кивнул, достал из кармана какую-то тряпку — чёрную, грубую, пахнущую чем-то химическим. Пододвинулся к Даниле, и тот вжался в сиденье, пытаясь отодвинуться, но деваться было некуда. — Не дёргайся, — рявкнул парень, но в его голосе не было злости. Скорее усталая, привычная грубость человека, который делал это сотни раз и уже не задумывался о том, что чувствует тот, кому завязывают глаза. Данила не дёргался. Он сидел, вжавшись в угол, и смотрел, как Макс приближается к нему с этой чёрной тряпкой. Внутри всё кричало: «Беги! Сопротивляйся!» Но тело не слушалось. Руки были связаны за спиной, ноги дрожали, и единственное, что он мог, — это смотреть. Смотреть в эти равнодушные глаза и чувствовать, как последняя надежда умирает в груди. — Голову наклони, — сказал зеленоглазый. Парень не двинулся. Тогда Макс сам взял его за подбородок — не грубо, но твёрдо, — и заставил опустить голову. Ткань коснулась лба, скользнула по глазам, и мир погас. — Не туго? — спросил Давид. — Нормально, — ответил русый, отодвигаясь. — Ты как? — обратился Давид к парню, и в его голосе не было насмешки. Только то самое странное, почти усталое любопытство. — А вы как думаете? — ответил Данила, и голос его прозвучал ровнее, чем он ожидал. Давид ничего не сказал. Только хмыкнул — то ли усмехнулся, то ли просто выдохнул. И завёл двигатель. И машина тронулась. Данила сидел, прижимаясь щекой к холодному стеклу, и чувствовал, как город остаётся позади. Каждый поворот отдавался в теле глухой, ноющей болью. Он не знал, куда они едут. Не знал, что с ним сделают. Знал только, что эта ночь разделила его жизнь на «до» и «после». И что назад дороги нет. Он не знал, что ждёт его впереди. Знал только, что выхода нет. И что, наверное, это и есть расплата за ту проклятую сумму, которую он когда-то взял и за которую теперь расплачивался не деньгами, а собой. Он вспомнил тот день, когда ему впервые предложили эту работу. А он отказался. Сказал, что лучше будет платить всю жизнь, но не станет этим заниматься. Что есть вещи, за которые нельзя браться, потому что потом уже не отмоешься. Илья тогда поддержал: «Правильно, Дань. Не связывайся. Это дно. Оттуда не вылезают». Данила верил. Держался. Отказывался снова и снова, даже когда ему угрожали. Даже когда звонили и говорили, что маму навестят. Он искал другие выходы — работал на двух работах, спал по три часа, отдавал почти всё, что зарабатывал. Но проценты росли. Долг не уменьшался. И тогда он сдался. Не потому, что не мог больше терпеть. А потому, что понял: его принципы не спасут ни его, ни мамину. Его «дно» не остановит этих людей. И он согласился. Взял в руки тот первый свёрток, и руки его не дрожали. Он сделал так, чтобы они не дрожали. Потому что если бы они дрожали, он бы разревелся. А плакать перед ними было нельзя. Нельзя показывать слабость. Нельзя показывать, что внутри всё переворачивается от мысли, что он теперь — один из них. Что он — часть этой грязной цепочки, которая убивает людей. Не пистолетом, не руками, а вот так — через пакетики, через закладки, через товар, который он сам когда-то ненавидел всей душой. — Приехали, — сказал Давид через минут тридцать. Машина остановилась. Дверца открылась, и холодный воздух снова ударил в лицо, заставил поёжиться. Данилу вытащили, повели куда-то, подняли по лестнице, потом по другой. Запахи менялись — солярка и ржавчина сменились дорогим парфюмом, табаком и кожей. А ещё — чем-то приторным, сладковатым, от чего желудок сжимался в тугой узел. Он узнал этот запах. Он чувствовал его каждый раз, когда переступал пороги закрытых клубов, работая барменом. Запах денег, власти и того, что люди прячут за улыбками и дорогими костюмами. Повязку неожиданно сняли, и парень зажмурился — не столько от яркого света, сколько от того, что не хотел видеть это место. Но глаза привыкли, и он увидел коридор. Длинный, с тёмными стенами, обитыми бархатом, с тусклыми светильниками, которые горели приглушённым красным светом. Пол был мраморным, чёрным, с золотистыми прожилками, и каждый шаг отдавался глухим эхом, которое терялось где-то в конце коридора. — Иди, — сказал Макс, подталкивая его вперёд. Данила шёл, чувствуя, как подошвы кроссовок скользят по гладкому камню. Он смотрел по сторонам, и с каждым шагом внутри него разрасталось отвращение. Стены здесь помнили многое. Слишком многое. Под этим бархатом, под этой позолотой прятались стоны, крики, шёпот и тихие всхлипы. Кашин знал. Он работал в таких местах достаточно долго, чтобы слышать, что происходит за закрытыми дверями. Но он никогда не был по ту сторону. Никогда не был тем, кого ведут в эти комнаты. — Сюда, — сказал Давид, открывая одну из дверей. Данила шагнул внутрь и замер. Комната была просторной, но от этого не менее душной. Стены — из тёмного дерева, с вкраплениями зеркал, в которых отражался тусклый свет люстры. Люстра была массивной, хрустальной, но её свет тонул в красных абажурах, окрашивая всё вокруг в цвет запёкшейся крови. В углу стоял огромный диван из чёрной кожи, а посередине комнаты стоял низкий столик из тёмного стекла. На нём — пепельница, полная окурков, и несколько пустых бокалов. На одном из них виднелся след помады — ярко-красной, почти чёрной в этом свете. Рядом с бокалами — маленькое зеркальце и тонкая трубочка. Данила смотрел на них, и его тошнило. Не от самого вида — от того, как привычно они здесь лежали. Как будто это была не запрещённая грязь, а обычная часть интерьера. — Жди здесь, — сказал брюнет, и его голос эхом разнёсся по комнате, а после мужчины вышли, и дверь закрылась с мягким, почти неслышным щелчком. Данила остался один. Он стоял посреди этой комнаты, смотрел на диваны, на столик, на зеркала, в которых отражался его собственный испуганный силуэт, и чувствовал, как внутри разрастается отвращение. Не только к этому месту. К себе. За то, что он здесь. За то, что он часть этого. За то, что он, возможно, скоро станет таким же, как те, кто оставлял следы помады на бокалах и трубочки на столиках. Он подошёл к окну. За ним была ночь. Питер спал, не зная, что творится в этом клубе. Не зная, что за этими стенами, под этим бархатом и позолотой, прячется грязь, которая разъедает души быстрее, чем наркотики — тела. Данила сел на диван. Кожа была холодной, липкой. Он не хотел думать, почему. Он закрыл глаза и попытался не дышать. Но запахи всё равно проникали в лёгкие — табак, алкоголь, чужие духи и тот самый сладковатый приторный запах, который он ненавидел больше всего. Запах разложения. Не тел, а душ. Кашин встал с дивана, подошёл к бару, который стоял в углу. Там были не только бутылки. На нижней полке, в беспорядке, лежали коробки с презервативами, маленькие целлофановые пакетики с остатками белого порошка, а рядом — зажигалки с логотипом клуба. Данила провёл пальцем по столешнице — под пальцем осталась липкая, сладковатая плёнка — и тут же отряхнул руку, чувствуя, как кожа горит от отвращения. Парень отошёл от бара и заметил дверь в углу комнаты — узкую, почти незаметную, обитую той же тканью, что и стены. Данила подошёл, толкнул её. За ней оказалась небольшая ванная. Кафель был чёрным, раковина — мраморной, но на ней тоже остались следы — разводы от тонального крема, тюбик помады без крышки, пара чужих волос на белом полотенце. Данила закрыл дверь, не заходя внутрь. Ему не нужно было видеть больше, чем он уже видел. Он вернулся к дивану, сел, уставился в одну точку на стене. Время текло медленно, вязко, как та самая липкая плёнка на столешнице. Каждая минута растягивалась в резиновую вечность, и голубоглазый чувствовал, как внутри него что-то ломается. Может быть, вера в то, что он ещё может остаться чистым. За дверью послышались шаги. Не один человек — двое. Шли они уверенно, не торопясь, и в этом ритме чувствовалась привычная, почти ленивая властность. Данила выпрямился на диване, сжал край сиденья так, что побелели костяшки. Он не знал, кто войдёт, но понимал: этот момент станет переломным. Дверь открылась. Первым вошёл Давид с каменным лицом, которое ничего не выражало. Он скользнул в комнату, как тень, и замер у стены, скрестив руки на груди. Его взгляд упёрся в Данилу, и в этом взгляде не было ни угрозы, ни сочувствия — только контроль. Кашин поднял голову. Он ждал этого момента — ждал с того самого мгновения, как его привезли в клуб. Знал, что рано или поздно появится тот, кто решает судьбы. Но когда он увидел вошедшего, сердце пропустило удар. Высокий. Тёмные волосы, небрежно падающие на лоб. Чёрная рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, обнажает ключицы и край татуировки. Он двигался плавно, как хищник, который не торопится, потому что знает — добыча никуда не денется. И глаза. Тёмные, глубокие, с ленивой усмешкой. Данила узнал их сразу. Эти глаза смотрели на него месяц назад из полумрака VIP-ложи, когда он стоял за барной стойкой одного дешёвого клуба и подавал коктейли. Тогда они показались ему просто красивыми. Теперь он знал — они принадлежат смерти. Руслан Тушенцов. Его кредитор. Человек, чей голос звучал в трубке, когда Данила впервые взял деньги. Человек, которого он боялся больше всего на свете и видел всего один раз в жизни. Шатен замер на пороге. Всего на секунду. Но голубоглазый успел заметить, как дрогнули его брови, как усмешка на миг сползла с губ, а в глазах мелькнуло что-то живое, настоящее — удивление. Не наигранное, не дежурное. Настоящее, почти детское удивление человека, который только что обнаружил, что мир тесен, а судьба — злая шутница. А потом удивление исчезло. Сменилось чем-то другим. Радостью. Хищной, холодной радостью охотника, который наконец настиг добычу, не прилагая к этому никаких усилий. Кареглазый не скрывал её. Он даже не пытался. Наоборот — он позволил ей расплескаться по лицу, зажечь глаза, растянуть губы в широкой, почти искренней улыбке. — Ну надо же, — сказал шатен, и голос его был мягким, почти мурлыкающим. — Сам Данила Кашин. Тушенцов прошёл в комнату, не торопясь. Сделал несколько шагов, остановился посредине, оглядел парня с ног до головы — так, будто видел его впервые. Или, наоборот, будто узнавал заново. — И как же ты за месяц смог упасть ниже дна, Кашин? — спросил кареглазый, садясь на пуфик напротив. Он откинулся на спинку, закинул ногу на ногу, и его взгляд стал задумчивым, почти мечтательным. — Вы знакомы? — спросил Давид, и в его голосе впервые за этот вечер послышалось что-то, кроме усталой невозмутимости. Удивление. Он переводил взгляд с Руслана на Данилу и обратно, пытаясь сложить кусочки мозаики, которые никак не хотели соединяться. Шатен усмехнулся. Не обернулся к другу, не посмотрел на него — продолжал рассматривать младшего, как дорогую, но сломанную игрушку, которую только что достали из пыльной коробки. — Это мой должник, Давид. Тот самый, о котором я тебе рассказывал. Который взял деньги два месяца назад, а потом перестал выходить на связь. — Это его мы должны были искать? — переспросил Давид, и его брови поползли вверх. Он отступил от стены, подошёл ближе, вглядываясь в лицо Данилы. — Ему же дай бог лет восемнадцать есть. — Двадцать один, — поправил шатен, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Ты хоть знал, где деньги берёшь? — вздыхая, спросил Давид, смотря на то, как Данила отрицательно качает головой. — И что теперь с ним делать? Руслан не ответил сразу. Он прошёлся по комнате, остановился у окна, посмотрел на ночной Питер, который искрился огнями где-то там, за толстым стеклом. В комнате повисла тишина — та самая, тяжёлая, давящая, которая бывает перед грозой или перед приговором. — А что с ним делать? — наконец сказал кареглазый, поворачиваясь. В его глазах плясали чёртики — те самые, от которых у Данилы подкашивались колени, даже когда он сидел. — С таким-то личиком? Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько циничного, почти сладкого яда, что голубоглазый почувствовал, как внутри всё переворачивается. — Ты посмотри на него, Давид, — продолжил Руслан, подходя ближе. Он остановился в шаге от Данилы, наклонился, взял его за подбородок, заставляя смотреть вверх и провел большим пальцем по нижней губе. — Такое лицо грех портить. Данила хотел отстраниться, дёрнуть головой, но не мог. Пальцы шатена были холодными, но держали крепко, почти нежно. От этого прикосновения по коже бежали мурашки, а в горле пересыхало. — Денег у него нет, — сказал Руслан, поглаживая скулу и выпрямляясь. — Платить он не может, отпустить мы его не можем, а убивать — жалко. Значит, будет отрабатывать. — Чем? — спросил Давид, немного замешкавшись. — Чем угодно, — ответил Руслан, пожимая плечами. — Полы мыть — пожалуйста. За барной стойкой стоять — он уже умеет. Если захочет — могу и другую работу предложить. Благо, клуб у нас не только для питья и танцев. — Он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то опасное, почти хищное. — Может, и телом торговать. Такая внешность быстро окупит долг. Данила почувствовал, как кровь отливает от лица. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и заставил себя одёрнуть голову. — Ещё и с характером, — усмехнулся Руслан. — Таких у нас любят. Он смотрел на шатена. На его спокойное, красивое лицо, на котором застыла лёгкая, почти ласковая улыбка. На его руки — длинные пальцы, дорогой перстень, татуировка, выползающая из-под манжеты. На эту комнату, на этот клуб, где всё пропахло деньгами, кровью и чужими жизнями, которые здесь перемалывали, как мясо в мясорубке. И ненависть поднялась в нём такая, что он почувствовал её вкус. Горький, металлический, как привкус крови на губах после удара. — Ты, — сказал Данила, и голос его был низким, хриплым, почти неузнаваемым. — Ты думаешь, что я такой же, как вы? Что я продам себя за кусок хлеба? Руслан поднял бровь. В его глазах мелькнуло удивление — и интерес. — А разве нет? — спросил он. — Ты уже продал себя, когда согласился возить товар. Сейчас осталось только выбрать цену. Данила замолчал. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели, а пальцы дрожали так сильно, что он не мог их унять. Но он не отвёл взгляда. Смотрел в эти тёмные глаза и чувствовал, как внутри болезненно что-то сжимается. Он хотел кричать. Хотел плюнуть в это красивое, спокойное лицо. Хотел сказать, что этот человек — ничтожество, что он — мусор, что всё, чем он занимается, — грязь. Но слова застряли в горле, потому что Руслан был прав. Он действительно продал себя. Не за деньги — за чужую жизнь. Но разве это меняло суть? Разве это делало его лучше? — Ладно, — сказал спокойно шатен, будто бы ничего не случилось. — Будешь напитки по VIP-комнатам разносить да гостей обхаживать. Данила хотел отказаться. Хотел сказать, что лучше будет мыть полы, чем прислуживать этим людям, которые смотрят на тебя сверху вниз, как на мебель. Но слова застряли в горле, потому что он знал: выбора нет. — Я согласен, — выдавил он, и голос его был глухим, сломленным. — Я думал, ты хоть немного для виду поломаешься, — разочарованно выдохнул шатен. Кашин молчал. Он смотрел в сторону, на стену, на которой танцевали тени от камина, и чувствовал, как внутри него всё сжимается от стыда. Потому что Руслан был прав. Он даже не попытался отказаться. Не потому, что не хотел, а потому, что не видел смысла. — Видимо, у тебя и правда в жизни всё плохо, — кинул напоследок кареглазый, вставая со своего места. Тушенцов с Давидом направились к выходу. На пороге кареглазый остановился, обернулся, бросил короткий взгляд на Данилу — всё ещё сидящего на диване, сжавшегося в комок. — Комната в твоём распоряжении, — сказал он, кивая куда-то в сторону коридора. — Завтра тебе объяснят, что делать. — Он помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то холодное, почти ледяное. — И запомни, Кашин. Если попробуешь сбежать — я найду тебя, и тогда точно прострелю твоё красивое личико. Данила ничего не ответил, лишь скривился и показушно отвернулся от парней. — Пошли, — сказал шатен Давиду, и они вышли. Он остался один. Комната, которая ещё минуту назад казалась просто душной, теперь давила со всех сторон. Стены будто сдвигались, потолок опускался, а воздух становился всё гуще, тяжелее. Он лёг на тот самый диван и подцепил с края мягкий плед, заворачиваясь в него. Ткань была приятной, почти невесомой, но не грела. Холод был внутри. Тот самый, который не согреть никаким одеялом. Он натянул ткань выше, до самого подбородка, и отвернулся к спинке дивана, будто это могло защитить его от всего, что здесь происходило. Но защитить могло только одно — сон. Тот самый, глубокий, без сновидений, когда тело наконец отпускает всё, что держало его в напряжении. Но сон не шёл. Он лежал, слушал, как за стеной кто-то ходит, как где-то играет музыка, как смеются люди, которые не знают, что за стенами этого клуба происходит такое, от чего у нормальных людей кровь стынет в жилах. Он сжимал край пледа, впивался ногтями в ткань и пытался дышать ровно. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Но каждый выдох давался с трудом, будто лёгкие отказывались работать. Он закрыл глаза. В темноте под веками всё ещё стояла та картина — ангар, тусклый свет, парень на коленях, выстрел. Кровь, растекающаяся по трещинам бетона. Кашин зажмурился сильнее, но образ не исчезал. Он въелся в него, въелся под кожу, стал частью его самого. Данила не заметил, как уснул. Просто в какой-то момент мысли стали путаться, сознание поплыло, и он провалился в темноту. Но темнота не принесла покоя. Кашин снова оказался в том ангаре. Том самом. В круге тусклого света на коленях лежал парень. Молодой, с разбитым лицом и руками, связанными за спиной. Кровь текла из разбитой брови, заливала глаз, стекала по щеке на бетон. Парень смотрел на него — прямо в глаза — и шептал: «Ты ведь такой же, как я. Так почему не помог?» Данила хотел сказать, что не мог, что его парализовало, что он боялся. Но язык не слушался. Он только смотрел, как кровь поднимается выше, заливает его кроссовки, штаны, руки, лицо. Он тонул в этой крови, а перед глазами всё стояло лицо того парня — живое, испуганное, обвиняющее. Выстрел повторился. Снова и снова. Тело парня дёргалось, но не падало, потому что падать уже было некуда. Он лежал на бетоне, и кровь всё текла, заливая ангар, заливая Данилу, заливая весь мир. — Проснись. Голос пришёл откуда-то издалека, пробиваясь сквозь густую, липкую тьму. Данила не слышал его. Он был там, в ангаре, где кровь всё текла и текла, заливая его с головой, не давая дышать. — Проснись, Кашин. Чья-то рука сжала его плечо. Крепко, но не больно. Данила дёрнулся, забился, пытаясь вырваться из хватки, но пальцы держали надёжно. — Данила! Он резко открыл глаза. Перед ним стоял Давид. В полумраке комнаты его лицо казалось ещё более жёстким, высеченным из камня, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на беспокойство. Или ему просто показалось. — Ты кричал, — сказал брюнет, отпуская плечо и выпрямляясь. — Кошмары мучают? Данила сидел на диване, вцепившись в плед, и не мог отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, лоб был мокрым, а в ушах всё ещё звучал тот выстрел и тот голос: «Ты ведь такой же, как я. Так почему не помог?» Он перевёл растерянный взгляд на парня и слабо кивнул. Давид вздохнул, будто ожидал этого ответа. Он подошёл к столу, налил из графина воду в стакан, протянул рыжеволосому. — Пей, — сказал он. — Вода организму нужна. Данила взял стакан. Руки дрожали, вода расплёскивалась, но он сделал несколько глотков. Холодная, почти ледяная, она обожгла горло, но помогла прийти в себя. — Что тебе снилось? — спросил Давид, садясь на стул напротив. Данила промолчал. Он смотрел в стакан, на остатки воды на дне, и не мог выдавить из себя ни слова. Потому что если бы он начал говорить, то не смог бы остановиться. А говорить об этом он не хотел. Не мог. Не сейчас. — Ладно, — сказал парень, не дожидаясь ответа. — Не хочешь — не говори. — Он встал, подошёл к двери, но на пороге остановился. — Я принесу тебе поесть, — сказал сероглазый. — Ты вчера, наверное, ничего не ел. Данила хотел сказать, что не голоден, но понял, что это будет ложью. Желудок скрутило от голода, хотя он и не чувствовал его ещё минуту назад. — Спасибо, — тихо сказал он. Давид кивнул и вышел. Данила остался один. Он сидел на диване, сжимая в руках пустой стакан, и смотрел в одну точку на стене. В голове было пусто. Не то чтобы не было мыслей — они были, но какие-то чужие, обрывочные, как плохо склеенная плёнка. Он перевёл взгляд к окну, посмотрел на серое предрассветное небо, потом перевёл взгляд на часы на стене. Было пять утра. Через несколько минут Давид вернулся. В руках он держал поднос с тарелкой, на которой дымилась каша, и кружку с чаем. Поставил на стол, подвинул ближе к Даниле. — Ешь, — сказал парень. — Силы понадобятся. — Для чего? — спросил Данила, и в его голосе прозвучала горечь. — Для жизни, — ответил Давид. — Она здесь не сахар. — Он развернулся и вышел. — Я форму твою схожу заберу пока. Данила кивнул, когда в комнате уже никого не было, и смотрел на еду. Каша была овсяной, с маслом, пахла домашним уютом, которого здесь не могло быть. Он взял ложку, поднёс ко рту, но не мог проглотить. Горло сдавило спазмом. Он поставил ложку, отодвинул тарелку. Схватил кружку с чаем, сделал глоток. Горький, крепкий, обжигающий. Он обжёг губы, но не почувствовал боли. Не до того. Каша остывала. Масло застыло белыми кружочками на поверхности. Данила смотрел на неё и чувствовал, как желудок сжимается от голода, но есть не мог. Каждый кусок застревал в горле, вызывая тошноту. Он отодвинул тарелку совсем, подальше от себя, и уставился в окно. За стеклом серело небо. Питер просыпался. Где-то там, за этими крышами, за этими улицами, жила его прошлая жизнь. Та, в которой он был свободным. Хотя было такое ощущение, что Данила изначально родился в клетке. Просто раньше клетка была другой. Прозрачной, как стекло витрины, через которую он смотрел на чужую счастливую жизнь и думал, что однажды у него будет так же. Клетка из «надо» и «должен», из вечной нехватки денег и времени, из страха, из обещаний себе, которые он никогда не мог сдержать. Он всегда был в клетке. Просто сейчас стены стали видимыми. Тяжёлыми, каменными, с бархатными стенами и мраморными полами, за которые нужно платить. И платить не деньгами. Но сейчас он находился в так называемой «золотой клетке». Так её называют. Потому что прутья здесь не из железа — из дорогого дерева, потому что вместо замков — кожаные диваны и хрустальные люстры, потому что воздух пахнет не сыростью и ржавчиной, а дорогим парфюмом и табаком. Но клетка есть клетка. И Данила знал это теперь лучше, чем когда-либо. Он смотрел на свои руки — бледные, с веснушками на костяшках, — и думал о том, как много людей мечтают о такой клетке. О деньгах, о власти, о бархате и золоте. Они не понимают, что золото не греет. Что бархат не спасает от холода внутри. Что самая красивая клетка остаётся клеткой. В ней нельзя летать. В ней можно только сидеть и смотреть на небо через решётку, даже если решётка сделана из дерева ценных пород и украшена резьбой. Он вспомнил, как в детстве мама водила его в зоопарк. Они стояли у клетки с попугаями — яркими, разноцветными, с блестящими перьями. Попугаи сидели на жёрдочках и смотрели на людей. В их глазах не было тоски. Они не знали, что такое свобода. Или давно забыли. «Красивые, — сказала тогда мама. — Но всё равно птицы должны летать». Данила не понял тогда. Теперь понял. Он — тот самый попугай в золотой клетке. Красивый, дорогой, но с подрезанными крыльями. И летать ему больше некуда. Только сидеть на жёрдочке, чистить перья и делать вид, что он дома. Пока кто-нибудь не захочет посмотреть на него поближе. Или купить. Или съесть. Потому что в золотых клетках не держат просто так. В них держат тех, кто приносит прибыль. — Держи, — раздался голос от двери. Данила вздрогнул. В проёме стоял Давид. В руках он держал комплект формы — чёрные брюки, белую рубашку, жилетку. Всё было аккуратно сложено, перетянуто плёнкой, будто только из химчистки. Брюнет подошёл к столу, положил форму на стул. — Вторая примерка не понадобится, — сказал он, окидывая Данилу взглядом. — Размер угадали. — Кто угадал? — спросил Данила, и в его голосе прозвучала горечь. — Руслан, — ответил парень. — Он на глаз определяет. Никогда не ошибается. Данила сжал челюсть. Конечно, не ошибается. Он вообще не ошибается. Ни в деньгах, ни в людях, ни в размерах одежды для тех, кого собирается заточить в своей клетке. — Садись, — сказал Давид, указывая на стул. — Я пока расскажу, что делать, все равно не уснешь теперь. Данила сел. Не потому, что хотел слушать, а потому, что ноги не держали. Давид присел на край дивана напротив, засунул руки в карманы, и его голос стал ровным, деловым — будто он инструктировал нового сотрудника, а не заложника. — Рабочий день начинается в восемь вечера. Заканчивается в шесть утра. Твоя смена — через день. Выходные — по скользящему графику. Живёшь здесь, в этой комнате. Питание — в столовой для персонала, она в цокольном этаже, но пока еду тебе будут носить в комнату. — Звучит как трудовой лагерь, — сказал Данила, и в его голосе не было вопроса. — Лагерь, в котором платят, — подметил парень. — Твой долг будут вычитать из зарплаты. Сколько именно — скажет Руслан. Но, судя по сумме, ты здесь надолго. Данила молчал. Он смотрел на свои руки, которые лежали на коленях, и видел, как дрожат пальцы. Не от холода, а от бессилия. — Насчёт обязанностей, — продолжил Давид, не обращая внимания на его состояние. — Ты работаешь в VIP-зоне. Разносишь напитки, убираешь со столов, меняешь пепельницы. Если гость что-то просит — выполняешь. В пределах разумного. — А если просит не разумное? — спросил Данила, поднимая голову. В глазах Давида мелькнуло что-то похожее на понимание. — Тогда зовёшь охрану. Я всегда на посту. Или кто-то из ребят. Не стесняйся. — Насчёт правил, — продолжал Давид. — Никакой самодеятельности. Никаких разговоров с гостями о личном. Никаких попыток вынести что-то из клуба. Никаких наркотиков. Если увидят, что ты нюхаешь или колешься — вылетишь в ту же секунду. И даже не в полицию — в морг. — Я не употребляю, — огрызнулся Данила, хмуря брови. — А ты думаешь, что чище тех, кто нюхает? — Давид шагнул ближе, и его голос стал тише, но от этого только злее. — Или что дистанция между тобой и тем, кто держит трубочку, — это пропасть? Нет, Кашин. Это шаг. Один. Ты уже был на краю. Ты уже переступил черту, когда взял в руки товар. Всё остальное — только вопрос времени. — Он замолчал, давая словам осесть, и добавил уже почти спокойно: — Так что не строй из себя невинного, Данила. Ты не лучше тех, кто нюхает. Ты просто не успел попробовать. Но если останешься в этой яме — попробуешь. Обязательно. Потому что здесь все пробуют. Рано или поздно. — Я не хотел, — наконец выдавил он, и это прозвучало жалко, по-детски, как оправдание, которое никто не принимает. — Хотеть и делать — разные вещи, — ответил брюнет, уже стоя у двери. — Твоя смена начнётся только вечером, так что до этого времени лучше поспи, чтобы не отпугивать клиентов лишний раз. — Я могу выходить? — спросил голубоглазый, игнорируя слова парня. — Нет, — коротко бросил Давид. — Только с разрешения. Дверь закрылась. Данила не двигался. Он стоял посреди комнаты, и время остановилось. Не застыло — остановилось. Каждая секунда превратилась в камень, и эти камни падали на него один за другим, сжимали грудь, не давали дышать. Теперь каждое движение — под контролем. Каждый шаг — с разрешения. Он сжал кулаки, впился ногтями в ладони. Боль отрезвляла, возвращала в реальность. Реальность, в которой он — заложник, должник и вещь. Кашин снова остался один в этой комнате. В комнате, которая теперь должна была стать его домом. Он стоял посредине, смотрел на узкую кровать, на голые стены, на тусклый свет лампы и вдруг подумал: а был ли у него когда-нибудь выбор? Или он всегда двигался по рельсам, которые кто-то проложил за него? Он думал, что выбирает — взять деньги или не брать, согласиться возить товар или отказаться, пойти в порт или не пойти. Но каждый раз выбор был иллюзией. Потому что за ним всегда стояло одно и то же: страх. Страх, который толкал его вперёд, туда, куда он не хотел идти. И теперь он здесь. Данила стоял посреди комнаты, которая должна была стать его новым миром, и вдруг с ошеломляющей ясностью понял: страха больше нет. Не потому, что он исчез. А потому, что стал частью его самого — въелся в кожу, смешался с кровью, превратился в то самое топливо, на котором он теперь будет работать. Страх — вот его новая валюта. И расплачиваться им придётся каждый день. Кашин лёг обратно на диван, не раздеваясь, свернулся калачиком, подтянул колени к груди — поза эмбриона, поза человека, который пытается вернуться туда, где его ещё не было. Где не было этого клуба, этого долга, этой крови на бетоне. Где не было Руслана с его красивым лицом и глазами, в которых плескалась вечность — тёмная, глубокая, как невская вода зимой. Он закрыл глаза и попытался представить, что будет завтра. Или через неделю. Или через год. Но перед мысленным взором вставала только тьма — такая же плотная, как та, что была перед глазами, когда Макс завязывал повязку. Тьма, в которой нет ориентиров. Тьма, которая не обещает рассвета.