Gilded Cage

Питерское утро для Данилы никогда не бывает ярким. Оно пробирается в комнату серыми, почти прозрачными пальцами, трогает веки, шепчет что-то на ухо — невнятное, холодное, как вода из-под крана. Но Кашин не слышал этого шёпота. Он спал — тем глубоким, беспамятным сном, в котором нет ни снов, ни кошмаров, ни даже темноты. Просто — ничего. Чёрная дыра, куда провалилось всё: страх, боль и воспоминание о том, что произошло в ангаре. Когда голубоглазый открыл глаза, за окном было темно. Парень моргнул, сел на кровати, и первое, что почувствовал, — дезориентацию. Но не ту паническую, с прыгающим сердцем, а тягучую, почти приятную, как после долгого наркоза. Будто он умер и только сейчас начал привыкать к тому, что по ту сторону нет ничего. Он не знал, сколько времени. Впервые за много месяцев ему не хотелось знать, который час. Потому что часы означают обязательства. А обязательств у него теперь столько, что они заменяют ему кровь — текут по венам, стучат в висках и сжимают сердце. Каждая минута — новый процент. Каждый час — новая копейка к тому долгу, который, казалось, он никогда не выплатит. Он встал. Медленно, как старик. Прошёлся по комнате — три шага до стены, три обратно, а после пошёл в ванную. Кашин подошёл к маленькому умывальнику, поворачивая кран. Сначала вода потекла ржавая, а через пару секунд стала прозрачной и чистой. Такой же обманчиво чистой, как его совесть по утрам, когда он ещё не успел вспомнить, кем стал. Данила умылся, фыркая и отплёвываясь, провёл мокрыми пальцами по волосам, пытаясь хоть немного уложить их, но те не слушались — торчали в разные стороны, как солома после бури, поэтому через несколько попыток парень сдался и перевёл взгляд на зеркало, где отражалось бледное лицо с красными глазами. Веснушки на носу казались чужеродными — слишком живыми, слишком детскими для этого места. Он смотрел на них и думал: когда они исчезнут? Когда эта новая жизнь сотрёт их с его лица, как стирает всё остальное? Или они останутся — последним напоминанием о том, что когда-то он был другим? Что когда-то он улыбался по-настоящему, а не профессионально, как привык. Рыжеволосый выключил воду и вытер лицо жёстким полотенцем. Ткань была грубой, царапающей, как наждак. Она пахла чужим стиральным порошком — дешёвым, приторно-цветочным, который почему-то вызвал тошноту. Он отбросил его в сторону, не глядя, и вернулся в комнату. Форма всё ещё лежала на стуле — чёрная, строгая, нетронутая. Он смотрел на неё и не мог заставить себя протянуть руку. Потому что знал: это не одежда. Это кожа. Новая кожа, которую сращивают с твоей, пока старая ещё не успела зажить. Она будет нарастать медленно, слой за слоем, стирая веснушки, стирая рыжие волосы, стирая всё, что делает его Данилой. А когда процесс закончится, в зеркале останется кто-то другой. Идеально подогнанный под размеры этого места. Голубоглазый не успел взять одежду, как дверь в его комнату открылась. На пороге стоял Давид, который выглядел сейчас куда иначе, чем Даня видел его раньше. Чёрная рубашка с закатанными рукавами открывала предплечья, где виднелись дорогие наручные часы — тяжёлые, массивные, с хронографом. Брюки такого же цвета, идеально отглаженные, с острыми стрелками, и чёрные лакированные туфли, которые больше напоминали зеркало. — Ты так и будешь сидеть? — спросил брюнет, обводя младшего внимательным взглядом. — Ну хоть поспал, — подметил сероглазый. — Переодевайся, — уже твёрже напомнил парень, кивая на стул. — Через пятнадцать минут мы должны быть в зале. — При тебе? — съёрничал Данила, хватая пакет с одеждой. — В твоём положении я бы лишний раз рот не открывал, — подходя к бару, ответил брюнет. — Ты ещё не представляешь, как тебе повезло, что в твой лоб не всадили пулю, как только ты сюда попал. Я молчу про то, что ты не выплачивал долг. Данила ничего не ответил. Он просто сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей, и отвернулся к стулу. Пальцы дрожали, когда он разрывал пакет с формой — шуршание целлофана показалось ему оглушительным в этой тишине. Он не смотрел на Давида. Не потому, что боялся, — потому что если бы он посмотрел, то не смог бы сдержать того, что клокотало где-то под рёбрами. Злость? Бешенство? Отчаяние, которое не находит выхода и превращается в тупую, тяжёлую ненависть ко всему миру? Или к себе. Он не знал. Он просто молчал. Парень выдохнул — шумно, сквозь зубы — и начал одеваться. Движения были резкими, злыми. Он не застёгивал пуговицы, а рвал их, не вдевал ремень, а дёргал его. Он делал всё, чтобы показать: он не согласен. Он не принял. Он просто подчиняется, потому что выхода нет. Но подчиняется с оскалом. — Готов? — спросил Давид, замечая, что младший застегнул жилетку. Данила в свою очередь промолчал. Только кивнул — резко, один раз. И вышел в коридор первым, даже не дожидаясь разрешения. Это был маленький, почти детский бунт. Единственный, на который он сейчас был способен. Брюнет лишь усмехнулся ему в спину и направился следом. Они вышли в коридор, где красные лампы горели вполнакала, создавая тот самый бордельный полумрак, от которого у Данилы сводило скулы. Бархатные стены, мраморный пол с золотистыми прожилками, запах табака и дорогого парфюма. Давид шёл впереди быстро, не оглядываясь. Кашин плёлся сзади, едва поспевая за ним. Они спустились по лестнице — широкой, с коваными перилами, и коридор стал шире, а свет приглушённее. Запахи смешались: дорогой табак, женские духи, алкоголь и что-то ещё — сладковатое, приторное, от чего у Данилы засосало под ложечкой. — Сюда, — сказал Давид, толкая высокую дверь из тёмного дерева. Данила шагнул внутрь — и замер. Это был зал. Главный зал. Большой, тёмный, с низким потолком, который давил на плечи, как свинцовое небо Питера. Красный свет — такой густой, что, казалось, его можно было резать ножом. Вдоль стен — кожаные диваны, за которыми прятались тени. На сцене — три шеста от пола до потолка, блестящие, как ртуть. Они отражали свет, дробили его на тысячи мелких бликов, которые танцевали на стенах, как бесы. И девушки. Три девушки в чём-то кружевном, что абсолютно ничего не скрывало. Их тела изгибались под медленную, тягучую музыку — не танец, не стриптиз, а что-то среднее между сном и кошмаром. Они двигались, как змеи, как те самые тени на потолке его комнаты. Их руки скользили по шестам, бёдра описывали круги, головы откидывались назад, обнажая шеи — хрупкие, беззащитные, словно предлагающие себя невидимой гильотине. Они улыбались, и Данила, посмотрев на эти улыбки, не мог отвести взгляд. Потому что в них не было ничего живого. Пустые, стеклянные улыбки, которые ничего не значили. Которые были частью костюма — как кружево, как туфли на шпильках, как блёстки на коже. Улыбки девушек, которые продали свои тела не за деньги, а за право остаться в тепле. И в этих улыбках Данила увидел себя. Такая же пустота в глазах. Такая же профессиональная вежливость. Такое же тело, которое теперь принадлежит не ему, а этому месту, этому клубу, этому красному свету, который разъедает душу быстрее, чем любой наркотик. — Нравится? Данила вздрогнул. Он даже не заметил, как Давид подошёл и встал рядом — бесшумно, как тень. Голос брюнета выдернул его из того странного, гипнотического состояния, в которое его погрузили эти извивающиеся тела. — Нравится? — повторил старший, и в его голосе зазвучала лёгкая, почти ленивая усмешка. Он не смотрел на сцену — он смотрел на голубоглазого. На его застывшее лицо, на распахнутые глаза и на то, как он забыл моргать. Кашин резко повернул голову. Встретился с насмешливым взглядом Давида — и его собственное лицо исказилось. Брови дёрнулись вниз, губы сжались в тонкую линию, в уголках рта залегла недовольная, почти брезгливая складка. Он скривился — так, как кривятся от кислого лимона или от омерзительного запаха. Вся его поза выражала одно: «Что ты только что сказал, повтори?» — Не пялься на них так, — сказал брюнет, и усмешка стала шире. — А то слюной захлебнёшься. — Я не пялюсь, — огрызнулся парень, отводя взгляд. Но голос его прозвучал глухо, неуверенно. Потому что он пялился. Потому что не мог оторваться. Не от тел — от этих пустых глаз, в которых он увидел своё будущее. Давид хмыкнул — коротко, беззлобно, но с явным превосходством человека, который видел такое сотни раз. Он похлопал Данилу по плечу — тяжело, почти по-отечески. — Ладно, идём. Твоя зона наверху. Он пошёл вперёд, к лестнице, ведущей на второй ярус. Младший бросил последний взгляд в сторону столиков, которые тянулись вдоль сцены полукругом. За которыми сидели мужчины в дорогих костюмах с дорогим алкоголем. Они смотрели на девушек так, как смотрят на мясо на витрине, что заставило парня ещё раз скривиться и пойти за Давидом, чувствуя, как внутри всё переворачивается от отвращения. Они поднялись по узкой лестнице наверх. Здесь было тише — музыка доносилась приглушённо, как из-под воды. Красный свет сменился тёмно-синим — цветом глубокой воды, в которой тонут без всплеска. Кашин сделал шаг и почувствовал, что пол под ногами стал мягче: он опустил взгляд и увидел тёмно-бордовую ковровую дорожку, что заглушала шаги. Коридор второго этажа тянулся в обе стороны, теряясь в полумраке. Вдоль стен — высокие двери из тёмного дерева, обтянутые кожей, с матовыми стёклами. Между дверями, на стенах, висели картины. Голубоглазый не был знатоком искусства, но даже он понял: это не репродукции. Масло, тяжёлые рамы, тёмные сюжеты. Обнажённые тела, переплетённые в странных позах. Лица без глаз и цветы, которые увядают прямо на холсте. Всё здесь кричало о деньгах — и о том, что деньги не могут купить счастье. Могут только снять его на время, как эту комнату или как тех девушек. — Это VIP-ложи, — сказал Давид, останавливаясь в центре коридора. — Всего шесть комнат. Ты обслуживаешь только третью и четвёртую. — Он указал на двери с золотыми табличками, на которых тускло блестели цифры «3» и «4». Даже они здесь казались не просто номерами, а клеймом, границей, за которой начиналась чужая жизнь. — Что там? — спросил Данила, и голос его прозвучал глухо. — То же, что и везде, — ответил брюнет, пожимая плечами. — Грязь. — Словно брезгуя, старший всматривался в каждую дверь, будто за ними скрывалось нечто, что он предпочёл бы не замечать, но был вынужден охранять. — Та же самая грязь, только в красивой обёртке. Как конфета, в которой вместо начинки — дерьмо. Данила поморщился от прямоты, но не возразил. Давид был прав. Вчерашняя комната с бархатными стенами и хрустальной люстрой выглядела как будуар королевы, но стоило заглянуть в ванную или на нижнюю полку бара — и вся эта красота рассыпалась, обнажая изнанку. Белые разводы на мраморе и зеркале, чужие следы помады на бокалах и остатки белого порошка на столешнице. Грязь. Которую не смыть никакой химчисткой. Брюнет открыл дверь третьей ложи, шагнул внутрь, жестом приглашая Данилу войти. Комната оказалась просторнее, чем та, в которой рыжеволосый провёл прошлую ночь. Стены — из тёмного дерева, с вкраплениями зеркал, которые множили пространство и путали взгляд. Диваны из чёрной и белой кожи — низкие, широкие, такие, на которых можно развалиться или устроить что угодно. Посередине — столик из тёмного стекла, пустой и чистый, но Кашин знал: через час здесь появятся бокалы, бутылки и пепельницы. И, возможно, то, о чём не говорят вслух. Маленькие пакетики с белым порошком. В углу был бар, заставленный бутылками с иностранными этикетками. Данила подошёл к окну, которое выходило прямо на сцену. Сквозь тонированное стекло было видно всё: шесты, девушек и мужчин за столиками, которые продолжали смотреть на них, как на мясо. Отсюда, сверху, это выглядело даже страшнее — как будто ты смотришь на чужую жизнь через увеличительное стекло, и все её трещины становятся видны. — Пойдём, — сказал Давид, выходя в коридор. — Покажу бар и кухню. И познакомлю со всеми. Они спустились по узкой лестнице вниз. С каждым шагом музыка становилась громче, а красный свет — гуще. Главный зал жил своей ночной жизнью — пульсировал, дышал, переваривал чужие деньги и чужие судьбы. Никто не обратил внимания на двух человек в чёрном, которые пересекли зал по диагонали, направляясь к главному бару. Бар находился в противоположном конце зала, напротив сцены. Длинная стойка из чёрного мрамора, за которой суетились бармены в белых рубашках. Сотни бутылок на подсвеченных полках — виски, коньяк, текила, всё, что может пожелать человек, у которого есть деньги и нет совести. В воздухе пахло алкоголем, табаком и теми самыми сладковатыми духами, которые уже успели въесться в лёгкие Данилы. Возле бара, у дальней стойки, стояли люди. Данила узнал Руслана сразу. Кареглазый выделялся даже в этой толпе — не ростом, не одеждой, а той особенной, текучей грацией хищника. Чёрный пиджак накинут на плечи, рубашка расстёгнута на две пуговицы, а в руке — бокал с чем-то тёмным. Он что-то говорил двум мужчинам, которые стояли рядом — в дорогих костюмах, с холодными, ничего не выражающими лицами. Третий, чуть поодаль, говорил по телефону, прикрывая рот ладонью. Давид замедлил шаг, взял Данилу за локоть — не больно, но властно. — Стой здесь, — сказал он тихо. Брюнет отпустил его и пошёл к Руслану. Младший остался стоять у колонны, стараясь слиться с тенью. Он украдкой поднял глаза. Руслан что-то говорил Давиду — негромко, почти ласково, но так, что второй слушал, не перебивая, слегка склонив голову. А потом Руслан поднял взгляд. Прямо на Данилу. Так медленно, как будто всё это время он знал, куда смотреть. Как будто он ждал этого момента с той самой секунды. Тёмные глаза блеснули в красном полумраке, и в них не было удивления. Только удовлетворение и голод, который он не собирался скрывать. Данила хотел отвернуться, но не мог. Тело заледенело, как тот самый бетон в ангаре, когда пролилась чужая кровь. Он стоял, чувствуя, как взгляд шатена скользит по его лицу, задерживается на губах, на шее, на том, как форма облегает плечи. Не оценивающе — беруще. Как будто Руслан уже решил, кому это принадлежит, и просто любовался перед покупкой. Кровь прилила к лицу, а потом отхлынула, оставляя после себя холод. Не смущение, а тяжёлую, глухую злость, которая поднялась из самой глубины, выжигая остатки оцепенения. Он хотел крикнуть, хотел плюнуть в это красивое, наглое лицо, хотел развернуться и уйти — но ноги не слушались. Он стоял, смотрел в упор, не отводя взгляда. Руслан же только шире улыбнулся. Наслаждался. Он знал, что делает. Знал, как действуют такие взгляды, такие жесты. И ему нравилось видеть эту злость, это беспомощное бешенство в глазах мальчишки, который не может ничего ответить. Потому что он — должник. А должники не кусаются. Давид наконец заметил, что друг смотрит куда-то мимо него, и обернулся, проследив за его взглядом, — и что-то недовольно буркнул кареглазому. Он коротко кивнул Руслану, развернулся и пошёл обратно к Даниле. — Всё меняется, — сказал парень, подходя к младшему. — Ты сегодня работаешь в первой комнате. Руслан будет там с гостями. Ты обслуживаешь только их. Данила услышал слова Давида, но они долетали до него сквозь вату — приглушённые, почти невесомые. Потому что всё его внимание было приковано к Руслану. К этому хищнику, который стоял у барной стойки и смотрел на него с такой откровенной, почти неприличной насмешкой. — …Ты сегодня работаешь в первой комнате, — повторил старший, но Данила уже не слушал. Он перевёл взгляд с Давида обратно на Руслана. Кашин почувствовал, как внутри закипает новая волна. Он сжал челюсть, и желваки заходили под кожей. В глазах застыло недовольство, которое он даже не пытался скрыть. Он смотрел на Руслана так, будто тот был не человеком, а омерзительным насекомым, которое хочется раздавить. Тушенцов, уловив этот взгляд, снова улыбнулся. И подмигнул. Медленно, смакуя, как будто это был их личный, интимный ритуал. Данила скривился. Его лицо исказила брезгливая гримаса — губы сжались в тонкую линию, нос сморщился, между бровей пролегла глубокая складка. Он выглядел так, будто его только что вырвало, причём в собственную душу. От этого жеста, от этого человека, от того факта, что он ничего не может противопоставить, кроме гримасы. Шатен только рассмеялся — коротко, беззвучно, одним движением плеч. Наслаждался. Впитывал эту злость, это беспомощное бешенство, как дорогой коньяк. — Кашин, — голос Давида выдернул его из оцепенения. — Ты меня слушаешь? Данила перевёл взгляд на брюнета. Тот смотрел строго, с предупреждением. — Что? — спросил парень, и голос его прозвучал глухо, с хрипотцой. — Никакой самодеятельности, понял? — Понял, — процедил Данила сквозь зубы. — Значит, пошли. Они поднялись на второй этаж. Первая комната — королевская ложа — встретила Данилу белыми диванами, чёрным стеклом и видом на сцену, который теперь казался ему насмешкой. Давид быстро объяснил, где что лежит, как подавать и какие напитки предпочитает шатен. — Теперь слушай главное, — сказал он. — Комната, в которой ты будешь стоять, — не бар. Это витрина. В ней проводят переговоры. Принёс, поставил и ушёл. Никаких эмоций, никаких вопросов, никаких взглядов в сторону. — А если они спросят что-то? — спросил младший, едва поспевая за широким шагом Давида. — Не отвечаешь, — отрезал брюнет и покинул комнату. Гости пришли через несколько минут. Руслан — первым, за ним двое в серых костюмах. Они сели на диваны и сразу заказали виски. Данила стоял у стены, скрестив руки за спиной, и чувствовал, как взгляды скользят по нему. Сначала — мельком, оценивающе, как скользят по новому креслу или картине. Потом — дольше, с интересом. Один из мужчин, лысый, с заплывшими жиром глазами, не отрываясь смотрел на Данилу, пока говорил о контракте. — Руслан, ты где такое золотце нашёл? — спросил он, кивнув в сторону Данилы. — Новенький, — ответил шатен, не глядя. — А сколько за него хочешь? — спросил он в лоб, усмехаясь. — Ты же не просто так таких красавчиков в форму наряжаешь. Кашин почувствовал, как кровь отлила от лица. Он сжал поднос так, что костяшки побелели. Внутри всё закипело — злость, отвращение и желание вцепиться в это жирное, сытое лицо. Но он молчал. Шатен медленно повернул голову к гостю. Его лицо не дрогнуло — всё та же лёгкая, ленивая улыбка. Но в глазах что-то изменилось. — Он не продаётся, — сказал кареглазый спокойно, почти ласково. — Он работает на меня. Отрабатывает долг. — Ну и что? — Лысый не сдавался. — Я хорошо заплачу. За одну ночь. Сотню? Двести? Назови цену. Он достал из внутреннего кармана пиджака тугую пачку и положил её на стол. Даже не посчитал. Просто — жест. Показуха. Деньги, которые не пахнут, но воняют. Младший смотрел на эту пачку, и его тошнило. Не от страха — от унижения. Его тело оценили. Назначили цену. Как тем девушкам на сцене. Руслан долго молчал. Смотрел на пачку, потом на гостя, потом — медленно, очень медленно — перевёл взгляд на Данилу. В этом взгляде не было ни вопроса, ни сомнения. Только холодная, спокойная уверенность. — Убери, — сказал он гостю. Голос его стал тише, но от этого только жёстче. — Он мой человек. — Ну и что? — повторил лысый, не убирая денег. — Можно поделиться. Я не жадный. Руслан усмехнулся — коротко, одними уголками губ. Отложил бокал, наклонился вперёд, и в его позе появилось что-то хищное и опасное. — Ты не понял, — сказал он. — Он мой. Не в том смысле, что я его продаю. А в том, что он под моей защитой. Тронешь его — тронешь меня. А меня трогать не советую. Повисла тишина. Лысый гость переглянулся со своим спутником, потом медленно убрал деньги обратно в карман. — Ладно, — сказал он, отводя взгляд. — Понял. Но если передумаешь, всегда знаешь, где меня найти. Он усмехнулся и подмигнул Даниле — маслянисто, грязно — и откинулся на спинку дивана, давая понять, что разговор окончен. Второй гость, молчаливый, всё это время не проронивший ни слова, только покрутил в пальцах зажигалку и спрятал её в карман. Руслан не ответил. Он просто взял бокал и сделал глоток — медленно, смакуя, глядя куда-то сквозь стол, сквозь гостей, сквозь красный свет, который просачивался в комнату через тонированное стекло. Данила стоял у стены, сжимая поднос, и чувствовал, как пальцы немеют от напряжения. Он не смотрел на шатена. Он смотрел в пол, на ковровую дорожку, на свои ботинки, на чёрные носки, которые виднелись между штаниной и лакированной кожей. Но каждую секунду он ждал — взгляда, слова, жеста. Чего угодно, что помогло бы хоть немного успокоиться. Разговор за столом потёк дальше. Говорили о поставках, о процентах, о каком-то человеке, который «слишком много знал». Данила не слушал. Он автоматически подливал виски и убирал пустые бокалы. Его тело работало само, отдельно от головы, которая всё ещё переваривала услышанное: «сотню, двести, назови цену». Его оценили. Как вещь. Как те пачки с белым порошком, которые он когда-то прятал в закладках. И слова Руслана о том что он: «Его человек». Данила не знал, что чувствовать. Злость — да, она кипела где-то под рёбрами, густая, как смола. Отвращение — к этому лысому гостю, к его деньгам, к его взгляду. Но ещё — странное, липкое, почти тёплое — от слов Руслана. «Он под моей защитой». Защитой от чего? От таких же, как он сам? От этого мира, где всё продаётся и покупается? Или просто от того, чтобы его не трогали чужие руки, потому что свои уже наметили добычу? Голубоглазый отогнал эту мысль. Слишком мерзкую. Слишком похожую на правду. И продолжил работу. Гости ушли через час. Лысый на прощание ещё раз оглядел Данилу — медленно, с ног до головы, но ничего не сказал. Только хмыкнул и похлопал кареглазого по плечу. Руслан не ответил на жест. Он стоял у окна, спиной к комнате, и смотрел на сцену. Когда дверь за гостями закрылась, тишина стала другой. Беззвучной, давящей, как перед грозой. — Кашин, — позвал старший, не оборачиваясь. — Подойди. Данила не двинулся. Стоял у стены, перебирая пальцы, и смотрел в затылок Руслана, на его тёмные волосы, на воротник рубашки, на то, как пиджак лежит на плечах — небрежно, но продуманно. Каждая складка, каждый жест — всё было рассчитано. Даже сейчас, когда они остались вдвоём. — Я сказал — подойди, — повторил шатен, и в голосе его появилась сталь. Данила сделал шаг. Потом другой. Остановился в трёх шагах от него, не ближе. Руслан медленно повернулся. Их разделял метр, не больше. Кареглазый смотрел сверху вниз — младший был ниже всего на пару сантиметров, но это всё равно добавляло ему унизительного ощущения маленькости и беспомощности. — Сильно испугался? — спросил парень, осматривая младшего, но не так, как это делал тот мужчина пару минут назад. — Нет, — ответил Данила, скрещивая руки, и это была правда. — А зря, — Тушенцов усмехнулся. — Такой, как он, мог не спрашивать. Мог просто взять. Данила промолчал. Он смотрел в глаза Руслану и ждал. Чего — не знал. Может, нового унижения. Может, удара. Может, ещё одного двусмысленного подмигивания. — Но теперь он знает, что ты — мой, — сказал парень, и в этом «мой» снова прозвучало то самое — липкое, чужое, властное. — Отвяжется. Если нет — скажешь мне, я решу вопрос уже по-другому. — Я сам разберусь, — ответил голубоглазый, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. Руслан поднял бровь. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, интерес и опасное веселье. — Самоуверенность — это хорошо, — сказал он. — Но в этом месте самоуверенность убивает. Он отвернулся, взял со стола бокал, допил виски одним глотком. Поставил на столик, поправил манжеты и направился к двери. — Работай, — бросил он на пороге, не оборачиваясь. — Если кто будет приставать, говори Давиду. И дверь тут же закрылась. Данила остался один в пустой комнате. Белые диваны, чёрный стеклянный стол, бар с подсветкой — всё это вдруг показалось ему декорацией, слишком дорогой и слишком фальшивой, как в театре, где актёры забыли текст, а зрители уже ушли. Он стоял посреди этой декорации, сжимая поднос, и чувствовал, как внутри медленно оседает злость, оставляя после себя липкое, тяжёлое опустошение. — Работай, — повторил он про себя слова Руслана. — А что ещё мне остаётся? Он вышел в коридор, отнёс грязные бокалы на кухню и взял новые. Вернулся в ложу, протёр столик, поправил салфетки. В голове опять всплыло: «Он мой». Эта фраза въелась под кожу, как заноза. Данила не мог понять, что в ней хуже — собственничество или странная, почти болезненная защита. Он чувствовал себя собакой, которую хозяин отгоняет от чужих ног, не потому, что любит, а потому, что не хочет делиться игрушкой. — Ненавижу, — прошептал он в пустоту. Но сам не понял, кого имел в виду — лысого гостя, Руслана или себя. Смена тянулась медленно. После ухода важных гостей в первую ложу заглядывали другие — просто выпить, просто посмотреть на сцену сверху, просто почувствовать себя теми, кто может позволить себе эту синеву и бархат. Данила работал как заведённый: принимал заказы, приносил напитки, убирал со столов. Сергей — официант из третьей ложи, с которым Давид познакомил Данилу, — пару раз заглядывал проверить, как дела. Кивал, не задавая лишних вопросов. И Кашин был благодарен ему за это молчание. Около двух часов ночи в четвёртую ложу завалилась шумная компания — трое мужчин и две женщины в слишком ярких платьях и слишком громких голосах. Они заказали шампанское, текилу и «что-нибудь повеселее». Данила принёс напитки, и один из мужчин — молодой, с наглым взглядом и золотой цепочкой на шее — схватил его за запястье. — Постой, — сказал он, пьяно улыбаясь. — Налей и себе. Выпьешь с нами. — Я на работе, — ответил Данила, аккуратно, но твёрдо высвобождая руку. — И что? — мужчина не убирал ладонь. — Твой хозяин не узнает. Данила тут же нажал на кнопку рации. Через десять секунд в комнату вошёл Давид. Не спеша, спокойно, как будто ничего не случилось. Посмотрел на гостя, на его руку и на самого Данилу. — Проблемы? — спросил брюнет, обращаясь к голубоглазому. — Гость просит выпить с ним, — ответил Данила, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я отказался. Давид перевёл взгляд на мужчину. Тот, почувствовав холод, убрал руку, откидываясь на спинку дивана. — Ладно, ладно, — пробормотал он. — Шучу. Не кипятись. — Он не шутит, — сказал Давид голосом, не терпящим возражений. — Попрошу не трогать персонал. Иначе придётся попросить вас покинуть заведение. Мужчина скривился, но промолчал. Парень кивнул Даниле, и они вышли в коридор. — Молодец, — сказал брюнет, когда дверь закрылась. — Быстро среагировал. — Он меня схватил, — Данила потёр запястье, на котором остались красные следы. — Зачем они это делают? — Потому что могут, — ответил он наконец. — Здесь многие думают, что деньги дают право на всё. На твоё время и на твоё тело. Они покупают то, что хотят, не смотря на ценник. А когда видят что-то, что нельзя купить, — им становится интересно. Голубоглазый промолчал, лишь сжал пальцы в кулаки, заставляя болью прогнать дрожь. На запястье остались красные следы — пять пальцев, чужой хват, чужое право. Отметины, которые к утру превратятся в синяки. Парень слабо кивнул и ушёл обратно в первую ложу, пытаясь игнорировать всё, что происходит в этом месте. К трём часам ночи в клубе стало тише. Поток гостей иссяк, музыка стала медленнее, красный свет — приглушённее. Сергей сказал Даниле, что тот может идти отдыхать — остальное он доделает сам. Кашин не спорил. Он устал так, как не уставал никогда в жизни, — не физически, а чем-то другим, более глубоким, высасывающим силы из самых потаённых уголков души. Он пошёл к себе. Попав в свою комнату, он закрыл дверь за собой и прислонился спиной к холодному дереву и просто постоял так с минуту, глядя в потолок. Потом разделся. Снял жилетку, рубашку, брюки и ботинки. Всё бросил на стул и направился в душ. Данила стоял под горячей водой, прижавшись лбом к холодной кафельной плитке, и смотрел, как вода стекает по телу, унося с собой пот, запах чужого табака и чужого алкоголя. Но не унося того, что въелось под кожу, — слов Руслана, взглядов гостей и липкой грязи этого места. Он выключил воду, вытерся полотенцем и натянул футболку на пару размеров больше, что ему купил Давид. Данила прошлёпал босыми ногами к дивану, плюхнулся на него и укутался в плед. Он закрыл глаза. Думать не хотелось. Чувствовать — тем более. Он хотел только одного — провалиться в ту чёрную дыру, где нет ни снов, ни кошмаров, ни Руслана. Просто — ничего. Тяжесть уже навалилась на веки, сознание начало плыть, когда дверь вдруг открылась. Данила вздрогнул, сел на диване, вглядываясь в темноту. Сначала он увидел только силуэт — высокий, шатающийся. Потом свет из коридора упал на лицо. Руслан. Пьяный. Или не только пьяный. Глаза его блестели — нездоровым, лихорадочным блеском, зрачки были расширены, дыхание — тяжёлым и рваным. Он был без пиджака, в одной расстёгнутой рубашке, воротник съехал набок, а волосы растрёпаны. — Ты… — Данила отшатнулся к стене, натягивая плед выше, пытаясь прикрыться. — Ты что здесь делаешь? Руслан не ответил. Он шагнул в комнату, неуклюже, будто пол под его ногами качался. Шатен прошёл мимо разбросанной формы и упал на край дивана — прямо рядом с Данилой, заставив того съёжиться. — Не подходи ко мне, — процедил младший, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, но в нём проскользнула тревога. — Ты слышишь, что я говорю? Кареглазый подвинулся ближе. Прямо по дивану, не вставая. Плед, которым Данила пытался прикрыться, оказался зажат между ними, и Руслан дёрнул его на себя, обнажая футболку и босые ноги Кашина. — Слышь, уёбок, только тронь меня — Данила попытался отодвинуться, но упёрся спиной в подлокотник. Дальше некуда. — Уходи, пока я Давида не позвал. — Давид уехал домой, — Руслан снова положил руку — уже выше, на бедро. — Не бойся, — пьяно прошептал шатен, и его рука легла на колено голубоглазого — тяжело, горячо, с явным, неприличным намёком. — Убери руку, — голос Данилы сел до хрипа. Он попытался сбросить чужую ладонь, но шатен держал крепко, не отпуская. — Ты больной, да? — Возможно, — усмехнулся старший, и в этой усмешке не было ни капли веселья — только тёмная, пьяная тоска. Он наклонился ближе, почти касаясь губами уха Данилы. — Ты должен мне много, — сказал кареглазый тихо, почти ласково. — Очень много. Проценты растут каждый день. Эту сумму ты не отработаешь даже за год. А я могу помочь. — Чем? — испуганно спросил Данила, сжав край футболки. — Чем, чем, — повторил он, растягивая слова, будто смакуя их. — Ты уже мальчик большой, должен понимать, о чём речь. Данила сглотнул. В горле пересохло, язык прилип к нёбу. Он хотел крикнуть, плюнуть в это красивое, пьяное лицо, но голос пропал. Остался только хрип — слабый, жалкий. — Ты в край охуел, — выдавил он. — Я тебе не проститутка. — Выцелил рыжеволосый, отталкивая парня от себя. — Думаешь, если у тебя бабло есть, так можно людей покупать? Он говорил громко, почти кричал, хотя внутри всё тряслось — от страха, от ненависти, от унижения, которое вгрызалось в кожу глубже любых синяков. Руслан слушал, не перебивая. Его пьяный взгляд блуждал по лицу Данилы, задерживаясь на дрожащих губах, на побелевших костяшках пальцев, на том, как ходит ходуном кадык. Он не злился — скорее, наблюдал, как смотрят на огонь, который разгорается всё сильнее. — А ты громкий, — сказал он наконец. — Надеюсь, в постели так же кричишь. Данила замер. Слова ударили посильнее пощёчины — грязные, пошлые, унизительные. В голове что-то щёлкнуло. Сорвалось. Плотину, которую он строил два дня — из страха, из подчинения, из отчаянной попытки сохранить себя, — прорвало. Рука взлетела сама. Пощёчина получилась звонкой. Ладонь встретилась со щекой Руслана с хлёстким, мокрым звуком — даже громче, чем тот выстрел в ангаре. Голова шатена дёрнулась в сторону, и на бледной коже мгновенно проступил красный след. Данила сам не понял, как это сделал. Стоял, тяжело дыша, с горящей ладонью, и смотрел на шатена. Внутри всё дрожало — не от страха, от бешенства, которое выплеснулось наружу и теперь требовало продолжения. — Я не продаюсь. Ни за деньги, ни за долг. Можешь себе шлюху снять, но ко мне даже не подходи, блять. Руслан медленно повернул голову. Коснулся пальцами горящей щеки, провёл по покрасневшей коже. В его глазах — расширенных, лихорадочных — мелькнуло удивление. А потом… усмешка. Пьяная, кривая, но в ней не было злости. Только странное, почти животное удовлетворение. — Лучше бы ртом по-другому работал, — прошипел Руслан, облизывая разбитую губу, — так от него хотя бы польза была. — Пошёл на… — Младший не успел договорить. Шатен шагнул вперёд — резко, трезво, совсем не по-пьяному. Схватил Данилу за затылок, вцепившись пальцами в мокрые волосы, и притянул к себе. Поцелуй получился грубым, почти злым. Губы врезались в губы, больно, с нажимом, разбивая в кровь уже прокушенную нижнюю губу Данилы. Младший дёрнулся, попытался оттолкнуть — но Руслан держал крепко, второй рукой обхватив поясницу, прижимая к себе, не давая вырваться. Пальцы вцепились в его рубашку, но не оттолкнуть — удержаться, потому что колени вдруг стали ватными, а в голове зашумело, будто он проваливался в ту самую чёрную воду Невы. Язык шатена ворвался в рот без приглашения — жадный, мокрый, настойчивый. Он обводил нёбо, касался зубов, сплетался с его языком, заставляя отвечать. Данила чувствовал привкус виски — терпкий, горьковатый, — и металлический привкус своей собственной крови из разбитой губы. Это было грязно. Слишком интимно для первого поцелуя и слишком развратно для того, что происходило между ними. Кашин хотел оттолкнуть, но тело не слушалось. Пальцы, которые ещё секунду назад впивались в ткань рубашки, вдруг расслабились и сами собой скользнули выше, к шее старшего, касаясь горячей, влажной от испарины кожи. Голубоглазый почувствовал, как тот выдохнул ему в рот — коротко, со стоном, — и прижал ещё крепче, вжимая спиной в стену. Поцелуй стал глубже. Руслан кусал его губы, тут же зализывая укусы языком. Он целовал так, будто хотел забрать себе всё — дыхание, слюну, стоны, которые Данила не мог сдерживать. От стыда, от злости, от того, что внутри разгоралось что-то горячее, липкое, постыдное. Низ живота скрутило тугим узлом, и рыжеволосый понял — его тело откликается. Предательски, позорно, но откликается. Рука Руслана скользнула с поясницы ниже, сжала ягодицу сквозь тонкую ткань футболки. Данила дёрнулся и застонал в поцелуй — не то от возмущения, не то от неожиданного удовольствия. — Послушный мальчик, — шёпотом вымолвил шатен прямо в губы младшего и снова вцепился руками в бедро, притягивая ближе. И в этот момент Данила почувствовал его возбуждение — чужое, твёрдое, упирающееся в его живот. Это отрезвило. Он упёрся ладонями в грудь Руслана, оттолкнул из последних сил. Тот нехотя отстранился, тяжело дыша. Губы блестели, на подбородке размазалась кровь — его кровь, Данилы. В расширенных зрачках плясало бешенство, желание и голод. — Ты что творишь, мудак, — крикнул голубоглазый, и голос его сорвался на фальцет. — Кашин, сам подумай, сколько тебе нужно работать, чтобы погасить хотя бы проценты, — кинул он, вытирая подбородок тыльной стороной ладони. — Я просто предлагаю тебе более быстрый и простой вариант. Ты до сих пор живой только потому, что я так решил. Помнишь об этом? Ты должен быть благодарен мне за всё моё великодушие к тебе. — Помню, — прошептал он, и в этом шёпоте не было ни капли благодарности. — И что с того? Мне теперь на колени встать и спасибо сказать? — Не надо на колени, — усмехнулся Руслан, делая шаг вперёд. — Достаточно просто немного поработать ртом. И проценты за этот месяц я спишу. Или даже за два. Сам знаешь, я умею ценить качество. Данила почувствовал, как внутри что-то ломается. Не с треском, не с грохотом — тихо, как лёд на замёрзшей луже под ногой. Сначала маленькая трещина, потом ещё одна, а потом вся поверхность покрылась паутиной и провалилась в чёрную, ледяную воду. Голубоглазый дёрнул плечом и почувствовал, как глаза предательски защипало. Он зажмурился, пытаясь сдержать влагу, но слеза всё равно выкатилась — одна, горячая, обжигающая щеку. Потом вторая. А потом он уже не мог дышать, глотал воздух ртом, а слёзы лились сами, без спроса, выдавая всю ту боль, которую он копил в себе дни, недели и месяцы. — Не хочу, — прошептал он, всхлипывая. — Уйди, пожалуйста… Шатен замер. Он смотрел на Данилу, на его дрожащие плечи, на мокрые дорожки на щеках, на то, как он пытается спрятать лицо, но не может — руки не слушаются. В глазах шатена мелькнуло что-то — сначала растерянность, потом настоящий и неподдельный испуг. — Ты… — он запнулся, не зная, что сказать. — Кашин, ты чего? Он протянул руку, коснулся мокрой щеки. Голубоглазый дёрнулся, но не оттолкнул. Стоял, шмыгая носом, и чувствовал, как размазывается по лицу собственный стыд. — Я не хочу, — выдохнул он. — Я не хочу так. Я не хочу ни за деньги, ни за долг. Я просто… я просто хочу, чтобы это всё закончилось. Руслан молчал. Смотрел на свои пальцы, которые коснулись солёной влаги, потом на Данилу. Лицо его было бледным, растерянным, почти виноватым. — Прости, — сказал он тихо, почти неуверенно. — Я… я не хотел тебя до слёз доводить. Он шагнул ближе, осторожно, как к раненому зверю, и обнял Данилу. Не собственнически, не по-хозяйски — а просто обнял, прижимая к себе, уткнувшись носом в его рыжие волосы. Данила замер, не зная, что делать. Внутри всё дрожало, слёзы продолжали течь, но он не оттолкнул. Потому что в этом объятии не было ни грязи, ни пошлости — только странная, почти отчаянная нежность. — Всё будет хорошо, — прошептал Руслан ему в макушку. — Забудь, что я сказал. Рыжеволосый всхлипнул в его плечо, вцепляясь пальцами в рубашку. Он не знал, сколько прошло времени — минута, час. Но когда слёзы наконец закончились, он отстранился, вытер лицо тыльной стороной ладони и не посмотрел на Руслана. — Уходи, — сказал он, и в голосе его не было ни злости, ни страха — только пустота. — Просто уходи. Руслан не двинулся с места. Стоял, опустив руки, и смотрел на Данилу — на его мокрые ресницы, на покрасневшие щёки, на безразличное, усталое лицо. В расширенных зрачках плясало что-то чужое — не пьяный угар, не хищный голод, а растерянность. Настоящая, непривычная растерянность человека, который не привык слышать отказ, но только что услышал что-то похуже — безразличие. — Дань… — начал он, и голос его дрогнул. — Не надо, — перебил младший, отворачиваясь к окну. — Не надо меня жалеть. Ты получил, что хотел? Поцеловал? Унизил? Теперь иди. Шатен замер. Он смотрел на его руки, на дрожащие пальцы, на то, как Данила защищается, даже не надеясь на победу. И вдруг понял — он перешёл черту. Ту самую, которую обещал себе не переходить. Сломал не тело, а душу. — Если в тебе осталась хоть капля человеческого, то уйди, — повторил Данила, и голос его был тихим, почти мёртвым. Руслан сжал челюсть. Кадык дёрнулся, выдавая напряжение. Хотел что-то сказать — может, ещё одно «прости», может, очередное «я не хотел». Но слова застряли в горле, потому что любые слова сейчас были бы ложью. Он хотел. Он хотел всего этого с первой минуты, как увидел Данилу в этом клубе. И сейчас, пьяный, грязный, униженный собственной слабостью, он не имел права на оправдания. Он развернулся. Шагнул к двери и вышел из комнаты, оставляя парня одного. Младший стоял у окна, пока шаги в коридоре не стихли. Потом медленно сполз на пол, прислонился спиной к стене, обхватил колени руками. Слёз больше не было — только пустота. Та самая, которую он боялся больше всего. Пустота, в которой не было ни боли, ни страха, ни надежды. Только холодный, липкий пепел там, где ещё недавно тлело что-то живое.