Gilded Cage

Кареглазый вышел из машины, не глядя на водителя, поправил манжет рубашки под пиджаком и неторопливо направился к входу. Сшитый на заказ у портного, который обшивал ещё Александра костюм сидел безупречно. В нём он провёл сегодня три встречи, подписал два контракта и отказал одному человеку в просьбе, которая могла бы сохранить тому жизнь. Обычный вторник. Руслан давно заметил, что перестал чувствовать вес таких решений, они стали просто пунктами в ежедневнике, между «позвонить юристу» и «полить Данин сорняк», потому что последнии четыре дня, тот только и делал что спал. Спал, просыпался, чтобы выпить бульон, который шатен молча ставил перед ним на тумбочку, бурчал что-то неразборчивое и снова проваливался в тяжёлый, восстанавливающий сон. Его организм, измученный подвалом, побоями и холодом брал своё – требовал покоя, тепла и тишины. И Тушенцов, который никогда не умел ухаживать, вдруг обнаружил, что делает это очень слишком трепетно и аккуратно. Но этот дурацкий цветок. Руслан был не то что недоволен тем, что вообще прикасается к этому цветку – его коробило каждый раз, когда он оказывался рядом с подоконником. Почему такой человек как Тушенцов Руслан Сергеевич должен стоять с лейкой в руке, как какой-то садовод-любитель, и проверял пальцем влажность земли в горшке? Но когда шатен смотрел на спящего Даню, который даже в беспамятстве умудрялся влиять на его жизнь, он понимал: это уже не про цветок. Цветок – это просто предлог. Ему не нравилось, что он вообще к нему прикасается, потому что это означало признать очевидное – он готов делать то, о чём его просят и заботиться о том, что дорого Даниле, просто потому что младшему это дорого. И от этого осознания хотелось цокнуть языком, отставить лейку и больше никогда не подходить к этому подоконнику. Но он знал, что завтра снова будет стоять с лейкой в руке, потому что голубоглазый проснётся, бросит взгляд на цветок и спросит: «Ты его поливал?» И Руслан, скрепя сердце, ответит: «Да». Потому что проще полить, чем спорить. И потому что когда Даня смотрит на него вот так – ещё сонный, но уже готовый возмущаться, внутри что-то странно теплеет, и это, пожалуй, бесит его больше всего. Шатен толкнул тяжёлую металлическую дверь и вошёл внутрь. Звук ударов он услышал раньше, чем увидел их источник. Кто-то захрипел, сплюнул, кажется, попытался что-то сказать, но новый удар оборвал фразу на полуслове. Эхо разносило эти звуки по пустому помещению, множило их, делало почти неразличимыми, жутковатый хор из одного голоса. Руслан даже не замедлил шаг. Он прошёл через тёмный коридор, мимо покорёженных стеллажей и какой-то старой техники, и вышел в основной зал. Одинокая лампа на шнуре качалась под сквозняком, и тени метались по стенам, как пьяные. В этом дёрганом, неверном свете всё выглядело грязнее и страшнее, чем было на самом деле. Хотя, положа руку на сердце, куда уж грязнее. Давида он увидел сразу. Тот стоял спиной ко входу без пиджака и с  закатанными до локтей рукавами над скрюченным телом и размеренно вбивал в него ботинок. Двое из его людей держались чуть поодаль, не вмешиваясь, а на полу, свернувшись в позу эмбриона, мокро дышал Вячеслав, вернее, то, что от него осталось после пятнадцати минут плотного общения с брюнетом.  Парень выпрямился, повёл затёкшими плечами и отвёл ногу для очередного удара, но заметил странное движение тени сзади себя. Он обернулся, и весь его грозного образ вышибалы, палача, который минуту назад деловито ломал рёбра, треснул и осыпался.  — О! — протянул брюнет, и в голосе не было ни тени смущения за только что прерванное занятие. — Ну наконец-то. Он отшвырнул Славу, тот откатился к стене и затих там тряпичным кулём, быстро вытер ладони о брюки, оставив на ткани тёмные разводы, и в три широких шага пересёк зал. Руслан отметил, что Давид слегка прихрамывает на левую ногу, видимо, переусердствовал с ударами. Но лицо друга этого не выдавало.  — А это ты куда такой красивый? — Ехидно кинул Давид притягивая друга  для короткое мужское объятие, плечом к плечу.  — Пока не могу сказать, — улыбчиво буркнул кареглазый. — Ты чего хромаешь? Перетрудился? — А, ерунда, — отмахнулся парень. — Этот уёбок дёрнулся не вовремя. Ничего, я ему потом добавлю за неудобства. Шатен перевёл взгляд на лежащего. Слава наконец-то поднял голову, мутные, заплывшие глаза долго фокусировались и узнавали и через несколько секунд его губы дрогнули в гадкой ухмылке. Он хотел что-то сказать, но смог лишь выкашлять сгусток крови на цементный пол. — А-а... Руслан Сергеевич... — просипел парень, щурясь сквозь щёлочки век. — Соизволили лично... А я уж думал, будете прятаться за спинами своих цепных... Давид напрягся и дёрнулся было обратно, но кареглазый остановил его лёгким, почти незаметным движением ладони. Пусть говорит – пока может. Слава расценил это как поощрение. Разбитые губы растянулись в ухмылке, и это стоило ему новой капли крови, скатившейся по подбородку. Он медленно, опираясь на дрожащие руки, попытался сесть. Получилось не сразу – тело плохо слушалось, рёбра, кажется, были сломаны, но он справился. Привалился спиной к грязной стене и поднял на шатена мутный, заплывший взгляд. — А я тут как раз вспоминал твою сучку, — протянул он, и голос его, хоть и сиплый, был полон той особой, омерзительной интонации, от которой у Руслана всегда сводило челюсти. — Знаешь он так жалобно просил: «Пожалуйста, не надо», что я даже сейчас могу кончить лишь от одного воспоминания. Один из парней у стены тихо выругался, то ли от нервов, то ли от отвращения, но шатен лишь усмехнулся.  — Жаль, конечно, что ты нам помешал. — Слишком мерзко протянул парень.  — Что? — Одно слово лишённое всякой интонации, но именно это отсутствие и было самым страшным.  Слава, кажется, тоже это почувствовал. Его ухмылка на секунду дрогнула, но он не отступил. То ли дурак, то ли слишком привык к тому, что Руслан всегда держит лицо и не опускается до личного. Он не знал, да и в принципе никто из них, кроме Давида не знал, что Даня давно перестал быть для шатена просто должником. Что за последние месяцы границы стёрлись и этот рыжий пацан, спящий сейчас дома под горой одеял, был единственным человеком, ради которого кареглазый был готов нарушить любые правила. Даже свои собственные. — Я говорю, — парень попытался подняться, опираясь о стену, но ноги держали плохо, и он снова рухнул на бетон, — что твой должник оказался на удивление гибким. Жаль, не успел проверить до конца, но если хочешь, могу рассказать в подробностях, что именно я... Он не успел договорить потому что кареглазый пересёк расстояние между ними, опустился на корточки и посмотрел ему прямо в глаза, мягко улыбаясь. — Я долго думал, что мне с тобой делать, — перебил его Руслан всё тем же спокойным, почти задумчивым тоном. — Давид с Максом предлагали закопать тебя живьём или отрезать член и сдать старейшинам. Но я всё не мог решить. — Шатен оскалился, наклоняясь к чужому уху. — Слишком скучно. Да и убивать тебя было нерационально. Ты мог бы дать показания, сдать остальных, и тогда твоя шкура имела бы хоть какую-то цену. Я, знаешь ли, привык извлекать пользу из всего, даже из такого дерьма, как ты. Тушенцов выпрямился, поправил манжеты рубашки, одёрнул пиджак и плюнул прямо под ноги темноволосого.  — Ты должен быть благодарен одному человеку, что ты ещё не сдох. Слава лишь вопросительно глянул на шатена и молчал. То ли не хотел говорить, то ли просто не понимал, о ком речь. Он лежал на грязном бетоне, скрюченный, разбитый, и тяжело дышал разбитым носом. Обычный человек на его месте уже молил бы о пощаде или хотя бы о скорой смерти. Но эта тварь была не обычной – она была глупой. И эта глупость, помноженная на звериное, тупое непонимание того, кто именно спас ему жизнь, делала его почти жалким. Руслан развернулся и пошёл к выходу. За спиной что-то хрипел Слава, Давид отдавал приказы своим парням, лампа всё так же качалась под сквозняком, отбрасывая на стены рваные, дёрганые тени. Но кареглазый уже не слышал и не видел этого. Он шёл к машине и думал о Воробушке. Только благодаря этому рыжему, избитому, едва стоящему на ногах пацану, который сейчас мирно спал дома, этот кусок грязи на полу имел шанс встретить завтрашний день. Потому что был на свете человек, который после всего пережитого не стать частью этого бесконечного, кровавого круга. Руслан не понимал, как Даня это делает. Он вообще многого не понимал в последнее время. Вся его жизнь – шесть лет в этом мире и на вершине пищевой цепочки – научила его простым и ясным правилам. Удар должен быть возвращён, долг должен быть оплачен, а предательство должно быть наказано. Это держало мир в равновесии. А теперь появляется человек, который одной фразой перечёркивает всё это. Который выбирается из этого ада и вместо того, чтобы требовать возмездия, говорит: «Я не хочу становиться таким, как они». Как это вообще возможно? Откуда в человеке берётся столько внутренней тишины, чтобы после всего пережитого не захотеть рвать зубами глотку обидчику? Руслан пытался представить себя на месте Дани – и не мог. Если бы с ним сделали то, что Слава сделал с Даней, он бы не остановился. Он бы убил его так, чтобы каждую секунду, пока жизнь уходит из чужого тела, этот человек помнил, за что он платит. Да, даже, когда он стоял над скрюченным, окровавленным телом, он уже мысленно, во всех деталях и анатомических подробностях, представлял, как убивает этого человека.  А Даня... Даня просто отказался. И кареглазый не мог решить, что его поражает больше: сам этот отказ или то, с какой простотой он был произнесён. Как будто не существовало целой системы, которая столетиями держалась на том, что кровь смывают только кровью. Тушенцов подумал о том, что, возможно, именно это и отличает Кашина от всех остальных – эта непонятная, почти пугающая способность оставаться человеком там, где любой другой давно превратился бы в зверя.  Шатен уже взялся за ручку двери, собираясь выйти на улицу, когда за спиной раздались быстрые, тяжёлые шаги. — Руслан! — Давид догнал его у самого выхода. Запыхался, хотя пробежал всего несколько метров. — Так и что нам с этой мразью делать? Он там кровью истекает. Если не решим сейчас – поздно будет. — Мне всё равно. — В смысле «всё равно»? Ты только что... — А теперь мне всё равно, — перебил кареглазый. — Отдайте его крестам. Давид присвистнул, провёл ладонью по затылку и на его лице медленно, как солнце из-за туч, проступило весёлое понимание.  — Ну ты даёшь, — выдохнул брюнет. — А я уж думал, ты его сам прикончишь. — Нет, — оборвал его шатен. — Я пообещал кое-кому не трогать его. На секунду повисла тишина, ровно настолько, чтобы Давид успел сообразить, о ком идёт речь. А когда сообразил, его физиономия расцвела окончательно. — Аа-а, — протянул брюнет, и в этом «а» было больше смысла, чем в иной речи. — Слушай, Руслан Сергеич, — он почти промурлыкал это, — а можно вопрос? Чисто из профессионального любопытства. Тот факт, что ты вдруг начинаешь давать обещания какому-то рыжему мальчишке и реально их держишь... Это, новая стратегия? Или ты просто решил окончательно поседеть к тридцати? — Что ты несёшь? — недовольно прошипел Руслан, отворачиваясь. — Мне всё больше начинает нравиться твой Воробушек. — Брюнет ехидно ухмыльнулся, явно наслаждаясь моментом. — Не смотря на твою отвратительную натуру он смог надеть на тебя поводок. — Ты закончил? — холодно спросил кареглазый. Руслан резко развернулся и окинул друга тяжёлым взглядом. Таким, от которого у других испарялось желание шутить. Но Давид был не «другие». Он был единственным человеком, который мог позволить себе этот тон и это нахальное выражение лица. — Почти, — не сдавался Давид. — Просто хочу заметить, что ты, кажется, первый раз в жизни дал кому-то право голоса. И знаешь, тебе это очень даже идёт. Ты даже выглядишь чуть менее страшным.  — Я могу сделать так, чтобы ты выглядел страшнее, — пообещал парень. — Хочешь пару синяков в комплект к тем, что уже есть? — Всё-всё, молчу! — Брюнет рассмеялся и примирительно поднял руки, но ухмылка никуда не делась. — Иди уже, а мы тут сами разберёмся, упакуем это дерьмо и передадим крестам с наилучшими пожеланиями. Может, даже с красной ленточкой – как подарок. — Без ленточки, — сухо бросил Тушенцов. — Просто передай им, что это жест доброй воли. И что я жду ответного жеста, когда придёт время. — Будет сделано. Руслан кивнул и толкнул дверь. Холодный воздух рванулся внутрь, неся с собой запах бензина и приближающейся зимы. Он сделал шаг наружу, но остановился на пороге и бросил последний взгляд на скрюченное тело у стены. Слава больше не ухмылялся. Его заплывший глаз остекленел, и в нём медленно разгоралось что-то похожее на осознание, что только что его судьба была решена – и решена не в его пользу. Дверь захлопнулась с глухим металлическим лязгом, отрезая запах крови и хриплое дыхание избитого человека. Руслан пересёк потрескавшийся асфальт, сел в машину и захлопнул дверцу. Водитель, знавший его привычки, молча завёл двигатель и выехал со стоянки. Шатен откинулся на подголовник, прикрыл глаза и позволил себе несколько секунд просто ни о чём не думать. Не получилось. Перед внутренним взором снова всплыло лицо Дани – закутанное в полотенце, с мокрыми волосами, с синяками на скулах, а потом он вспомнил, что обещал ему. Руслан вытащил телефон и набрал номер. Гудки шли долго. Света никогда не отвечала сразу, потому что считала ниже своего достоинства бросаться к телефону, как школьница. Она была старой закалки, из тех людей, что помнили ещё Александра, и позволяла себе то, чего не позволял больше никто. — Алло, — раздался наконец в трубке сухой, почти резкий женский голос. — Света, это я. — Знаю, — коротко ответила женщина. — У меня определитель номера работает. Что хотел? Руслан чуть усмехнулся. Света не менялась. Сколько он её помнил, а помнил он её всю свою сознательную жизнь, она разговаривала с ним так, будто он всё ещё был тем пятнадцатилетним мальчишкой, который игрался с оружием в её присутствии и получил выговор за неосторожность. Никакого пиетета перед «главой», никакого страха. Только сухая, деловитая забота, замаскированная под ворчливость. — Как там Евгений? — спросил он без предисловий. — Ты же сейчас на нейтральной территории, присматриваешь за ним? — Присматриваю, — подтвердила тёмноволосая. — Но говорю сразу Тушенцов если ты хочешь заявиться и застрелить его прямо тут, то имей в виду, что я тебя не пущу, мои правила распространяются даже на тебя. — Я не собираюсь его убивать, Свет. — Ох, — в голосе женщины послышалось что-то среднее между удивлением и недоверием. — Руслан, ты извини, но ты не тот человек который будет интересоваться чужим состояние. — Ну, знаешь, — протянул кареглазый, и в его голосе появилась та самая, едва уловимая нотка, которую Света слишком хорошо знала, — говорят, с возрастом люди меняются. Может, и я дожил до того момента, когда начал интересоваться чужим состоянием. Бывает же такое? — С тобой? — темноволосая фыркнула. — Не смеши меня, Тушенцов, ты не меняешься, а адаптируешься, это разные вещи. — Ну, значит, адаптировался до такой степени, что теперь спрашиваю, как там Евгений. — Ага, — сухо отозвалась она, — или просто хочешь знать, не сдох ли он раньше времени, чтобы не лишать тебя удовольствия сделать это лично. Что, кстати, было бы куда больше похоже на того Тушенцова, которого я знаю. Руслан усмехнулся одними уголками губ. — Светочка, ты меня раскусила. Я просто боюсь, что он умрёт от скуки раньше, чем я до него доберусь. А я, знаешь ли, не люблю, когда мои планы срываются из-за чужой невыносливости. — Вот это уже теплее, — хмыкнула она. — Узнаю старого доброго Руслана. — Ну вот видишь. А ты переживала, что я изменился. — Ехидно вымолвил шатен. — Ладно, Свет, я заеду завтра утром, без оружия! Ещё поговорим. — Я тебе почти верю, — ответила женщина. — Но на всякий случай всё равно обыщу на входе. Ничего личного — правила. — Свет, вот скажи мне честно, — протянул кареглазый, откидываясь на подголовник, — ты каждый раз обещаешь меня обыскать. Это профессиональная паранойя или ты просто пользуешься служебным положением, чтобы меня полапать? В трубке повисла короткая, но красноречивая пауза, именно такая, какая бывает, когда человек на том конце провода закатывает глаза к потолку и мысленно считает до трёх. — Тушенцов, — наконец произнесла женщина ледяным тоном, — я, конечно, польщена твоим вниманием к моей персоне, но давай будем реалистами. Если тебя и может кто-то удовлетворительно полапать, то это явно не я. У меня, знаешь ли, не та... специализация. Руслан чуть приподнял бровь, но промолчал, ожидая продолжения. И оно не заставило себя ждать. — В конце концов, — продолжила темноволосая всё тем же сухим, почти канцелярским тоном, — мои руки – это руки женщины. А ты предпочитаешь несколько иной... хват, так что давай оставим эти игривые намёки для того, кому они действительно могут быть интересны. Тушенцов недовольно цокнул языком. — Знаешь, Свет, — протянул он, глядя в потолок салона, — твоя способность превращать любой разговор в сеанс психоанализа меня когда-нибудь доведёт. Тебе не говорили, что ты иногда бываешь слишком проницательной? Для твоего же блага, между прочим. — Говорили, — не смутилась она. — Обычно те, кому есть что скрывать. Ты, например, сейчас. Руслан открыл рот... и закрыл. Пальцы свободной руки сами собой сжались в кулак на колене. Он хотел сказать что-то едкое – про то, что Света забывается, про то, что её дело – нейтралитет и Евгений, а не его личная жизнь. Но слова застряли где-то в горле.  — Ладно, — выдавил кареглазый. — Это всё не телефонный разговор. Завтра буду. Парень сбросил звонок раньше, чем Светлана успела ответить и уставился в окно. Машина плыла по вечернему городу, фонари размазывались в жёлтые полосы, колёса мягко шуршали по асфальту, а Руслан сидел, откинувшись на подголовник, и смотрел в одну точку где-то за окном, хотя на самом деле не видел ничего – ни улиц, ни машин, ни огней. Перед глазами стояло другое. Он думал о Дане. Не впервые за день и даже не в сотый раз. Младший занимал его мысли с того самого момента, как шатен вышел из дома утром, оставив его спящим в кровати. Маленький, закутанный в одеяла, с рыжими волосами, разбросанными по подушке. Он лежал, свернувшись в клубок, как зверёк, который наконец нашёл тепло.  И вот сейчас, глядя на эти дурацкие фонари, кареглазый вдруг поймал себя на мысли, которая ещё пару месяцев назад показалась бы ему дикой. А сейчас – ничего. Нормальная мысль. Даже, можно сказать, приятная. Он бы сейчас не отказался завалиться в кровать и зарыться носом в рыжие волосы, которые после ванны пахнут чем-то домашним, прижать к себе это вечно недовольное, колючее, но такое тёплое недоразумение и просто вырубиться. Часов на десять, а то и на двенадцать. Да кому он врёт – он был бы счастлив. Руслан хмыкнул своим мыслям. Докатился. А ведь ещё полгода назад он бы тому, кто предположил такое, челюсть свернул, а теперь – свернул бы разве что из вредности, для поддержания репутации. Но по факту – да, было бы неплохо.

***

Лифт поднял кареглазого на нужный этаж почти беззвучно. Ключ мягко провернулся в замке – Руслан специально смазал механизм месяц назад, когда понял, что иногда возвращается позже, чем хотелось бы, и не хочет будить Даню. Он разулся, стараясь не шуметь, повесил пальто на крючок и прошёл в гостиную, стягивая пиджак. Шатен переоделся в домашнее – старую футболку и мягкие штаны, которые младший однажды обозвал «позорными трениками», но сам же в них потом и сидел, когда его собственная одежда оказалась в стирке. Голова продолжала гудеть. Руслан потёр переносицу, поморщился и направился в спальню. Мысль о завтрашнем разговоре с Евгением сидела где-то на периферии сознания, как незакрытая вкладка в браузере – не мешала, но постоянно напоминала о себе. Он понимал, что к этому разговору надо быть готовым. Не просто формально явиться на нейтральную территорию, а действительно поговорить по-человечески, как просил Даня. А для этого нужно было хоть немного поспать. Хотя бы пару часов, чтобы хватило терпения не сорваться и не наговорить того, о чём потом пожалеешь. Он рассчитывал на тишину. На то, что Даня, как обычно, спит, свернувшись в клубок, и можно будет просто лечь рядом, закрыть глаза и отключиться до вечера. Или хотя бы до часов пяти. Но когда он заглянул в спальню, Даня не спал. Он сидел в кровати, подтянув колени к груди, закутанный в одеяло, и смотрел в телефон. Экран высвечивал его лицо снизу, делая черты резкими, почти чужими. Время было – далеко за полночь, но ему, судя по всему, было плевать. Пальцы лениво скользили по экрану, листая какую-то ерунду, которой убивают время, когда не спится. — Ты чего не спишь? — спросил старший, останавливаясь в дверях. — Уже сколько времени. Голубоглазый дёрнул плечом, не поднимая головы. — Не хочу. Ты мне не мать, чтобы комендантский час устанавливать. Голос у него был бодрее, чем все последние дни. И сидел он уже не так, как раньше. Руслан заметил это ещё утром, когда менял повязку на его запястьях: синяки на рёбрах начали желтеть по краям, ссадины подсохли, кожа перестала быть воспалённо-горячей на ощупь. Каждый вечер он методично, молча обрабатывал Данины раны и это давало результат. Медленно, но верно младший возвращался в форму. Уже не лежал пластом и не просыпался от каждого шороха, уже ворчал и огрызался почти как раньше. — Ясно, — коротко ответил старший и, недолго думая, стянул с себя футболку. — Ты что делаешь? — Даня наконец поднял глаза от телефона и уставился на него с подозрением. — Спать собираюсь. Он откинул край одеяла и сел на кровать. Пружины скрипнули под его весом. Кашин тут же подпрыгнул, как ужаленный, прижимая одеяло к груди и глядя на него круглыми, возмущёнными глазами. — Если ты думаешь, что раз ты мне пару раз бинтики перевязал, то теперь можно в мою кровать заваливаться, как к себе домой? То ты ошибаешься! — Прошипел рыжеволосый, выбираясь из одеяла. Он начал подниматься, но уйти не успел. Руслан перехватил его поперёк талии и одним слитным движением утянул обратно. Данила не успел даже охнуть –только воздух вырвался из лёгких коротким, сдавленным выдохом, когда спина впечаталась в горячую, обнажённую грудь, чужие руки сомкнулись, а горячее дыхание обожгло кожу за ухом. — Блядь! — начал младший, дёргаясь, но шатен только сильнее прижал его к себе, раздвинув колени так, что парень оказался между его ног и прижатым спиной к чужой груди. — Тише, — выдохнул Руслан ему в макушку.  — Уёбок, ты где перевозбудиться успел? — возмутился Данила, пытаясь вырваться, но каждое движение только сильнее вжимало его задницу в пах Руслана, и он замер, чувствуя, как краска заливает щёки и шею. Тушенцов не ответил, вместо этого он и сунул руки под футболку – сначала просто так, из хулиганства. Одна ладонь легла на живот, вторая скользнула выше, к рёбрам, туда, где синяки уже почти сошли. Он не планировал ничего такого – просто хотел подразнить, пощекотать, может, заставить младшего взвизгнуть от неожиданности и выдать какую-нибудь особо забористую ругань. Но когда его пальцы случайно задели сосок, из Даниного горла вырвался тихий стон. И этот звук прострелил Руслана от затылка до паха быстрее, чем любое прикосновение. Данила сам не ожидал от себя такого. Этот какой-то совершенно чужой звук вырвался из него раньше, чем он успел его остановить, и повис в воздухе, как приговор. На секунду он замер, не веря, что это вообще произошло. А потом внутри вспыхнуло что то жгучее, стыдное и злое. — Убери руки! — рявкнул он, дёргаясь изо всех сил. Но шатен не убрал, напротив – его ладони только крепче вжались в тело, пальцы разошлись шире, захватывая больше кожи. И вторая рука поднялась вверх, присоединяясь к первой, теперь обе ладони накрыли грудь, и большие пальцы медленно, почти лениво заскользили по соскам. Даня открыл рот, чтобы снова возразить, но именно в этот момент чужие пальцы сжали соски и вместо слов из горла вырвался ещё один стон. Более громкий. Такой, от которого у него самого кровь прилила к щекам и он тут же зажал себе рот ладонью. Руслан за его спиной тихо, почти неслышно хмыкнул. — Нравиться? — негромко произнёс кареглазый ему в ухо.  Младший замотал головой, сильнее вжимая ладонь в губы. Его тело дрожало, выгибалось навстречу прикосновениям, и он не понимал – почему. Почему это так приятно? Почему от каждого движения чужих пальцев по груди внутри всё сжимается и плавится? Почему ему хочется, чтобы Руслан не останавливался, хотя он должен был бы орать, вырываться и бить локтями? Почему всё, чему его учили – что мужчине не может нравиться такое, что его не должны трогать так, что это стыдно, унизительно, неправильно, почему всё это рассыпается в пыль, когда чужие пальцы сжимают грудь и по телу разливается жидкий огонь? И вдруг всё прекратилось. Ладони исчезли с его груди, горячее дыхание отстранилось от уха, и между ними повисла тишина, наполненная только их сбитым дыханием. — Я обещал тебе, что не трону без твоего желания, — произнёс шатен ровно, и его голос прозвучал неожиданно серьёзно. — Если тебе это не нравится – я прекращу, только скажи об этом.  Данила замер. Его спина всё ещё была прижата к горячей груди Руслана, его тело всё ещё дрожало, а соски, оставшиеся без прикосновений, вдруг зазудели так сильно, что захотелось прикоснуться к ним самому, чтобы унять это странное, тянущее чувство. — Так что? — тихо спросил старший. — Мне остановиться? Это был тот самый момент, когда нужно было сказать «да». Это было то, чего Даня хотел – или должен был хотеть. Но слова застряли в горле. Он открыл рот, но из него не вырвалось ни звука. Руслан ждал и не торопил, просто держал его – всё так же крепко и ждал. И это ожидание было, пожалуй, самым мучительным из всего, что происходило сегодня. Потому что Даня понимал: он действительно остановится, если он скажет «нет». Просто уберёт руки и ляжет спать. И это осознание – что ему дают выбор, что его слышат, что его границы важнее чужого желания – вдруг сломало что-то внутри. Что-то, что он так старательно строил все эти месяцы треснуло и осыпалось, оставив его –уязвимого и напуганного в руках человека, которому он когда-то поклялся не доверять. Он медленно убрал ладонь от лица, как будто преодолевая сопротивление воздуха. Пальцы дрожали. Губы пересохли. А потом, вместо того чтобы оттолкнуться, вместо того чтобы вырваться и уйти, он вдруг почувствовал, как его собственное тело делает то, чего он не планировал. Поясница сама собой прогнулась, и бёдра плотнее вжалась в пах шатена, так, что сквозь ткань домашних штанов он почувствовал чужое возбуждение. Руслан выдохнул – длинно, с присвистом, будто всё это время держал воздух в лёгких. — Это «да»? Данила не ответил, просто зажмурился, убрал ладонь от лица и вцепился пальцами в одеяло, потому что сил спорить больше не было. Он сам только что дал зелёный свет. И Тушенцов сорвался. Никаких больше медленных, дразнящих движений. Никаких игр и полутонов. Он ждал достаточно – с самого первого дня их знакомства, и теперь, когда разрешение было получено, его прорвало. Он дёрнул футболку Данилы вверх так резко, что ткань затрещала, и отшвырнул её куда-то в сторону, даже не глядя, куда она упала. Пальцы тут же вернулись на грудь и на этот раз он не просто мял соски, он выкручивал их, тянул, перекатывал между пальцами, пока младший не выгнулся дугой и не застонал в голос. — Громче, — выдохнул Руслан ему в шею, и это прозвучало как приказ.  И вот тут Данила пожалел. Не о том, что согласился – хотя эта мысль тоже мелькнула где-то на границе сознания, острая и отрезвляющая, как пощёчина. Он пожалел о том, что согласился именно с человеком, который если уж получает зелёный свет, жмёт на газ до упора и не смотрит по сторонам. У которого терпения было – вагон, но, как оказалось, и голода – не меньше. Потому что остановиться теперь было невозможно. Не тогда, когда чужие пальцы вытворяли с его сосками такое, что перед глазами плыло, а из горла вырывались звуки, которых он сам от себя не ожидал.  — Блядь... — выдохнул он, вжимаясь затылком в чужую грудь. И тогда Руслан перехватил его. Пальцы легли на подбородок, жёстко, но без грубости, развернули лицо Данилы вбок и вверх, заставляя посмотреть в глаза. И  прежде чем младший успел возмутиться или выдавить хоть слово, его губы жадно накрыли чужие с такой голодной, требовательной страстью, что у него перехватило дыхание. Шатен толкался глубоко, жадно, скользил по нёбу, сплетался с языком Данилы, заставляя того отвечать. Его пальцы на подбородке сжались крепче, фиксируя, не давая отвернуться, а сам он наклонился ещё ниже, углубляя поцелуй, делая его ещё более мокрым.  И в этот самый момент его вторая рука двинулась вниз. Пальцы прошлись по линии пояса, подцепили резинку домашних штанов, но не стянули их, вместо этого они скользнули под ткань. Горячая ладонь легла на пах поверх белья, и Данила заскулил прямо в поцелуй. Это был не стон, а именно скулёж, как у щенка, которого впервые погладили по самому чувствительному месту и он ещё не знает, нравится ему это или пугает. Бёдра младшего сами собой дёрнулись навстречу чужой ладони, и он разорвал поцелуй, чтобы глотнуть воздуха, потому что дышать стало невозможно. Губы блестели от слюны, глаза затуманились, рыжие волосы прилипли ко лбу. Руслан не дал ему отдышаться. Его пальцы скользнули вниз, присоединяясь ко второй руке. Теперь обе ладони легли на бёдра Данилы, и одним слитным, уверенным движением он приспустил домашние штаны вместе с бельём. Ткань скользнула по бёдрам, задержавшись где-то на середине, и прохладный воздух спальни коснулся разгорячённой, влажной от смазки головки. Данила дёрнулся и зажмурился. Его член, оказавшийся на свободе, тут же прижался к животу, с блестящей от выступившей смазки головкой. И от осознания того, что Руслан видит его таким дрожащим и текущим, по телу прокатилась волна обжигающего, но смешанного с таким острым возбуждением, что перед глазами поплыло. Он попытался свести колени. Дёрнулся, сжался, прикрывая себя хотя бы этим – хотя бы иллюзией, что он не полностью раскрыт, не полностью уязвим перед этим жадным, тёмным взглядом. Но Руслан не позволил. Его пальцы, всё ещё лежавшие на бёдрах, сжались крепче, удерживая и не давая закрыться. И от того, что его даже не пытались уговаривать, а просто взяли и не дали, – у Данилы внутри вспыхнула злость. — Не закрывайся, — произнёс кареглазый, и его голос был низким, хриплым, полным того самого спокойного, хозяйского удовлетворения, от которого Даниле обычно хотелось врезать ему в челюсть. — Ненавижу, — выдохнул младший, но это прозвучало жалко. Особенно учитывая, что его член всё ещё прижимался к животу, а бёдра дрожали от напряжения. Кашин закусил губу до боли и отвернулся, пряча лицо. Он готов был провалиться сквозь этот матрас, лишь бы не чувствовать на себе этот взгляд. Но одновременно с этим он не хотел, чтобы это прекращалось. А потом Руслан убрал одну руку с бедра и поднёс её к лицу Данилы. Два пальца –указательный и средний легли ему на нижнюю губу.  — Открой рот. Данила уставился на него. Его взгляд метался между этими пальцами и тёмными глазами шатена, в которых горело что-то, от чего у него перехватило дыхание. — Ты охренел? — прошептал он, и голос его сорвался на каком-то полувозмущённом, полуотчаянном выдохе. Это было настолько по-хозяйски и за гранью всего, что голубоглазый мог ожидать, что он на секунду даже забыл, как дышать. Если бы он не был таким возбуждённым – если бы его член не стоял сейчас так, что он чувствовал каждый удар пульса в головке, если бы тело не плавилось от каждого прикосновения, – он бы точно врезал Руслану. Но он был возбуждён до того состояния, когда разум отключается, а тело слушается кого угодно, только не хозяина. И он открыл рот. Медленно, преодолевая внутреннее сопротивление каждой клеточки тела, он разомкнул губы. Руслан тут же протолкнул пальцы внутрь и они легли на язык. — Соси, — тихо приказал Руслан.  Данила замер на секунду, всё ещё не веря, что ему придёться это сделать, но потом его губы сомкнулись вокруг чужих пальцев, и он начал сосать. Его язык обвёл подушечки пальцев и прошёлся между указательным и средним, размазывая слюну. Он втянул пальцы глубже, почти до самого основания. Губы сомкнулись плотнее, щёки чуть впали, и он начал сосать по-настоящему –развратно, мокро, с тихим, влажным звуком, который заполнил тишину спальни. Его язык двигался по кругу, обвивал пальцы, скользил между ними, а голова сама собой начала двигаться вперёд-назад, насаживаясь на чужую руку, как на член. Он сам не узнавал себя. То, что он делал, было грязным, унизительным, абсолютно неправильным и именно поэтому, наверное, таким возбуждающим. Каждое движение языка отдавалось у него в паху горячей пульсацией, каждая капля слюны, стекавшая по подбородку, заставляла член дёргаться и истекать новой порцией смазки. Руслан смотрел на него, не отрываясь. Его дыхание стало тяжёлым и рваным, а в тёмных глазах полыхало что-то такое, от чего Даниле, если бы он видел это, стало бы страшно. Но он не видел – он был слишком занят. — Умница, — выдохнул он хрипло, и его голос дрогнул. — Такой... послушный. Когда старший наконец вытащил пальцы – медленно, с влажным, пошлым звуком, между ними и губами Кашина протянулась тонкая нить слюны. Пальцы блестели, мокрые и скользкие, именно такие, какими должны быть для того, что последует дальше. Руслан посмотрел на них, потом на Даню – раскрасневшегося, с припухшими губами и затуманенным взглядом, и удовлетворённо усмехнулся. А потом его рука скользнула вниз. Влажные пальцы обхватили член, но не так, как ожидал Данила. Не быстро, не жадно. Вместо этого Руслан провёл по всей длине всего одним пальцем. От основания до головки и обратно, так медленно и невесомо, что это было почти щекотно. Рыжеволосый дёрнулся и застонал не от удовольствия, а от его недостатка, от этой мучительной, дразнящей лёгкости, которая заставляла его член дёргаться в воздухе, требуя большего. — Что такое? — невинно спросил старший, и его палец снова прошёлся по стволу, теперь уже чуть быстрее, но всё ещё недостаточно. — Сволочь... — выдохнул голубоглазый, и его бёдра дёрнулись вперёд, пытаясь насадиться на чужую ладонь. Руслан тихо рассмеялся и его пальцы наконец сомкнулись вокруг члена по-настоящему. Вся ладонь обхватила ствол и медленно провела от основания до головки. Влажная от слюны и смазки кожа скользила легко, и каждое движение сопровождалось тихим, пошлым звуком. Его рука двигалась ритмично, размеренно, с идеально выверенным темпом – не слишком быстро, чтобы не сорвать крышу раньше времени, но достаточно, чтобы Данила выгибался дугой и хватал ртом воздух после каждого движения. Большой палец надавливал на уздечку при каждом проходе вверх, и от этого прострела дрожь до самых пяток. А потом Руслан наклонился и прижался губами к его шее, но не поцеловал. Данила чувствовал, как растягиваются его губы прямо на том месте, где бился пульс. И от этого осознания, что шатен улыбается, пока держит его член в руке, – его прошибла дрожь. — Что ты... — начал он, но закончить не успел. Горячий, влажный язык прошёлся по его шее – от ключицы до самого уха, и Данила захлебнулся воздухом. Это не было похоже на обычный поцелуй. Руслан именно вылизывал его, как зверь, который пробует добычу перед тем, как съесть. Он попытался что-то сказать. Попытался вытолкнуть из горла хоть слово. Но Руслан неожиданно прикусил его шею и вместо слов из горла вырвался только жалкий, дрожащий всхлип. И вот тут он потерял рассудок.  Всё, что осталось от Данилы Кашина – того самого, который несколько месяцев назад желал смерти этому человеку – это извивающееся, дрожащее тело в чужих руках. Его бёдра двигались сами, насаживаясь на ладонь Руслана в такт его движениям. Спина выгибалась дугой, прижимаясь к горячей груди. Голова откинулась назад, подставляя шею под новые и новые прикосновения языка. А из горла вырывались звуки, которых он сам от себя никогда не ожидал. И Данила, захлебнувшись собственным стоном, почувствовал, как где-то внизу живота затягивается тугой, пульсирующий узел, готовый вот-вот лопнуть. — Руслан подожди... я сейчас… — вырвалось у голубоглазого. Но Руслан не остановился, напротив – его рука задвигалась быстрее, жёстче, пальцы сжались вокруг ствола плотнее, а большой палец снова начал надавливать на уздечку при каждом движении вверх, точно попадая в тот самый ритм, который нужен был, чтобы сорвать Данилу с катушек окончательно. — Кончай, — выдохнул кареглазый ему в ухо, и его голос прозвучал как спусковой крючок. И Данила с громким, почти звериным криком выгнулся дугой, и его член запульсировал в чужой ладони, выбрасывая густую сперму. Она брызнула на пальцы шатена, на его живот и на простыню – одна длинная струя, а за ней другая. Данила кончал так обильно, будто не делал этого несколько лет, будто всё его тело только и ждало этого момента. Сперма текла по чужим пальцам, капала на бёдра, пачкала одеяло, а он всё не мог остановиться – его тело продолжало содрогаться в спазмах, выжимая из себя последние капли. Руслан не останавливался. Его рука продолжала двигаться, теперь уже медленнее, но всё так же плотно, вытягивая из Данилы остатки оргазма, размазывая сперму по всей длине члена, делая её своей смазкой. И голубоглазый, всё ещё дрожащий, всё ещё всхлипывающий, чувствовал, как по телу разливается странное, почти болезненное удовлетворение – такое сильное, что на глаза навернулись слёзы. Младший лежал, всё ещё прижатый спиной к груди шатена, и чувствовал, как его сердце замедляется, а тепло разливается по телу. Руслан тоже молчал. Его рука всё ещё лежала на животе Данилы – уже без всякого намёка на продолжение, просто так, а большой палец медленно, почти лениво поглаживал кожу ниже пупка. И в этом молчании было что-то правильное. Что-то, что не хотелось нарушать, но Руслан нарушил. — А теперь можно и спать. Кашин моргнул. Он лежал и ждал, что сейчас последует что-то ещё. Что Тушенцов начнёт требовать ответных действий. Он ждал этого продолжения –грязного, стыдного, такого, от которого он потом будет мучительно краснеть и жалеть, что вообще позволил всему этому случиться. Ждал, что его сейчас поставят на колени или ещё чего похуже и заранее ненавидел себя за то, что, возможно, даже не отказался бы. Но ничего не происходило. — И всё? — вырвалось у Данилы прежде, чем он успел подумать. Руслан тихо хмыкнул. — А что, ты ожидал продолжения? Данила открыл рот и тут же закрыл. Ему вдруг стало стыдно за то, что действительно ожидал. Что приготовился к самому худшему. Что уже мысленно отрепетировал, как будет сжимать зубы и терпеть. А Руслан просто закончил. Просто довёл его до разрядки и теперь собирался спать. Как будто это было... достаточно. — Я думал, ты будешь... — начал он и осёкся, не зная, как закончить. — Что? — тихо спросил Руслан. В тишине спальни раздался тихий, едва слышный выдох — не то смешок, не то вздох. Руслан чуть крепче прижал его к себе и уткнулся носом в рыжие волосы. — Дань, — произнёс он, и в его голосе не было ни насмешки, ни превосходства, — ты кончил, тебе было приятно – этого более чем достаточно. Остальное – когда ты будешь готов, если вообще будешь. Данила не знал, что сказать. Потому что это было... неожиданно правильно. Так, как должно было быть, но так, как никогда не было у него раньше. Он ничего не ответил. Просто молча накрыл своей ладонью руку Руслана, всё ещё лежавшую на его животе, и чуть сжал. Кареглазый понял. Второй рукой он подтянул одеяло, укутывая их обоих, и прижался губами к затылку Данилы. — Спи, — тихо сказал он.