Gilded Cage

«Я умер».

Данила перекатывал это слово в голове, пробовал его на вкус, и оно казалось ему почти правильным. Потому что если после всего, что случилось, он вдруг перестал чувствовать холод — значит, он умер. Люди умирают, и всё кончается. И эта бесконечная, выматывающая боль, которая въелась под кожу, смешалась с кровью, стала частью его самого, должна кончиться тоже. Но если он умер то почему она не кончалась? В этом было что-то неправильное, какая-то нестыковка, которая не давала покоя даже сейчас, на границе сна и яви.  Что-то, что не укладывалось в его представление о смерти.  Разве мёртвые чувствуют, как ноют рёбра при каждом вдохе? Разве они ощущают саднящую, тупую боль в запястьях, там, где металл стёр кожу до мяса? И где-то глубоко внутри, под слоем этой бесконечной, выматывающей боли, бьётся что-то живое, тёплое, не желающее затихать? Нет.  Не кончалась. И это было почти предательством. Потому что если уж умирать — так до конца. Если уж уходить — так совсем. Зачем оставлять после себя эту боль? Зачем оставлять после себя тело, которое помнит каждое прикосновение чужого кулака, каждый удар, каждую секунду того, что с ним делали?  Несправедливо. Голубоглазый с трудом разлепил веки.  Свет был серым, размытым, то ли утро, то ли вечер, то ли вовсе просто пасмурный день за окном, задёрнутым неплотной шторой, и в нём медленно и беззвучно плавали пылинки, как будто им тоже было лень двигаться. Кашин Данила смотрел на них и не чувствовал ничего кроме пустоты, которая разлилась по венам ещё там, в подвале, и никак не желала уходить. А потом парень опустил глаза и понял, откуда тяжесть на груди. Руслан. Он лежал рядом, вплотную, привалившись всем телом, и его голова покоилась прямо на груди Данилы. Тёмные волосы, спутанные, давно не стриженные, разметались по чужой футболке. Дыхание было медленным, глубоким, почти беззвучным. Сейчас его лицо было другим. Моложе и беззащитнее. Тени под глазами залегли так глубоко, что казались синяками, а ресницы, Данила никогда раньше не замечал, какие они у него длинные, чуть подрагивали во сне, то ли сон был неспокойным, то ли кареглазый даже сейчас, в беспамятстве, не удавалось расслабиться до конца. Одна его рука лежала на груди младшего и пальцы, даже во сне, слабо цеплялись за ткань футболки, словно боялись отпустить. Снова он снова соскользнёт под воду, и в этот раз вытащить уже не получится. Вторая рука была под головой Данилы, кажется, Руслан сам подсунул её туда ночью, чтобы рыжеволосому было мягче, и так и заснул, не вытащив. Кашин замер. Мысли, ещё секунду назад вялые и разрозненные, заметались, как вспугнутые птицы. Он смотрел на этого человека и вообще ничего понимал. Он попытался привстать. Просто чтобы сменить позу, чтобы проверить, насколько всё плохо, чтобы... Тело отозвалось такой болью, что перед глазами вспыхнуло белым, и парень тут же рухнул обратно на подушку, зашипев сквозь зубы. Рёбра прострелило, плечи заныли, а запястья вспыхнули так, будто наручники всё ещё были на них. Он зажмурился, пережидая волну боли, и из горла сам собой вырвался сдавленный, жалкий стон. Руслан во сне тут же вздрогнул. Его пальцы на футболке сжались крепче, брови нахмурились, дыхание на секунду сбилось. Он инстинктивно придвинулся ближе, не просыпаясь, и уткнулся лицом куда-то в изгиб шеи Данилы. Горячее дыхание обожгло кожу над ключицей, и по телу побежали мурашки. Парень застыл. Он лежал неподвижно, глядя в потолок, и пытался медленно дышать. Чтобы не потревожить спящего и не бередить собственные рёбра.  И где-то внутри, под слоем боли и недоумения, усталости и пустоты, медленно разрасталось что-то странное.  Данила медленно, через силу, поднял здоровую руку, ту, что слушалась лучше, и слабо, почти невесомо коснулся макушки старшего. И пальцы осторожно зарылись в тёмные, спутанные волосы. «Всё-таки пришёл», — подумал он. И сам не знал, чего в этой мысли было больше: благодарности или горечи.  Наверное, и того и другого, поровну. Как было у них всегда. И в этот момент рыжеволосый неожиданно поймал себя на том, что за последние два дня Данила ни разу не назвал Руслана иначе как по имени.  Даже сейчас в собственных мыслях «Руслан». Он же клялся, ещё там, в первые дни, когда шатен только появился в его жизни. Не называть его по имени. Даже в мыслях. Потому что имя — это шаг навстречу, а он не собирался никуда идти. Он собирался стоять на месте, сжав зубы, и ненавидеть. А теперь лежит тут, гладит его по голове, как приблудного пса, и про себя повторяет это имя, будто оно что-то значит. И от осознания того, как легко, как естественно это имя теперь звучало у него в голове, ему стало смешно. Не от радости, а от того, насколько всё это было абсурдным. От того, что он, Данила Кашин, который поклялся себе никогда не произносить это имя, за последние сорок восемь часов только и делал, что повторял его. Сначала, в подвале, когда думал, что умрёт. Потом, в машине, когда Руслан держал его за руку и не отпускал. А в конце и вовсе в ванной, когда вода смыкалась над головой, и последнее, что он успел подумать, было это имя. Смех родился где-то в груди и вырвался наружу раньше, чем Данила успел его остановить. Короткий сиплый смешок перешёл в другой, потом в третий, и вот он уже смеялся по-настоящему, сквозь боль в рёбрах, зажмурившись до слёз. Плечи его затряслись, и он не мог остановиться, потому что это было действительно смешно. Смешно и страшно одновременно. Руслан резко дёрнулся. Его голова взлетела с груди младшего, а рука метнулась к поясу, туда, где обычно был пистолет, и только через секунду он понял, что оружия нет, вокруг спальня, а единственный источник шума — это Воробушек, который лежит под ним и смеётся. — Дань? Шатен смотрел на него и пытался понять. Пытался уложить в голове эту картинку: избитый, едва живой парень смеётся в потолок, захлёбываясь, давясь, трясясь всем телом.  — Ты чего? — голос его был хриплым, низким, ещё не проснувшимся до конца. Кашин только мотнул головой, не в силах ответить. Смех всё ещё душил его, рвался наружу короткими, сиплыми всхлипами, а в глазах стояли слёзы. Он не знал, от чего плачет, от боли, от облегчения или от того, что не понимал, как жить дальше. Тушенцов смотрел на него и не понимал. Он только что вырвался из обрывочного сна, в котором он снова и снова вытаскивал Данилу из воды, и теперь видел, как тот смеётся. — Господи, Кашин, ты самый странный человек из всех, кого я видел в своей жизни. — Тихо буркнул шатен. Руслан посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом и вдруг, не говоря больше ни слова, притянул к себе. Одним осторожным, но уверенным движением, подхватил его за плечи и прижал к своей груди. Данила не сопротивлялся. То ли сил не было, то ли не хотел. Старший уткнулся носом в его макушку и замер так на несколько секунд, просто дыша. А потом его пальцы скользнули ниже, к запястью. К тому самому, где ещё недавно смыкался металл наручников. Теперь там была тугая повязка, явно наложенная умелой рукой. Руслан поднёс его ладонь к губам и осторожно поцеловал, прямо в бинты, под которыми пряталась содранная кожа. — Зачем ты это сделал? — спросил кареглазый, не отрывая губ от его запястья. Голос его был глухим, низким, и младший чувствовал, как чужие губы вибрируют на его коже через слой марли. — Что именно? — переспросил голубоглазый, и голос его прозвучал отстранённо, будто принадлежал не ему. Он действительно не понял. Вопрос прозвучал как-то слишком размыто, и он не знал, что имеет в виду старший. В голове всё путалось, события последних дней лежали рваными обрывками. Он помнил всё, но как-то не полностью, фрагментами, между которыми зияли чёрные провалы. Помнил кровь на своём лице. Помнил, как Слава навалился сверху. Помнил, как дверь распахнулась, и как Руслан вошёл в круг света. А потом — провал. — Дань, — Тушенцов оторвался от его запястья, поднял голову, и Кашин увидел его слегка опухшие и красные глаза. — Я про то, что ты решил суициднуться у меня дома. Голубоглазый услышал эти слова и вдруг понял, что не знает ответа. Потому что он сам не понимал, зачем это сделал. Не помнил, как соскользнул под воду и то как перестал дышать. Только помнил это тёплое, почти ласковое чувство, когда боль начала уходить, а сознание гаснуть. Он мог бы сказать что-то ещё. Мог бы сделать то, что делал всегда, когда не знал, что ответить. Когда было слишком больно или страшно. Мог бы обвинить Руслана. Сказать, что это его вина. Что он втянул его в это дерьмо. Что он бросил его. Что он не пришёл вовремя и сделал его частью этого мира. Проще было ударить и сделать вид, что он злится, чем признаться, что ему просто страшно. Страшно от того, как сильно он ждал его в том подвале. Страшно от того, что теперь, когда шатен рядом и его руки нежно переплетены с его собственными, он не знает, что с этим делать.  Страшно от того, что, возможно, он перестал ненавидеть Руслана. А может, и вовсе никогда не ненавидел. Просто прятался за этой ненавистью, как за щитом, чтобы не чувствовать то, что чувствовал на самом деле. Но вместо этого из его горла вырвалось совсем другое.  — Я просто устал, Руслан… Слова вылетели сами, без спроса. И от того, насколько они были настоящими, у него самого перехватило дыхание. Потому что это была страшная и обнажённая правда, которую он никогда не говорил вслух.  Он действительно устал. Но устал он от себя, а от своей собственной головы, которая не переставала работать ни на секунду, от неумения доверять. И от того, что единственный человек, который заставил его чувствовать себя живым, был тем, кого он поклялся ненавидеть. Шатен замер и Данила чувствовал, как его тело, только что напряжённое и тёплое, вдруг окаменело, а его ровное дыхание на секунду остановилось и потом снова стало сбивчивым и прерывистым. И тогда Руслан снова притянул его к себе, но в этот раз как будто он хотел вдавить его в себя, спрятать от всего мира и защитить от всего, что могло причинить боль. Его пальцы вцепились в плечи младшего так крепко, что сквозь боль пробилось что-то другое. — Прости меня, — выдохнул кареглазый, и голос его сорвался. — Прости меня, Дань… Пожалуйста. И парень почувствовал, как что-то тёплое и влажное капает ему на макушку. Одну каплю, вторую, третью. И понял, что Руслан плачет. И от этого зрелища внутри Данилы, в том самом месте, где жила его ненависть, вдруг что-то треснуло. — Мы не знали что Евгений появится так скоро, — продолжал кареглазый, и голос его был сдавленным, как будто он выдирал каждое слово из себя через силу. — Я не хотел, чтобы ты даже думал об этом. Младший смотрел в потолок и не знал, что сказать. Он слышал эти слова, чувствовал, как они впиваются в него, оставляя после себя что-то новое и не знал, как на них отвечать. Не знал, как быть с этим человеком, который плакал над ним, как над самым дорогим сокровищем. Голубоглазый хотел сказать что-то злое. Хотел спросить, почему Руслан отказался от сделки, почему он бросил его в том подвале. Хотел снова обвинить его во всём. Но слова застряли в горле, потому что он вдруг понял: это не имело значения. Всё, что случилось там, в подвале, всё, что произошло потом, — это было прошлым. А сейчас Тушенцов был здесь. Дрожал над ним, плакал и молил о прощении. — Я не позволю, чтобы тебе сново сделали больно, — сказал шатен, и голос его стал твёрже, хотя слёзы всё ещё текли по его щекам. — Я обещаю тебе. Дань, слышишь? Я обещаю, что… — Слышу, — тихо вымолвил младший, и голос его был хриплым, сломанным, но уже не таким злым. Кашин не знал, верит ли в это сам. Не знал, сколько продержится это обещание, но в этот момент, в этом чужом тепле, которое обнимало его, он решил, что попробует поверить.  Хотя бы на этот раз. Они так и сидели, прижавшись друг к другу, и слёзы текли по их лицам, смешиваясь, стирая границы, оставляя после себя что-то новое. Что-то, что не имело названия, но было живым и почти забытым. Данила чувствовал, как его собственное тело, избитое, сломанное, начинает понемногу согреваться. Как пустота внутри медленно заполняется чем-то тёплым. Он не знал, что это было, да и не хотел знать. Потому что боялся, что если даст этому название, оно исчезнет, как исчезают сны, когда просыпаешься. Но реальность, которую они оба на несколько минут выключили из сознания, никуда не делась. Данила чувствовал её каждой клеткой избитого тела. Подсыхающая кровь на ссадинах стягивала кожу. Рёбра ныли при каждом вдохе, напоминая о себе тупой, ноющей болью, которая не уходила ни на секунду. А ещё было ощущение липкого, въевшегося в поры страха и чужого присутствия. Там, в подвале, до него дотрагивались. Его лапали. Его... Он передёрнул плечами и осторожно, стараясь не потревожить ноющие рёбра, отстранился от Руслана. — Мне надо в душ. Голос прозвучал хрипло и как-то слишком громко в этой пропитанной тишиной спальне. Старший поднял на него красные, но уже почти спокойные глаза. — Да, конечно. — Он тут же разжал руки, отпуская младшего, но сделал это как-то неуверенно, будто боялся, что тот сейчас рассыплется. — Я помогу дойти. Голубоглазый хотел отказаться, но сил на это не было. Он просто кивнул, и когда попытался встать, всё тело взорвалось болью. Мышцы затекли так, что каждое движение отдавалось где-то в позвоночнике, а рёбра прострелило так сильно, что перед глазами на секунду потемнело. Он пошатнулся и Руслан тут же подхватил его, обхватив за талию, и закинул его руку себе на плечо. — Тихо, тихо, — пробормотал шатен, придерживая рыжеволосого за поясницу, и тот почувствовал, какие у Руслана всё-таки горячие ладони. Даже через ткань футболки это тепло пробивалось, разгоняя холод, который всё ещё сидел где-то под кожей. Они медленно, шаг за шагом, дошли до ванной. Данила уже предвкушал, как горячая вода наконец-то смоет с него всё: кровь, страх, отвращение и воспоминания о чужих пальцах на своей коже. Он хотел закрыться там, в этой маленькой, тёплой, наполненной паром коробке, и хотя бы на десять минут побыть наедине только с собой. Шатен довёл его до самой двери, но руку с талии не убрал. Вместо этого он осторожно перехватил Данилу за запястье и посмотрел ему прямо в глаза. — Я пойду с тобой. Данила замер. Сначала он просто не понял. Потом смысл сказанного догнал его, и в груди что-то вспыхнул какой-то дикий, почти панический протест. — Чего? — он резко, насколько позволяли силы, одёрнул руку и развернулся к шатену всем корпусом. Движение вышло рваным, болезненным, рёбра снова прострелило, и младший зашипел сквозь зубы. — Я вообще-то мыться иду! Он сам слышал, как резко и грубо звучит его голос, но ничего не мог с собой поделать. Внутри всё кипело от возмущения и какого-то необъяснимого, почти детского страха. Потому что ванная — это его единственное убежище прямо сейчас, единственное место, где он мог остаться один. И мысль о том, что Руслан будет там, рядом, смотреть на него, видеть его тело во всей красе синяков и ссадин, его голое, избитое, слабое тело, эта мысль была невыносимой.  А еще невыносимей было то что Тушенцов уже видел всего его полностью обнаженного и избитого. — Дань, послушай... — начал кареглазый, но младший не дал ему договорить. — Нет, это ты послушай! — он вскинул голову, и рыжие волосы, всё ещё влажные после сна, упали на глаза. — Я не знаю, что ты себе напридумывал, но я не настолько инвалид, чтобы меня ещё и мыть приходилось! Возмущение клокотало где-то в горле, поднималось горячей волной и вырывалось наружу раньше, чем он успевал подбирать слова. И сейчас было до жжения в щеках, неловко. Потому что одно дело позволить Руслану нести себя на руках из подвала, когда ты полуживой, и совсем другое позволить ему сидеть и пялиться, пока ты будешь мыться, под водой, которая ещё вчера почти стала твоей могилой. — Дань, — наконец вымолвил шатен, и голос его был тихим, почти усталым. — Я не буду смотреть. Я просто посижу рядом. Кашин моргнул. Открыл рот, чтобы снова возразить, но Руслан продолжил раньше, чем он успел вставить хоть слово: — Ты вчера чуть не утонул у меня на глазах. Голубоглазый не помнил этого момента, только размытое ощущение тепла и тишины смыкающаяся над лицом, как одеяло, и полное, абсолютное нежелание возвращаться обратно. Он не думал тогда, что кто-то зайдёт. Не думал, что кто-то увидит. И уж точно не думал, что Руслан запомнит эту картинку — его, Данилу, лежащего под водой, без движения, без желания жить, и будет теперь носить её в себе. Данила стоял, привалившись плечом к дверному косяку, и чувствовал, как внутри медленно оседает стыд. Он не хотел умирать. Точнее, хотел, но это было не осознанное решение, а какая-то тёмная, вязкая слабость, которая накрыла его с головой и не дала даже подумать о том, что будет потом. О том, кто найдёт его тело. О том, что Руслан, который его спас, будет жить с этим всю оставшуюся жизнь. И, что этот человек, стоящий сейчас перед ним с красными от недосыпа и слёз глазами, на самом деле не заслужил такого. — Я не могу оставить тебя одного, — сказал шатен, и голос его прозвучал почти беспомощно. — Я не буду смотреть, Дань, я обещаю. Я просто посижу на полу, спиной к тебе. Просто чтобы слышать, что ты в порядке…Пожалуйста. И вот это «пожалуйста» добило его окончательно. И Данила вдруг понял: он тоже боится. Не того, что Руслан увидит его голым или слабым. Он боится того, что случилось с ним самим. Того, что его собственный разум однажды уже решил, что умирать не страшно. И никаких гарантий, что это не повторится, у него не было. Да, сейчас ему казалось, что всё кончилось, что он в безопасности, что шатен рядом и никуда не уйдёт. Но что будет, когда он снова окажется один? Когда горячая вода обнимет его, а мысли поплывут? Что, если он снова соскользнёт, просто по привычке, просто потому, что тело запомнило это движение? Ему стало по-настоящему страшно, до холодных мурашек на затылке. Он не хотел умирать тогда, в ванной, и не хотел сейчас. Просто усталость, боль и одиночество сожрали его изнутри, оставив только оболочку, которая уже не понимала, зачем сопротивляться. Но теперь, когда Руслан стоял перед ним и просил разрешения просто побыть рядом, он понял: есть зачем. Может быть, не ради себя пока что. Может быть, просто ради этого человека, который вытащил его из воды и теперь боится отойти на шаг. — Ладно, — тихо вымолвил Данила и сам не верил тому что он это сказал. — Но если я увижу что ты хоть краем глаза пялишься ты тут же уйдешь. — Я обещаю.

***

Вода ещё не успела набраться до конца, а Данила уже понял, что зря согласился. Нет, не потому, что Руслан как-то нарушил своё обещание. Он сидел спиной, ровно, неподвижно, опершись затылком о бортик ванны, и, кажется, даже дышал через раз, настолько старался быть незаметным. Со стороны могло показаться, что он уснул или ушёл в свои мысли так глубоко, что забыл, где находится. Но Данила чувствовал: он слушает каждый всплеск воды. И от этого было не по себе. Голубоглазый сидел в горячей воде, подтянув колени к груди, и чувствовал, как краска медленно, неотвратимо заливает щёки и шею. Это было глупо. Он сам согласился, сам пустил шатена в ванную, сам позволил ему сидеть здесь, пока он, Данила, голый, беспомощный, пытается смыть с себя остатки вчерашнего ужаса. И теперь рассиживаться и краснеть было поздно, поезд ушёл, решение принято, Руслан сидит на полу в метре от него, и ничего с этим не поделать. Но боже, как же это было неловко. Данила опустил взгляд на воду, она уже поднялась до середины груди, и он был благодарен хотя бы за то, что пар от горячей воды затянул зеркало и создал какую-то видимость уединения. Хотя какое, к чёрту, уединение, когда в метре от тебя сидит взрослый парень, пусть и спиной, и вслушивается в то, как ты моешься? Голубоглазый кожей чувствовал каждое движение, не столько своё, сколько шатена. То, как Руслан чуть сместил вес с одной ноги на другую, когда у Данилы вырвался слишком громкий вздох. То, как напряглись его плечи, когда вода плеснула особенно звонко. То, как он, кажется, вообще перестал дышать, когда младший замер на несколько секунд, пытаясь справиться с очередным спазмом в рёбрах. Он вслушивался в каждый звук, как в показания прибора, и Данила вдруг понял: Руслан не просто «рядом». Он на посту. И это было... странно. Потому что младший привык к другому. К тому, что о нём не заботятся, что его личное пространство либо не замечают вовсе, либо врываются в него без спроса, как делали те двое в подвале. А тут — забота, которая не вторгалась, а обволакивала. Как горячая вода, в которой он сейчас сидел. Она была везде, но не душила. Руслан отмерял эту заботу такими микроскопическими дозами, что Данила даже не сразу её распознал. То, как он постелил толстовку на пол, чтобы младший не встал босыми ногами на холодный кафель и как он отошёл к двери спиной, не глядя, потому что понимал, ему нужно самому залезть в ванну, без чужого взгляда на избитом теле.  Всё это было чужое и неестественное. Кашин не знал, что с этим делать. Он привык к агрессии, к жёсткости, к тому, что люди чего-то от него хотят — денег, послушания и тела. К тому, что каждое доброе слово имеет цену, а каждый жест — скрытый мотив. Его жизнь, особенно последние годы, была устроена именно так: ты либо используешь, либо используют тебя. Третьего не дано. А тут от него ничего не хотели. Только чтобы он дышал и не молчал слишком долго. И это сбивало с толку и заставляло сомневаться во всём, что он знал о людях. Он вдруг вспомнил, как в первые недели их знакомства пытался разгадать Руслана. Пытался понять, что им движет, какая выгода, какой скрытый мотив. Он искал подвох в каждом жесте, в каждом слове, в каждом поступке. И чем дольше искал, тем меньше находил. А теперь — теперь он лежит в горячей воде, с опухшим глазами и содранными запястьями, а человек, которого он так старательно ненавидел, сидит на холодном полу и считает его вдохи. Данила взял мочалку и попытался намылить её здоровой рукой, но пальцы дрожали и не слушались. Флакон с гелем выскользнул, глухо стукнулся о дно ванны, и звук этот прозвучал как выстрел в тишине. Руслан вздрогнул, но не обернулся. Только плечи его стали ещё более каменными, а голова чуть склонилась набок.  Он снова поднёс мочалку к бутыльку, намылил её кое-как, игнорируя боль в запястьях, и провёл по плечам. Вода вокруг него медленно окрашивалась в розоватый оттенок. Это отмокала засохшая кровь, смешанная с грязью и чем-то ещё, что он не хотел опознавать. Данила смотрел на эту воду и чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он старательно тёр плечи, шею и грудь, стараясь не смотреть на синяки, которые расцвели на рёбрах чёрно-лиловыми разводами.  Губка скользила по коже, оставляя после себя мыльные разводы, и Данила сосредоточился на этих разводах, как на единственном, что имело значение. Лишь бы не видеть того, что скрывалось под слоем пены. Пена, кстати, была его единственным спасением. Густая, белая, почти невесомая, она взбилась вокруг него сугробами и скрывала тело от пояса и ниже. Он намеренно налил слишком много геля, намеренно взбил воду до состояния облака, и теперь сидел в этом облаке, как в коконе, и уговаривал себя, что Руслан всё равно сидит спиной и не видит, а если бы и увидел, то не увидел бы ничего, потому что пена скрывает всё. Он пустил мочалку ниже, к животу, и тут его рука дрогнула. Пальцы, сжимавшие губку, вдруг ослабли, и она выскользнула в воду, подняв фонтанчик брызг. Данила замер, глядя на свою собственную кожу там, где кончалась пена, — на синяки, которые расцвели на рёбрах синими разводами. Голубоглазый замер, глядя на свою собственную кожу и вдруг понял, что не может заставить себя прикоснуться к этим местам. Руслан, кажется, что-то почувствовал, потому что тут же шелохнулся.  — Дань, — аккуратно позвал кареглазый, будто он и сам боялся спугнуть. — Давай я помогу. Кашин открыл рот, чтобы ответить, но слова не шли. Потому что первым порывом было, конечно, отказаться. Сказать «я сам», «не надо», «отвернись». Но он уже пробовал «сам». Уже попытался. И у него не получилось. А шатен, кажется, понял это без слов, и всё равно спросил. — Я не буду смотреть, — добавил шатен всё тем же тихим, низким голосом. — Хочешь я буду с закрытыми глазами? Он говорил это, не оборачиваясь. Всё так же смотрел в дверь, опершись затылком о бортик ванны, и только пальцы его снова сжались на коленях, единственный признак того, что он нервничает. И Данила вдруг понял: Руслан тоже боится. Но только не того, что увидит его голым или нарушит обещание, а что  младший снова оттолкнёт его, как делал десятки раз до этого. Что они вернутся на исходную — туда, где есть только ненависть, недоверие и бесконечная война. Рыжеволосый посмотрел на свою дрожащую руку и на белую пену, под которой пряталось его избитое тело, и вдруг понял, что больше всего на свете он сейчас хочет, чтобы кто-то сделал это за него. Потому что он слишком устал бороться в одиночку. Слишком долго доказывал, что справится сам. И теперь, когда есть кто-то, кто готов помочь без условий и без подвоха, отказываться было бы не гордостью, а глупостью. Но принять помощь просто так, без боя, было выше его сил. Слишком много месяцев он строил свою оборону и слишком много раз отталкивал Руслана, чтобы теперь, одним молчаливым кивком, признать поражение. Нет, сдаваться нужно было с музыкой. Или хотя бы с колкостью, как он умел. Он набрал в лёгкие побольше воздуха, поморщился от боли в рёбрах и, стараясь, чтобы голос звучал ровно и даже чуть насмешливо, произнёс: — Слушай, Тушенцов, а у тебя вообще бывают мысли кроме того, как залезть ко мне в трусы? Или это какая-то хроническая неизлечимая болезнь? Тишина, которая повисла после этих слов, была почти осязаемой. Руслан удивлённо завис, даже дыхание его, кажется, остановилось на пару секунд. А потом его плечи дрогнули и он вдруг коротко, глухо рассмеялся, уткнувшись лбом в собственные колени. — Болезнь, — повторил он, всё ещё посмеиваясь, и в голосе его слышалось что-то среднее между облегчением и усталой нежностью. — Ты, Кашин, действительно как болезнь. Но знаешь, у меня было много удобных случаев залезть к тебе в постель, я ни разу ими не воспользовался. Так что диагноз под вопросом. — Скорее ни одного не упустил. — хмыкнул младший, чувствуя, как уголки его собственных губ поползли вверх. От этого неожиданного, почти дурацкого диалога посреди всей этой боли, посреди ванной, посреди их общей, запутанной, ни на что не похожей истории, Даниле вдруг стало легче. Не физически, физически всё ещё болело так, что хоть на стену лезь. Но где-то внутри, в том месте, где последние двое суток жил только страх и отчаяние, вдруг зажёгся крошечный, робкий огонёк. Что-то похожее на нормальность. На прежнюю жизнь, в которой они пикировались и огрызались, но при этом оставались на одной стороне. — Ладно, — выдохнул рыжеволосый, глядя в потолок. — Но только без лишних телодвижений. Руслан медленно, всё ещё не оборачиваясь, поднял руку и показал ему большой палец. Он поднялся с пола, сначала на одно колено, потом на второе, и Данила услышал, как хрустнули его суставы после долгого сидения на жёстком кафеле. Двигался кареглазый всё так же спиной, на ощупь находя бортик ванны. Даже сейчас, когда согласие было получено, он не позволил себе обернуться раньше времени. Это было даже немного комично: взрослый, широкоплечий мужчина пятится задом к ванне, как краб, вытянув руку в сторону и пытаясь нашарить мочалку. — Я её уронил, — подсказал Данила, наблюдая за этим с каким-то странным, щемящим чувством. — Она где-то у моих ног плавает. — Отлично, — пробормотал шатен, опускаясь на колени возле ванны. — Значит, будем нырять. — Только без фокусов. Помнишь, что ты обещал? — Помню, — Руслан наконец нащупал мочалку в воде, вытащил её и снова отжал. — Я, в отличие от некоторых, обещания держу. — Это ты на что намекаешь? — На то, что некто обещал мне не выходить на связь с Колей, — негромко произнёс старший, и в его голосе на секунду мелькнула прежняя сталь, — а потом сделал ровно наоборот. Данила ничего не ответил. Просто сидел, обхватив колени руками, и смотрел перед собой в одну точку на запотевшем кафеле. Руслан, кажется, понял его молчание правильно. Он не стал допытываться, просто продолжил водить мочалкой по его плечам, медленно и осторожно, обходя самые страшные синяки. Пена была густой и невесомой. Она скрывала тело младшего, как облако скрывает гору, и он был благодарен ей за это. За то, что можно не смотреть на себя. Будто он — просто человек, который принимает ванну после долгого дня. Шатен намылил мочалку заново. Голубоглазый слышал, как он трёт её в ладонях, как пена капает в воду, как шатен тихо, почти беззвучно выдыхает. Он осторожно мыл ему плечи, обходя лиловые разводы, которые расцвели на коже после ударов. Потом спину, туда, куда Данила сам не мог дотянуться, и это было почти облегчением, потому что спина чесалась от засохшей грязи и пота, а сам он не мог до неё добраться уже вторые сутки. Губка скользнула вдоль позвоночника, и младший чуть выгнул спину, подставляясь под это движение, как кот, который наконец-то дорвался до ласки. Рыжеволосый тут же зажмурился и уткнулся лбом в собственные колени, слыша как кареглазый едва слышно хмыкнул. И в этой позе — сжавшегося в комок, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, с водой, капающей с подбородка, Данила вдруг снова оказался в подвале. Со звоном наручников в ушах и ледяным, пробирающим до костей холодом, который не имел ничего общего с температурой воздуха. — Руслан, — позвал он тихо, не поднимая головы. — М? — отозвался шатен, и рука его, всё ещё державшая мочалку, замерла где-то между лопаток парня. — Почему ты всё-таки оказался в том подвале? Вопрос повис в воздухе, и Кашин почувствовал, как пальцы шатена дрогнули, будто он пытался понять, что именно спрашивает младший и почему именно сейчас. — В смысле? — осторожно переспросил тот.  — Ну ты же отказался от сделки. — Тихо, почти без интонации продолжил Данила, глядя на свои колени. — Ты это слышал? — голос Руслана изменился. Из спокойного и ровного он стал каким-то... другим. Будто что-то внутри него сжалось, и это сжатие отразилось в голосе. — Мгм, — слабо кивнул парень. — Я не отказывался от сделки, Дань. То, что ты слышал — это был блеф. Я сказал им «нет» только для того, чтобы потянуть время. Если бы я сразу согласился на их условия, они бы поняли, что ты мне важен. Поняли бы, что ты — рычаг, на который можно давить бесконечно. И тогда они бы не стали ждать, а начали повышать ставки. Он замолчал, и голубоглазый услышал, как он медленно, тяжело выдохнул. — Я отказался и они растерялись. Это был идеальный момент чтобы ворваться, когда они всё переваривали. Руслан чуть наклонил голову, и Данила почувствовал, как его ладонь легла на бортик ванны, совсем рядом с его плечом, но не касаясь. — Но если бы я знал что Слава… — Парень запнулся. — Я бы не стал слушать Давида и сразу ворвался к вам. Данила сидел, уткнувшись лбом в колени, и слушал. Вода вокруг него совсем остыла, пена почти растворилась, оставив на поверхности только редкие белые хлопья. Он только теперь заметил, что замёрз, но не двигался. Кашин ведь правда поверил, что Руслан просто отказался от него. Что он оказался просто разменной монетой, которую не жалко выбросить. И эта вера, почти убила его. Он жил с ней последние двое суток. Даже после того, как шатен пришёл, даже после того, как вытащил его из воды, эта мысль всё равно оставалась где-то на дне. Как заноза, которую не вытащили. А теперь оказывается, что всё было не так. Что Руслан не отказывался, а играл. Что каждая секунда его ожидания была просчитана, и то «нет», которое почти убило Данилу, на самом деле спасло ему жизнь. — Но как вы вообще меня нашли? — тихо спросил младший. — У Коли есть доступ к городским камерам, — начал старший. — У него небольшая, но очень эффективная сеть. Видеонаблюдение по ближайшим районам, часть — легальная, часть — нет. Он следит за потоками транспорта и за подозрительной активностью. Полезная штука, когда нужно знать, кто и куда поехал. Данила слушал, чувствуя, как внутри медленно разрастается изумление.  — Мы сидели у меня и ждали, пока его люди пробьют все возможные маршруты. Хоть это заняло слишком много времени, но в конце концов они нашли. Камера на перекрёстке у старого склада засекла машину Славы. Он не знал, что Коля контролирует и этот квадрат тоже. — Подожди, — вдруг произнёс младший, и в груди что-то дёрнулось. — Если у Коли везде камеры, то он видел как именно меня похитили? — Камера, которая выходила на мой подъезд, не работала, — с сожалением произнёс кареглазый. — Кто-то её отключил. Либо это Слава постарался, зная, что ты выйдешь именно оттуда, либо просто совпадение. Но факт в том, что момент, когда ты вышел из дома и когда тебя схватили, никто не видел. Если бы камера работала, мы бы нашли тебя на несколько часов раньше, до того, как... Он осёкся. Не смог договорить. Эта недосказанная фраза повисла между ними, тяжёлая и острая, как осколок стекла, который нельзя вытащить, не поранившись. Данила вдруг почувствовал, как внутри что-то болезненно сжимается, от того, что Руслан до сих пор сидит и грызёт себя за эти часы. И Данила понял: если они продолжат этот разговор сейчас, парень докопается до самого дна своей вины и будет сидеть там, на холодном кафеле, перебирая каждую ошибку, пока не сойдёт с ума. А он, Данила, не выдержит этого. Ему нужно было время, чтобы переварить услышанное, чтобы осознать, что всё было сложнее и страшнее, чем он думал, но не сейчас. Сейчас его тело требовало тепла, сухой одежды и горизонтального положения. — Давай, — тихо произнёс голубоглазый, перебивая сам себя и тот разговор, который мог бы затянуться на часы. — Давай отложим это на потом. Я сейчас вылезу, а то вода уже остыла. Руслан моргнул, будто вынырнул из какого-то своего внутреннего омута, и кивнул. — Да, конечно. Я помогу. — Нет, — рыжеволосый выставил ладонь вперёд, хотя понимал, что шатен не видит. — Я сам. Ты только отвернись. И не вздумай смотреть. — Да понял я, понял, — в голосе кареглазого мелькнуло что-то, отдалённо похожее на усталую усмешку. — Я отвернулся и глаза закрыл. Можешь хоть сальто крутить — не увижу. — Я тебе покручу. — Недовольно буркнул парень. Кашин осторожно, опираясь одной рукой о бортик, а другой о стену, начал подниматься. Мышцы ныли, каждое движение отдавалось тупой болью в плечах и спине, но это было терпимее, чем час назад. Вода стекала с него ручьями, пена почти сошла, открывая избитое тело, и он старался на себя не смотреть. Первая нога перешагнула через бортик ванны и неуверенно нащупала кафель. Толстовка Руслана, постеленная на полу, мягко спружинила под босой ступнёй, и Данила на секунду замер, оценивая ощущения. Нормально. Он справлялся. Ещё немного — и он будет стоять на обеих ногах, завёрнутый в полотенце, и эта странная, до жути неловкая сцена наконец закончится. Он перенёс вес на вторую ногу и начал поднимать её из воды. И тут ступня поехала. То ли на кафель попала пена, то ли он тело после всего пережитого слушалось хуже, чем он думал. Нога скользнула вперёд, опорная рука сорвалась с бортика, и Данила, даже не успев понять, что происходит, почувствовал, как его тело теряет равновесие и начинает заваливаться вперёд. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Он бы обязательно бы упал, лицом в кафель и это было бы смешно, если бы не было так страшно. Но в ту же секунду, когда он уже приготовился к удару, чьи-то руки сомкнулись вокруг него. Руслан уверенно поймал его. Одна рука легла поперёк груди, вторая на спину, между лопаток, там, где только что скользила мочалка. И на одно короткое, ослепительное мгновение парень оказался прижатым к чужому плечу — голый, мокрый и абсолютно беззащитный. — Ты что, совсем сдурел?! — вырвалось у шатена, и голос его прозвучал не зло, а испуганно. Но Данила его уже не слышал. Потому что в ту же секунду, когда до него дошло, что он голый и что старший держит его обеими руками, а значит — всё видит, внутри взорвалась паника, затапливающая сознание. Он ещё даже не успел ничего сообразить, а руки уже взлетели вверх и с размаху впечатались в лицо Руслана, точнее, в его глаза. — Не смотри! — заорал Кашин, чувствуя, как голос срывается на какой-то совершенно девчачий визг. — Не смотри на меня! Закрой глаза! Закрой, я сказал! Ладони его, мокрые и дрожащие, плотно прижались к чужим скулам, перекрывая обзор. Пальцы растопырились, как у испуганного ребёнка, закрывающего лицо от страшной картинки. Он давил изо всех сил, хотя сил почти не было, и при этом пытался одновременно удержаться на ногах, прикрыться, вырваться из чужих рук и не упасть снова. — Дань! — голос Руслана прозвучал приглушённо из-под его ладоней. — Дань, успокойся, я не... — Отвернись! Сейчас же! Ты обещал! — Я обещал не смотреть, когда ты в ванне! — возразил кареглазый, и рыжеволосый почувствовал, как его руки, всё ещё державшие младшего, осторожно, но настойчиво разворачивают его обратно к ванне. — А ты из неё уже вылетел! И чуть не убился! Что мне, по-твоему, надо было делать, стоять и ждать, пока ты башкой об кафель стукнешься? — Да! — выпалил Данила, не думая. — Именно! Стоять и не смотреть! — Ты идиот, Кашин, — выдохнул Руслан, но в его голосе не было злости, только усталое, почти обречённое отчаяние. — Я не смотрю. Слышишь? Я закрыл глаза. Всё, можешь убрать руки. Данила замер. Его ладони всё ещё лежали на лице старшего, прижимаясь к тёплой коже, чувствуя, как под пальцами дрожат чужие ресницы. Он тяжело дышал, сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами плыли цветные пятна. Прошло несколько секунд, прежде чем до него дошло: Руслан действительно не смотрит. — Точно? — сипло переспросил парень. — Да господи, Кашин, — цокнул парень. — Клянусь. Младший медленно, всё ещё не доверяя, убрал одну ладонь. Потом вторую. Тушенцов стоял перед ним с закрытыми глазами, и на его лице застыло выражение, которое Данила никогда раньше не видел. И тут Данила осознал, что всё ещё стоит голый, прижатый к чужому плечу, и что Руслан осторожно, но крепко держит его, не давая снова потерять равновесие. И что полотенце лежит где-то на бортике, до него нужно тянуться, а значит — разорвать этот странный, неловкий контакт, в котором они застряли. — Отпусти, — буркнул младший. — Я сам. Шатен медленно разжал руки, готовый в любой момент снова подхватить, если голубоглазый опять начнёт заваливаться. Но младший устоял. Вцепился одной рукой в бортик, другой дотянулся до полотенца и рывком сдёрнул его. Полотенце оказалось огромным — банное, махровое, явно из тех, которыми Руслан пользовался сам. Оно пахло каким-то простым, ненавязчивым кондиционером для белья и тем самым запахом, который Данила уже начал ассоциировать с безопасностью. Он закутался в него с головой. Буквально. Накинул на плечи, натянул угол на мокрые волосы, спрятал в мягкой махровой ткани щёки, подбородок, даже кончик покрасневшего носа. Получилось что-то среднее между капюшоном и коконом, только глаза торчали наружу, голубые и сердитые, как у рассерженного совёнка. Мокрые рыжие пряди прилипли ко лбу и вискам, одна выбилась из-под края полотенца и свисала вдоль щеки мокрой сосулькой. Выглядел он в этот момент до того нелепо и по-детски, что любой, кто увидел бы его сейчас, не смог бы сдержать улыбки. — Всё, — буркнул он из-под своего убежища, и голос прозвучал приглушённо, как из бункера. — Можешь открывать. Руслан открыл глаза и замер. Секунду он просто смотрел на это явление — на закутанного в огромное полотенце парня, у которого только глаза и торчат, да ещё и смотрят на него с таким выражением, будто это он во всём виноват. — Ты чего? — настороженно спросил Данила, заметив, что шатен слишком долго молчит. Губы кареглазого дрогнули. Он попытался сдержаться, честно попытался. Даже кадык дёрнулся от усилия, но уголки губ предательски поползли вверх. — Ничего, — ответил он, и голос его прозвучал как-то слишком ровно. — Просто ты сейчас похож на очень злую мочалку. — Какую мочалку?! — возмущённо приглушённо донеслось из-под полотенца. — На очень злую, — повторил старший и, не выдержав, всё-таки тихо рассмеялся, уткнувшись лицом в собственное плечо. — Ещё хоть слово и я выбью тебе все зубы, — пообещал Данила, сильнее натягивая край полотенца на нос.  Но получилось совсем не страшно. Потому что он стоял посреди ванной, босой, с мокрыми волосами, закутанный в белое махровое облако, из которого торчали только худые голые лодыжки и пара возмущённых голубых глаз. И от того, как он хмурился, полотенце на макушке чуть сползало набок, придавая ему ещё более забавный вид. — Ладно,— тихо сказал кареглазый, отступая к двери. — Пошли на кухню. У тебя ещё руки не перевязаны, а ты уже в драку лезешь. Данила фыркнул, но спорить не стал. Он поплёлся следом, шаркая босыми ногами по холодному полу, кутаясь в полотенце и проклиная всё на свете. На кухне Тушенцов молча выдвинул стул, на котором младший всегда сидел, и коротко кивнул на него. Данила сел, стараясь не морщиться от боли в рёбрах, и подтянул колени к груди, прямо поверх полотенца, чтобы хоть как-то согреться. Получилось криво, но он хотя бы не упал. Руслан тем временем уже хлопотал у плиты. Двигался он всё так же спокойно, достал кастрюлю из холодильника, зажёг конфорку и плеснул воды в чайник. Звуки были настолько домашними что от этого контраста с тем, что творилось в голове у Данилы, хотелось то ли смеяться, то ли плакать. — А что сейчас с Евгением? — Неожиданно вымолвил рыжеволосый, пытаясь унять это смущающую атмосферу. Кареглазый отставил ложку в сторону, оперся руками о столешницу и обернулся.  — Находятся под контролем нейтралитета. — Коротко кинул старший. — Поэтому сейчас он сидит под замком и ждёт, пока совет решит, что с ними делать. — И что с ними сделают? Руслан помолчал. Потом взял ложку, снова помешал суп и ответил, не глядя на Данилу: — Зависит от того, что скажу я. — А что скажешь ты? — Это зависит от тебя, — вымолвил кареглазый, наливая разогретый суп в одну из тарелок. Данила замер с ложкой в руке. На секунду ему показалось, что он ослышался. Что это какая-то дурацкая шутка, одна из тех, которые Руслан иногда выдавал с каменным лицом, а потом смотрел, как младший закипает. Но нет — шуткой тут не пахло. — В каком смысле «от меня»? — переспросил младший, и голос его прозвучал подозрительно ровно. — В прямом. — Шатен оттолкнулся от столешницы, поставил перед парнем тарелку и сел напротив. — Эти двое похитили тебя, избивали и пытались изнасиловать. То, что он не успел — это не их заслуга, а моя. Они чуть не убили тебя, Дань. Так что да — ты имеешь право распоряжаться их жизнями, так же как и они твоей. Старший сказал это так спокойно, как будто речь шла о том, кому достанется последний кусок пирога. И именно это спокойствие ударило Данилу сильнее всего. Потому что одно дело — знать, что человек, с которым ты живёшь, способен на жёсткость. И совсем другое — услышать, как он предлагает тебе решить судьбу двух людей так, будто это что-то само собой разумеющееся. — Ты серьёзно? — тихо спросил голубоглазый. — Абсолютно. Данила опустил взгляд в тарелку. Суп был горячим, от него поднимался пар, и этот пар застилал глаза, делая картинку перед ним размытой и нечёткой. В голове что-то противно звенело, как комар в ночной тишине. «Я могу убить его» От этой мысли его передёрнуло от отвращения. От того, каким знакомым вдруг показалось это чувство. Чувство власти над тем, кто слабее. Они ведь тоже так же решали, что с ним делать и он, Данила, лежал перед ними и ничего не мог решить. А теперь он сам — на их месте. Ему предлагают стать тем, кого он так ненавидит. И от этой параллели, от этой жуткой, невыносимой похожести к горлу подкатила тошнота. — Нет, — выдохнул он. Руслан нахмурился. — Что «нет»? — Нет, я не буду это решать. — Данила поднял глаза, и в них горело что-то упрямое, почти злое. — Я не такой, как они. Пусть их судит кто угодно, но не я. — Ты странный, Кашин, — наконец произнёс шатен. — Тебя избили чуть ли не до смерти, а ты не хочешь мести. — Я хочу, — возразил парень. — Ещё как хочу. Но я не хочу сам нажимать на курок. Он перевёл дыхание и вдруг посмотрел Руслану прямо в глаза. — Но есть кое-что, что я хочу. — Что именно? — спросил шатен. — Я хочу, чтобы ты поговорил с Евгением. Старший приподнял бровь. — О чём? Данила отвёл взгляд и уставился в тарелку. Ему вдруг стало почти неловко, потому что то, что он собирался сказать, касалось не только Евгения. — Я не оправдываю того, что сделал Евгений, — начал медленно младший, всё ещё глядя в тарелку. — Но когда я сказал ему про тебя он действительно взбесился. — Он поднял глаза и посмотрел на старшего. — Я много думал про это в том подвале. — Он невесело усмехнулся. — Знаешь, когда лежишь прикованный к трубе, времени на размышления предостаточно. — И знаешь, Руслан, я не знаю, как ты все эти годы этого не замечал, но мне хватило нескольких часов, чтобы понять, что он действительно тебя любил. Кашин выдохнул и откинулся на спинку стула, чувствуя, как ноют рёбра, а перед глазами снова всплыло холёное лицо Евгения, а под ним, на самом дне, что-то затравленное и отчаянное. Руслан сидел напротив, опершись локтями о стол, и смотрел куда-то мимо рыжеволосого. Его тёмные глаза были неподвижны, а лицо... На лице не было ни злости, ни раздражения, ни того привычного выражения жёсткого контроля, за которым он всё прятал. И когда до него наконец дошло сказанное, парень лишь рассмеялся.  — Знаешь, Данила, — слишком весело вымолвил Руслан. — ты слишком добрый для этого мира. Младший нахмурился. Он ожидал очередного спора, отрицания, может быть, даже злости, но не этого странного, горького веселья, от которого у него самого по спине побежали мурашки. — Я серьёзно, — сказал голубоглазый, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Я тебе про человека говорю, который, возможно, из-за тебя с катушек слетел, а ты смеёшься. — Я поговорю с ним, не переживай — наконец успокоившись произнёс шатен, поднимая глаза. — Но не обещаю что это хоть что нибудь изменит.  А потом он вдруг подался вперёд. Данила не успел среагировать, широкая ладонь легла на его макушку, прямо поверх всё ещё влажных, спутанных после ванны волос. И взъерошила их. Рыжие пряди, ещё не до конца просохшие, разлетелись в разные стороны. Одна упала на глаза, другая зацепилась за ухо. Данила замер с ложкой в руке, чувствуя, как тепло от чужой ладони разливается по затылку и спускается ниже, куда-то глубоко внутрь. — Ты что творишь? Руслан убрал руку и посмотрел на дело своих пальцев — на растрёпанного, сбитого с толку парня, который сидел напротив с ложкой в одной руке и краской на щеках. И улыбнулся. — Ничего, — довольно буркнул старший. — Просто ты, Кашин, кажется, начинаешь забывать о том, что ненавидишь меня.