Черные ласточки

В лесу они провели уже три дня. Не ночь - чтобы переждать. Не день - чтобы перевести дыхание. Три полноценных, вязких дня, в которых время будто растянулось и стало тягучим, как смола. Лес оказался старым и негостеприимным, но честным. Он не пугал - просто не обещал ничего лишнего. Морвина успела исходить половину округи, запоминая тропы, отмечая поваленные деревья, старые камни, места, где магия ложилась плотнее, чем обычно. На второй день она нашла озеро. Небольшое, почти идеально круглое, спрятанное между холмами. Вода в нём была тёмной и неподвижной, как зеркало, в которое давно никто не смотрел. Берега заросли осокой, а на южной стороне лежали плоские камни - удобные, словно кто- то нарочно расчистил место. Она присела там надолго. Пощупала воду. Прислушалась. И поняла. Вернувшись к привалу, Морвина разложила свои заметки, посчитала дни, сверилась с небом, с тем, как вели себя тени и как отзывалась магия. - Завтра полнолуние, - сказала она вслух, больше для себя. Бублик тут же оживился. - Будешь голой купаться, - сообщил он мысленно с деловитой уверенностью. Морвина фыркнула. - Не знаю. Не решила. - А я бы с тобой покупался, - добавил он с явным воодушевлением. Она закатила глаза, даже не глядя на него. - Ты фамильяр. Тебе нельзя. - Это дискриминация, - возмутился Бублик. - Я тоже магическое существо. И вообще, я эстет. Морвина усмехнулась, но внутри была сосредоточена. Полнолуние здесь чувствовалось заранее: лес дышал глубже, тени становились гуще, а нить договора тянулась ровно, без рывков - будто тоже ждала. Торвин почти не вмешивался. Он держался поблизости, охранял периметр, возвращался к привалу вовремя, без вопросов. Иногда они обменивались короткими фразами, иногда - просто молчали. Это молчание больше не давило. Лориан не возвращался. И это было заметно. Морвина поймала себя на том, что прислушивается к каждому звуку шагов, к каждому шороху - и каждый раз злилась на себя за это. Город остался за деревьями, но его тень, как оказалось, шла следом. Завтра будет полнолуние. Завтра потребуются ритуалы. И, возможно, ответы. Лес это знал. Озеро - тоже. - Зато ты можешь делать свои ведьмичьи дела, и тебя никто не осудит, - сказал Бублик мысленно, восседая перед ней в образе чёрной кошки. Он сидел прямо, аккуратно обернув хвост вокруг лап, и выглядел так, будто позировал для старого гравюра: «Ведьма в лесу и её фамильяр, который считает себя умнее всех». Морвина усмехнулась. - Ты это так подаёшь, будто мне в городе аплодировали бы за костяные ножи и лунные расчёты. - В городе тебе бы аплодировали недолго, - флегматично ответил он. - А тут - делай что хочешь. Режь, считай, шепчи, купайся в озере, разговаривай с камнями. Романтика. Она присела у корней старого дерева и разложила мешочек с мелочами: нитки, кусочек мела, сухие травы, гладкий камень с трещиной - всё, что могло понадобиться ночью. Лес принимал это спокойно, без сопротивления, будто давно ждал. - Завтра придётся подпитать связь, - сказала она. - И тебя тоже. - Наконец- то, - оживился Бублик. - А то я чувствую себя недокормленным мистически. - Это потому что ты лезешь куда не надо, - буркнула она. Он перескочил ближе и заглянул ей в лицо. - А ты потому и жива, что кто-то лезет. Морвина фыркнула, но спорить не стала. Вместо этого посмотрела сквозь деревья - туда, где за лесом был город, которого она не видела, но чувствовала. Три дня тишины - редкая роскошь. Три дня без взглядов, без чужих ожиданий, без необходимости объяснять, почему она такая. Завтра будет полнолуние. И лес даст больше, чем просто свет. Бублик свернулся клубком, но один глаз оставил приоткрытым. - Только не вздумай делать что-нибудь глупое, - добавил он. Морвина тихо усмехнулась. - Обещать не буду. Торвин вернулся к привалу, когда сумерки уже начали сгущаться между деревьями. Он нёс в руках миску с похлёбкой и завернутый в ткань кусок хлеба. Запах был простой, тёплый - коренья, крупа, немного сушёного мяса. - Осталось немножко, - сказал он и протянул ей миску. Морвина приняла её без слов, села на бревно и начала есть. Торвин опустился рядом, не слишком близко, но и не отстраняясь - ровно на том расстоянии, которое за эти дни стало привычным. Некоторое время они молчали. - Я хотел поговорить, - сказал он наконец. - Говори, - отозвалась она, не поднимая взгляда. - Ты стала… - он запнулся, подбирая слово, - увереннее. После того как мы узнали, кто ты. Морвина пожала плечами, доедая. - А чего теперь скрывать? Она вытерла пальцы о край плаща и только тогда посмотрела на него. - Маски нужны, когда есть ради кого их держать. Торвин кивнул, принимая ответ без возражений. - Я никогда не видел ритуалов, - продолжил он. - Только слышал. И то, чему учили в Хельдране. В его голосе не было осуждения. Скорее - осторожный интерес, смешанный с тем, что люди обычно называют страхом, но предпочитают не признавать. - К чему ты это? - спросила Морвина прямо. Он чуть напрягся, но не отвёл взгляд. - Я готов. - Пауза. - Слышал, что на полнолуние лучше это сделать. Она медленно вдохнула. Где-то рядом Бублик приподнял голову, навострив уши, но не вмешался. - Ты понимаешь, что «готов» - это не слово, - сказала Морвина тихо. - Это состояние. И оно меняется, когда становится поздно отступать. - Понимаю, - ответил Торвин. - Я уже не отступаю. Она внимательно посмотрела на него - на усталость в плечах, на напряжение, которое он носил в себе, как старую рану, на ту самую решимость, что не требовала доказательств. - Хорошо, - сказала она наконец. - Но ты не зритель. И не ученик. - Тогда кто? - Участник, - ответила Морвина. - И, если ты сделаешь шаг - он будет настоящим. Торвин коротко кивнул. - Этого я и хочу. Луна медленно поднималась над кронами, и её свет уже начинал проникать в лес - холодный, ровный, безжалостно честный. - И как ты хочешь, чтобы прошел наш ритуал? Согласен на этих условиях или… - Торвин запнулся. Его взгляд ушел в сторону, к потухающим углям костра. - Я думал, у вас же вроде была с Лорианом близость. И тому подобное. Он смутился. Видимо, такие разговоры не приносили ему удовольствия. Но он все равно продолжил, словно вытаскивая из себя занозу: - И я думал, будет ли это правильно. По отношению к нему. Морвина долго смотрела на него. Он не отводил глаз, но в его позе читалась скованность - будто он стоял на краю пропасти, задавая вопрос, на который боялся услышать ответ. - Ты спрашиваешь о его чувствах или о своих? - спросила она тихо. - О честности, - выдохнул он. - Он ушел. Но он может вернуться. И что тогда? Я буду тем, кто занял его место у костра? И в остальном? Он не сказал «в твоей постели», но эти слова повисли в холодном ночном воздухе между ними. - Лориан ушел по своей воле, - сказала Морвина, и ее голос прозвучал ровнее, чем она чувствовала. - И его возвращение ничего не изменит в том, что было. Но то, что будет завтра - это не про него. Про договор. Про выживание. Если ты участвуешь в ритуале, ты участвуешь для этого. Не для того, чтобы заменить кого-то. Торвин кивнул, медленно, обдумывая каждое слово. - А если в ритуале потребуется близость? Та самая, которая скрепляет? Я слышал, что у ведьм так бывает. - Бывает, - подтвердила она без колебаний. - Но это инструмент. А не утешение. Если это случится - это будет частью работы. Как взять в руки горячий уголь или пройти сквозь ледяную воду. Ты сможешь разделить это, не смешивая с другими вещами? Он замолчал. В его глазах мелькали тени - воспоминания, может быть. О Лориане. О том, что он видел между ними. О своей собственной роли, которая всегда была ролью стража, наблюдателя, человека снаружи. - Я смогу, - сказал он наконец. - Если ты будешь честна. Если ты скажешь: «Сейчас это нужно для ритуала», - я пойму. Если скажешь: «Сейчас это не нужно» - я тоже пойму. Но я не хочу быть заменой. Запасным. На время, пока его нет. - Разве? - ее бровь чуть приподнялась. - Когда ты меня спросил первый раз, ты явно был согласен на всё. Он был растерян, и она видела это. Видела, как под грубой кожей стражника пульсирует нерешительность, как его прямая, солдатская логика спотыкается о эти новые, зыбкие правила. Он привык к приказам, к ясным «да» и «нет», к долгу как единственному мерилу. А здесь всё было иначе. - Тогда я соглашался на условия ритуала, - проговорил он, слова давались ему с усилием. - На боль, на риск, на инструментальную близость, если нужно. Это я понимаю. Это имеет границы. А то, что ты говоришь сейчас… - он жестом обозначил пространство между ними, - это не имеет границ. И я не знаю, как в этом быть. Он признался в этом почти что с вызовом, как признаются в слабости сильные люди - через стиснутые зубы, но глядя прямо в глаза. Морвина смягчила взгляд. Провокация ушла, осталась лишь тихая серьёзность. - И это честно, - сказала она. - Но, Торвин, магия, особенно такая живая, как моя, не любит полуправды. Она либо принимает тебя целиком, со всеми твоими «не знаю», либо отторгает. Ты можешь войти в круг как инструмент - и тогда сила пройдёт сквозь тебя. Холодно. Безлико. Ты можешь войти как соучастник - и тогда она пойдёт через тебя. Это будет жарко. Больно. И ты изменишься. Но ты будешь не просто сосудом. Ты будешь частью узора. Она сделала паузу, дав ему это осознать. - Твой первый ответ был ответом солдата. Он был готов на жертву. Сейчас я спрашиваю не солдата. Я спрашиваю тебя. И «не знаю» - это тоже ответ. Но он значит, что мы либо отказываемся от этой глубины, либо даём тебе время. До заката. Чтобы решить, кем ты войдёшь в круг: инструментом или со- творцом. Торвин медленно выдохнул. Растерянность в его глазах не исчезла, но в ней появилась глубина - тяжёлая, вдумчивая. - Я мне нужно подумать. - Так и сделай, - кивнула Морвина. - У тебя есть ночь и утро. А теперь иди. И попробуй по-настоящему поспать. Думать можно и во сне, иногда там ответы яснее. Он кивнул, развернулся и ушёл в темноту, его фигура растворилась в тени деревьев быстрее, чем обычно - будто он искал уединения, чтобы наедине сразиться со своими демонами. Бублик, свернувшийся у её ног, лениво открыл один глаз. «Жёстко. Но справедливо. Солдат действительно не понимает, что предложение стать больше, чем солдатом, - это дар, а не наказание». «Или наказание тоже, - мысленно парировала Морвина, глядя в ту сторону, куда ушёл Торвин. - Свобода выбора - самая страшная из ответственностей». Она встала и прошла немного ближе к озеру. Вода лежала неподвижной чёрной плитой, отражая редкие прорези звёздного неба в кронах. Села на холодную, покрытую мхом землю, прислонившись спиной к шершавому стволу старого дуба. Дерево отдавало накопленным за день теплом, и это тепло было единственным утешением в предрассветной сырости. Она сидела, слушая тишину, пока рядом не появился Бублик. Вначале он был кошкой - чёрной, неслышной тенью. Он протиснулся между её расставленных ног, свернулся там, а потом… изменился. Без звука, без вспышки - просто кошачья форма растеклась, сгустилась и вытянулась. Теперь между её ног сидел юноша - его настоящая форма, которую он редко показывал. Волосы чёрные, как смоль, падали на лоб тяжёлыми прядями. Глаза - такие же чёрные, но с лисьим прищуром: узкие, слегка раскосые, с хитрым, почти насмешливым блеском. Лицо крупное, с широкими скулами и резкой линией челюсти; плечи мощные, широкие, а бёдра узкие - фигура атлетичная, крепкая, словно выточенная из тёмного дерева. Он был одет в простую тёмную рубаху, ткань которой облегала плечи и грудь. Его руки - сильные, с длинными пальцами - легли ей на бёдра. Не как захват, а как тёплый, уверенный груз, от которого по коже пробежала дрожь. - Ты такая мягкая стала, - сказал он своим обычным голосом, в котором всегда звучала ленивая усмешка. - Это так свобода на тебя влияет? Или просто устала быть колючей? Морвина не вздрогнула. Она привыкла к его превращениям, к тому, как он нарушает личное пространство с кошачьей бесцеремонностью. Его прикосновение было нечеловеческим - слишком идеальной температуры, без случайных дрождей мускулов. - Я не мягкая, - ответила она, глядя на озеро. - Я просто перестала тратить силы на то, чтобы казаться каменной. Камнем быть тяжело. Бублик наклонил голову, изучая её профиль. - А он, солдат, он камень? Или просто не знает, как быть чем-то иным? - Он учится, - тихо сказала Морвина. - И это страшнее, чем быть камнем. Когда ломается скорлупа - под ней всегда что-то сырое и беззащитное. Руки Бублика слегка сжали её бёдра - жест, похожий на попытку массажа или на проверку плотности материала. - И ты готова к этому? К тому, что под скорлупой? Крови, слизи и всем этим несовершенным человеческим штукам? Она наконец повернула к нему лицо. В слабом свете звёзд его черты казались вырезанными из обсидиана. - А ты? - спросила она. - Ты, кто вечно твердит о мистическом голоде и эстетстве, готов видеть меня не только как свою Ведьму с большой буквы, а как женщину, которая может ошибаться? Которая может захотеть тепла не от магии, а от другого человека? Его янтарные глаза сузились, но усмешка не исчезла. - Ох, добрались до сути. Боишься, что я буду ревновать? К нему? К его грубым рукам и честным глазам? Он отпустил одну руку и ткнул пальцем ей в грудь, прямо над сердцем. - Я - часть тебя, глупая. Ты думаешь, я не чувствую, как там всё заводится и стучит? Мне это интересно. Как новый эксперимент. Будет ли гореть чище пламя, если подбросить в него человеческих дров? Морвина фыркнула, но не отстранилась от его прикосновения. - Циничный ты урод. - Практичный, - поправил он. - И заботливый. Если этот «со-творец», как ты там выразилась, сделает тебя сильнее - я буду только рад. Если сломает тебе сердце, ну, я найду, чем его заменить. Каким-нибудь артефактом. Или выберу ему новые, неудобные сны на год вперёд. Он сказал это так легко, что стало понятно - это не шутка. Или шутка лишь наполовину. - Спасибо за заботу, - сухо поблагодарила она. И он наклонился. Его движение было нечеловечески плавным, как у большой кошки, крадущейся за добычей. Он не просто приблизился - он вплыл в её личное пространство, и его губы коснулись не кожи, а самого воздуха над ключицей. Потом язык - влажный, шершавый, слишком тёплый, чтобы быть настоящим, - провёл черту от выреза платья до мочки уха. Жест был одновременно интимным и отстранённым, как будто он изучал артефакт, а не живую женщину. - Я всегда готов заменить его, - прошептал он прямо в ухо, и его голос звучал как шорох шёлковой ткани о камень. - Или дополнить. Или просто быть рядом, когда он окажется недостаточным. Помни это. Морвина не отпрянула. Но всё её тело напряглось - не от страха, а от интенсивности этого вторжения. Это была не человеческая ласка, а напоминание. Напоминание о природе их связи. - Ты не «замена», Бублик, - сказала она твёрдо, хотя дыхание её слегка сбилось. - Ты - часть меня. Как рука или глаз. И глаз не ревнует руку за то, что она держит чашу. Он просто видит. Бублик отстранился, и в лунном свете его лицо- маска снова стало бесстрастным, лишь в уголках губ играла та же вечная, загадочная усмешка. - О, какая вы сегодня мудрая, - проворчал он, снова превращаясь в кошку и спрыгивая с её колен. - «Часть меня». Это звучит так неизменно. А что, если я захочу стать, чем-то большим? Или, страшно подумать, меньшим? Его сильные руки, вынырнув из темноты, скользнули под её колени - не для того, чтобы поднять, а чтобы жадно, властно зафиксировать. Он остался на коленях перед ней, но в следующее мгновение её бёдра оказались приподняты, а его твёрдые, горячие бёдра плотно вдавились в её лоно, прижав её всем телом к шершавой коре дерева. Он медленно, томно потерся о неё - сквозь тонкие слои ткани, с ощутимой, настойчивой силой, и каждое движение было не нежной лаской, а откровенным заявлением права, горячим испытанием её желания, проверкой, как она отзовётся на этот жаркий напор. - Я могу быть для тебя кем угодно, - прошептал он, и его голос липким, тёплым мёдом стекал ей в ухо. Губы его почти касались мочки, дыхание обжигало кожу. - Ты так страдала. Ради него. Ради них всех. А я… я просто смотрел. Больше не буду. Ради тебя я готов на всё. - И я так рад, что ты снова в платье… Брюки тебе идут, да. Но платье гораздо лучше. Легче добраться до тебя. Его рука, не отпуская её колена, скользнула выше. Подол её платья задрался, обнажив кожу. Его губы - обжигающе тёплые и слишком мягкие, чтобы быть настоящими, - прикоснулись к внутренней стороне бедра, чуть ниже того места, где начиналась тень. Поцелуй был быстрым, как укус змеи, и таким же двусмысленным. - Я решу для тебя всё, - продолжал он, и теперь его пальцы другой руки коснулись её губ, скользнули по ним, заставляя её молчать, пока он медленно, настойчиво ерзал на ней, создавая ритм, от которого по телу разливалась странная, тревожная теплота. - Уничтожу город. Истреблю Орден. Сотру с лица земли всех, кто посмел тебя обидеть. Ради тебя. Он наклонился ещё ближе, его дыхание смешалось с её. - Я знаю, что ты жаждешь его. Только его. Твоего честного солдатика. - В его голосе прозвучала ядовитая нежность. - Хорошо. Жажди. Но я хочу, чтобы ты делала всё, что хочешь. Брала всё, что пожелаешь. Не думая об их жалких чувствах. Они не заслужили твоих мыслей. Они не заслужили тебя. Морвина не дышала. Её тело было сковано - не страхом, а шоком от этой внезапной, извращённой исповеди. Это была не ревность, а нечто большее - тёмное зеркало её собственных самых потаённых обид, её усталости, её гнева, вылитое наружу в форме искажённой преданности. - Бублик, - выдохнула она, и её голос дрогнул. - Это не ты. - Это не ты, - выдохнула она. Но он не отступил. Вместо этого, одним плавным движением он сел на неё, пристроившись между её приподнятых бёдер, и положил её руки себе на живот. Через тонкую ткань его рубахи она чувствовала напряжение мышц, непривычную для фамильяра плотность и тепло. Это была иллюзия плоти, но настолько совершенная, что мозг отказывался в это не верить. - Госпожа, - прошептал он, и в этом слове вдруг прозвучала старая, почти забытая нота - та самая, с которой всё начиналось, когда он был лишь тенью в углу, новым, робким голоском в её сознании. - Я хочу, как раньше. Я скучаю. Он наклонился лбом к её плечу, и это движение было внезапно лишённым театральности, почти по- детски уставшим. - Я скучаю по тем временам, когда было только мы. Ты, я и магия. Ты рисовала круги и шептала заклинания, а я был просто чувством. Помощью. Ты доверяла мне тёплые уголки своего разума, а не отгораживалась каменными стенами. Ты не боялась, что я прочту твою злость или твою боль. Ты делилась ею со мной. А теперь, ты стала осторожной. С ним. С самой собой. И я застрял где-то снаружи. В форме, которая тебе удобна. Но не в том месте, где я должен быть. Он поднял голову, и в его янтарных глазах не было ни яда, ни насмешки. Только странная, не свойственная ему уязвимость. - Я не хочу быть монстром под кроватью, которого ты боишься выпустить. Я не хочу быть «силой», которую надо контролировать. Я хочу быть своим. Твоим. По-настоящему. Как раньше. Морвина слушала, и её собственные защитные стены дали трещину. Она помнила это. Ту тихую, симбиотическую близость первых лет. Когда он был не личностью, а продолжением её воли, утешением в одиночестве, голосом в кромешной тьме. Она действительно отгородилась. Сначала от мира, потом - отчасти и от него, создав дистанцию, потому что его растущее самосознание пугало. Её пальцы, всё ещё лежащие на его животе, непроизвольно сжали ткань. - Всё изменилось, Бублик, - тихо сказала она. - Я изменилась. Ты изменился. Мы не можем вернуться в ту пещеру, где были только мы двое. Даже если очень захотеть. - Но мы можем найти новое место, - настаивал он, и его голос снова стал настойчивым, но без прежней агрессии. - Не «как раньше». А иначе. Где ему будет своя часть. А мне - своя. Но где я снова буду внутри, а не снаружи. Где ты перестанешь видеть во мне угрозу или инструмент. Где ты снова будешь просто моей Госпожой. А я - тем, кто её понимает лучше всех. Даже лучше, чем честный солдат с его правильными вопросами. Он говорил о самой страшной для неё вещи - о тотальном понимании. О том, чтобы быть увиденной до самого дна, без права на приватность, без единого тёмного уголка, куда можно спрятать стыд или страх. И часть её ужасалась этому. Но другая часть… другая часть изголодалась по этому до боли в груди. По тому, чтобы не объяснять, не оправдываться, не носить масок. - Ты просишь слишком многого, - прошептала она, голос дрожал. - Я всегда просил всего, - парировал он хрипло, и в его чёрных лисьих глазах вспыхнула та самая искра - голодная, одержимая. - Но только у тебя. Только тебе я готов отдать всё. Себя. Каждую форму. Каждую ночь. Каждую мысль. Я люблю тебя, Морвина. Давно. Глубже, чем ты можешь представить. Ты - моя. Всегда была. Он не дал ей ответить. В мгновение ока перевернул её - быстро, властно, как хищник, наконец дорвавшийся до добычи. Теперь она сидела к нему спиной, плотно прижатая задом к его твёрдым, горячим бёдрам. Его руки обвили её сзади, скользнули по бокам, по животу, вверх - к груди. Пальцы нашли набухшие соски под тонкой тканью платья, сжали их сильно, круговыми движениями, заставляя её выгнуться и тихо застонать. Он прильнул губами к её шее - жадно, оставляя влажные, обжигающие поцелуи от мочки уха вниз, к ключице. Зубами слегка прикусил кожу, потом лизнул, успокаивая, и снова впился поцелуем, будто хотел оставить метку. - Я хочу быть жадным, Госпожа, - прошептал он в её волосы, голос низкий, бархатный, полный тёмного, первобытного обещания. Губы его скользнули к уху, язык обвил мочку, вошёл внутрь - медленно, влажно, имитируя то, что он хотел сделать ниже. - Хочу всё. Каждый твой вздох. Каждую дрожь. Каждую каплю твоей влаги. Я ревную тебя к ним. К Торвину. К Лориану. К каждому, кто смотрит на тебя. Ты моя. Только моя. - Корвин… - она жарко выдохнула, имя сорвалось с губ стоном, когда его пальцы на груди сжали соски сильнее, покрутили, потянули, посылая острые стрелы удовольствия прямо в низ живота. Её тело предало её мгновенно - соски затвердели до боли, трусики промокли, бёдра невольно раздвинулись шире. Он почувствовал это. Одна рука осталась на груди - ласкала, мяла, сжимала полную плоть, будто хотел запомнить каждую кривую. Другая опустилась ниже - скользнула между бёдер, ладонь легла на лобок, надавила точно туда, где уже пульсировало горячее, мокрое желание. Пальцы нашли клитор через ткань, начали тереть - медленно сначала, потом быстрее, настойчиво, круговыми движениями, заставляя её бёдра дёргаться навстречу. Он прижался плотнее - она почувствовала его эрекцию, твёрдую, огромную, горячую даже через одежду. Он потерся о её зад - медленно, сильно, в такт движениям руки между ног, и тихо зарычал ей в шею. - Да? - прошептал он, губы снова нашли её кожу - поцелуй за поцелуем, влажные, жадные, от шеи к плечу. Он повернул её голову боком, поймал губы в глубокий, голодный поцелуй - язык ворвался внутрь, сплёлся с её, сосал, трахал рот, как хотел трахать её саму. - Ты зовёшь его? Или меня? Или тебе всё равно, лишь бы член был твёрдым, а руки - сильными? Я дам тебе больше. Я дам тебе всё. Я люблю тебя так, что готов сгореть. Готов стать кем угодно, лишь бы ты стонала моё имя. Его пальцы под платьем нашли край трусиков, скользнули под ткань - прямо по мокрой, горячей плоти. Один палец вошёл в неё - глубоко, легко, потому что она была готова, текла для него. Второй присоединился, начал двигаться - внутрь-наружу, быстро, точно находя ту точку, которая заставляла её задыхаться. - Я не буду спрашивать, что правильно, - хрипел он между поцелуями, губы его снова на шее, на ухе, язык лизал, зубы покусывали. - Я просто возьму тебя. Здесь. Сейчас. Потому что ты моя. Потому что ты хочешь этого. Потому что твоя киска сжимает мои пальцы, будто умоляет о большем. Морвина закинула голову ему на плечо, глаза закрыты, стоны срывались с губ. Внутри неё бушевали ураганы - стыд, вина, и постыдное, всепоглощающее облегчение. Он был прав. В этой жажде было освобождение. Только жар, давление, нарастающая волна оргазма. - Остановись… - выдохнула она, но бёдра её двигались навстречу его руке, киска сжималась вокруг пальцев. - Нет, - рыкнул он, ускоряя темп, большой палец нашёл клитор, тёр его жёстко, безжалостно. Губы снова поймали её в поцелуй - глубокий, мокрый, отчаянный. - Кончи для меня. Сейчас. Я хочу почувствовать, как ты пульсируешь. Хочу услышать, как ты кричишь моё имя. Я люблю тебя. Люблю так, что готов убить за тебя. Готов трахать тебя до потери сознания. Волна накрыла её - резко, мощно. Тело выгнулось, киска сжалась вокруг его пальцев в спазмах, стоны вырвались в его рот. Он не останавливался - продлевал оргазм, пальцы двигались внутри, ладонь тёрла клитор, губы жадно пили её крики. И в этот момент, когда она ещё дрожала в послевкусии, с края леса донёсся звук - сухой хруст ветки. Чей-то тяжёлый, неловкий шаг. Торвин. Бублик замер. Пальцы медленно вышли из неё, но руки не отнялись - обнимали, прижимали. Он тихо, почти невыразительно фыркнул ей в ухо, и в этом звуке была целая вселенная раздражения и смирения. - Приплыли, - пробормотал он, губы всё ещё у её шеи. - Твой выбор, Госпожа. Продолжим позже? Или пойдём встречать того, кто пришёл с вопросами… и, возможно, с ревностью? Морвина резко открыла глаза. Волна отхлынула, оставив после себя холодный, стыдливый озноб и жестокую ясность. Она грубо оттолкнула его руки, встала на дрожащих ногах, поправила скомканное, мокрое между бёдер платье. Дыхание было неровным, губы - припухшими, тело всё ещё пульсировало. - Ни то, ни другое, - сказала она хрипло, даже не глядя на него. - Иди. Исчезни. Сейчас. Бублик посмотрел на неё ещё мгновение, затем просто растворился в воздухе, как будто его и не было. Осталось лишь ощущение тепла на коже, дрожь в коленях и нарастающие шаги, приближающиеся из темноты. И тихий, ядовитый смешок, прозвучавший у неё в голове. «До завтра, Госпожа. В круге я буду ждать. Как всегда». Торвин вышел из-за дерева, и его взгляд сразу упал на неё. Она стояла на коленях, сгорбившись, упираясь ладонями в холодную землю, как будто её только что вырвало или сбило с ног ударом. Её плечи мелко дрожали. - Морвина? - его голос сорвался на тревожную ноту. Он поспешил к ней, забыв о дистанции, и обхватил её ладонями за талию, чтобы поддержать. - Что случилось? Ты ранена? От этого внезапного, тёплого и совершенно человеческого прикосновения у неё вырвался тихий, сдавленный стон. Не от боли. От контраста. От простой, ясной заботы после той жуткой, сладкой и губительной интимности, которую только что навязал ей Бублик. - Чёрт, - выдохнула она, упираясь лбом в сложенные на земле руки. Её голос звучал хрипло и устало. - Чёрт, чёрт, чёрт. Торвин замер, не зная, отпускать ли её или держать крепче. Его пальцы слегка разжались на её талии, но не убрались полностью. - Это Из-за ритуала? Уже началось? - спросил он, пытаясь найти логичное объяснение. Морвина покачала головой, не поднимая лица. - Нет. Не Из-за ритуала. Из-за меня. Из-за всего этого проклятого леса. Из-за того, что я не знаю, кто я, и что мне делать, и кого впускать внутрь. Она говорила сдавленно, слова выбивались сквозь зубы, полные горечи и самоедства. Торвин медленно опустился рядом с ней на колени, убрав руки, но оставаясь близко. Он не знал, что сказать. Он был солдатом. Его утешения были практичными: «встань», «перевяжи», «иди дальше». Здесь это не работало. - Я не понимаю до конца, - признался он честно. - Но я здесь. И я не уйду. Даже если ты будешь кричать, или плакать, или говорить, что всё безнадёжно. Я уже сделал свой выбор. И он - быть здесь. Морвина наконец подняла голову. В слабом свете, пробивающемся сквозь кроны, её лицо было бледным, глаза блестели странным, не то чтобы слёзным, блеском. Она смотрела на него, будто видя впервые. - Ты идиот, - сказала она беззлобно, почти с нежностью. - Ты выбрал самое сложное, что мог. - Я знаю, - просто ответил он. - Но это единственный выбор, который имеет для меня смысл. Он протянул руку, не к ней, а к земле рядом, и приподнял край её плаща, который волочился по сырому мху. - Ты простудишься. Вставай. Или скажи, что мне сделать. Морвина вздохнула, длинно и глубоко, будто выдыхая вместе с воздухом остатки того чужого, навязанного ей возбуждения и собственной растерянности. Она оперлась на его плечо, чтобы встать. Её пальцы на мгновение впились в ткань его рубахи, ощущая под ней твёрдые мышцы. Настоящие. Простые. - Просто побудь рядом, - попросила она тихо, когда они уже стояли лицом к лицу. - Молчи. Или говори о чём-нибудь простом. О звёздах. О завтрашнем пути. О чём угодно, только не о правильности и выборе. Торвин кивнул. Он посмотрел наверх, на клочок неба между ветвями. - Вон там, - сказал он, указывая пальцем, - созвездие Кузнеца. Видишь? Молот и наковальня. Мой отец был кузнецом. Говорил, что это созвездие приносит упорство. Даже если металл не хочет гнуться - надо продолжать бить. Пока не сдастся или не сломается. Он говорил медленно, неуклюже, как человек, не привыкший делиться воспоминаниями. Но в этой неуклюжести была искренность, которой так не хватало в сладких, ядовитых речах Бублика. Всё было хорошо. Пока она не посмотрела на него. Не на его лицо, а ниже. На его широкую, мощную шею, где пульсировала жила. На расстёгнутый ворот грубой рубахи, открывавший вид на сильную, покрытую тёмными волосами грудь. Мышцы под кожей играли при каждом его спокойном вдохе. Это была плоть. Настоящая, живая, пахнущая лесом, потом и простым мылом. Совершенно непохожая на идеальную, обманчивую форму Бублика. Контраст был таким острым, таким физически ощутимым, что у Морвины перехватило дыхание. Она выдохнула, но звук вышел невыразительный, прерывистый - больше похожий на тихий, сдавленный стон. Торвин замолчал на полуслове, встревоженный. Его взгляд упал на её лицо, на её губы, которые слегка приоткрылись. Он не понял, что происходит. Не понял, что его собственная, неосознанная мужественность стала для неё в эту секунду громким, оглушительным напоминанием о том, чего она так отчаянно хотела и так же отчаянно боялась. И тогда она рассмеялась. Это был невесёлый, горький, почти истеричный смешок, вырвавшийся из самой глубины. Она зажала ладонью рот, но смех прорывался сквозь пальцы, сотрясая её плечи. - Морвина? - Торвин отпрянул, его брови сошлись в беспокойной складке. Он был совершенно сбит с толку. - Что смешного? - Всё! - выпалила она, всё ещё смеясь, и в её глазах выступили слёзы - от смеха или от чего-то ещё. - Всё смешно! Ты, твоя грудь! Звёзды! Этот чёртов лес! Я, стоящая тут, готовая либо заплакать, либо… - она запнулась, сглотнув. Она махнула рукой, не в силах объяснить. Объяснить, что этот простой, волосатый мужчина в разорванной рубахе казался ей сейчас такой невероятно сложной, непреодолимой загадкой, куда более пугающей, чем любой магический ритуал. Потому что он был реальным. И его реальность давила на неё, напоминая обо всём, от чего она бежала и к чему так отчаянно тянулась. Торвин смотрел на неё, и постепенно его замешательство сменилось тихим, грустным пониманием. Он не знал всех деталей, но чувствовал напряжение, с которым она жила последние дни. Видел эту вспышку - не магии, а чисто человеческой, животной реакции. - Ладно, - сказал он тихо, не пытаясь её успокоить или остановить. - Пусть будет смешно. Смейся, если надо. И он просто стоял, позволяя ей хохотать до слёз, пока её смех не пошёл на убыль, не превратился в всхлипы, а потом и в тихие, прерывистые вздохи. Он не прикасался к ней, давая пространство. Но его присутствие было плотным, как скала, о которую можно разбиться, но на которую можно и опереться. Когда она наконец вытерла глаза и посмотрела на него, в её взгляде была изнеможённая ясность. - Прости, - прошептала она. - Не за что, - он пожал плечами. - У всех бывает. Даже у… - он запнулся, не решаясь сказать «ведьм». - Даже у ведьм, - закончила за него Морвина, и слабая улыбка тронула её губы. - Особенно у них. Она вздохнула и, набравшись смелости, дотронулась до его руки. Не для утешения. Просто чтобы ощутить текстуру кожи, твёрдость кости под ней. - Спасибо. За звёзды. И за то, что не сбежал, когда я вела себя как сумасшедшая. - Я же сказал, - его пальцы сомкнулись над её ладонью, тепло и крепко. - Я не уйду. Она не отпускала его руку. Её взгляд, ещё влажный от слёз, стал острым, пронзительным. Смех ушёл, оставив после себя пустоту, которую нужно было чем-то заполнить. Чем-то настоящим. - Что ты можешь мне пообещать? - спросила она тихо, и в её голосе не было ни провокации, ни игры. Только усталая, жадная до правды серьёзность. Торвин замер. Он почувствовал, как земля уходит из-под ног. Этот вопрос был страшнее любого заклинания. Он смотрел на её пальцы, сцепившиеся с его пальцами, на бледную кожу, на тень ресниц на щеках. Он мог бы пообещать защиту. Но они оба знали - против некоторых угроз он бессилен. Он мог бы пообещать верность. Но это было слишком абстрактно, слишком легко звучало. Он мог бы пообещать помочь в ритуале. Но это было уже решено. Он искал слова, простые и тяжёлые, как кузнечная наковальня его отца. - Я могу пообещать, - начал он медленно, выковывая каждое слово, - что не стану лгать тебе. Даже если правда будет тебе неприятна. Даже если она будет ранить меня самого. Я не буду говорить то, что, как мне кажется, ты хочешь услышать. Я буду говорить то, что есть. Он сделал паузу, давая ей осознать вес этого. - Я могу пообещать, что буду рядом. Не как тень. Не как слуга. А как… человек. Который может ошибаться. Который может не понять. Но который будет пытаться. Всегда. Его пальцы сжали её руку чуть сильнее. - И я могу пообещать, что если завтра в круге, если ты скажешь «стоп» - я остановлюсь. Независимо от того, что будет требоваться ритуалом. Твоё «нет» для меня будет законом. Даже перед лицом магии. Даже перед лицом твоей же собственной силы. Он выдохнул. Казалось, он только что сбросил с плеч невидимую, но очень тяжёлую ношу. - Больше я ничего пообещать не могу. Потому что не знаю, что будет дальше. И потому что не хочу давать пустых клятв. Морвина слушала, не двигаясь. Его слова падали в тишину леса, как камни в тёмную воду озера. Они не всплеснули ярко, не зажгли огней. Они просто легли на дно. Тяжёлые. Настоящие. Это было не то, что предлагал Бублик - всепоглощающая, слепая преданность, готовность на любое безумие. Это было нечто иное. Ограниченное. Человеческое. Со слабостями и условиями. Но в этих условиях была свобода. И уважение. Она подняла глаза на его лицо, на честные, немного грубые черты, на упрямый подбородок. - «Нет» будет законом, - повторила она, как бы проверяя звучание. - Да, - кивнул он. - Даже если от этого зависит твоя жизнь? Или моя? - Даже так. Морвина медленно кивнула. Ей не нужно было время, чтобы обдумать. В этой простоте была такая же сила, как в самой сложной магии. - Хорошо, - сказала она. - Я принимаю твои обещания. И даю свои. Я не буду использовать тебя просто как инструмент. Я не буду скрывать от тебя правду о ритуале, какой бы она ни была. И я… - она запнулась, - я постараюсь не запутать тебя там, где смогу этого избежать. Она понимала, что её обещания звучали менее определённо. Но он не требовал большего. Он просто кивнул, принимая их как данность. - Тогда, наверное, нам пора пытаться заснуть, - сказал он, но не спешил отпускать её руку. - Да, - согласилась Морвина. - Наверное, пора. Они пошли обратно к лагерю рядом, их шаги почти бесшумно ступали по мягкому мху. И где-то в глубине её сознания, в том самом уголке, куда просился Бублик, возник тихий, одобрительный голос, лишённый привычной язвительности: «Неплохо, Госпожа. Выбрала якорь, а не парус. Интересно, что прочнее удержит во время бури…» Торвин проснулся от непрекращающегося шуршания. Не тревожного, а странного. Как будто кто-то бегал по сухим листьям очень быстро и с несерьёзными, почти детскими интонациями. Он открыл глаза. Предрассветный сумрак ещё висел в лесу, но уже достаточно света, чтобы увидеть… Морвину, бегущую за Бубликом. - Иди сюда! Ты сейчас получишь! Бублик, в образе чёрной кошки, виртуозно петлял между деревьями, его хвост торчал трубой, и Торвину показалось, что он издевательски виляет задней частью. Морвина, с растрёпанными волосами и в одном исподнем платье, бежала за ним, не обращая внимания на холод, её лицо было искажено не злостью, а какой-то яростной, почти радостной досадой. - Бублик, стой! - Нет! Ты меня будешь бить! - Никогда такого не было! - Это не значит, что не может случиться в будущем! - отозвался фамильяр, лихо перепрыгнув через пень. Они так бегали, пока не скрылись за стеной кустов, их голоса и смех (да, это был смех, сквозь раздражение) быстро стихли в глубине леса. Торвин лежал и смотрел в серое небо, чувствуя лёгкое головокружение. Этот спектакль был так несовместим с образом мрачной, сосредоточенной ведьмы, готовящейся к судьбоносному ритуалу. Это было нормально. По- человечески нормально. И от этого становилось одновременно легче и тревожнее. Внезапно из чащи донёсся её возмущённый крик: - Корвин! Затем - тишина. Настолько гулкая, что Торвин инстинктивно схватился за меч. Но через мгновение он услышал её смех. Не досадливый, а настоящий, звонкий и немного захлёбывающийся. Он вскочил и осторожно двинулся на звук. Раздвинул ветви - и застыл. На маленькой поляне Бублик в человеческом облике держал Морвину на руках. Но не так, как тогда у озера - не с угрозой или навязчивой лаской. Он просто подхватил её и кружил, как ребёнка, её босые ноги описывали в воздухе широкие круги, а она, красная от смеха и усилий, била его по плечам кулаками. - Не кружи, идиот! Голова кругом! Он послушно поставил её на землю, но не отпустил, а притянул к себе в объятия, упираясь подбородком в её макушку. Она не сопротивлялась, просто тяжело дышала, опираясь ладонями о его грудь. - Ты совсем очумел? - выдохнула она, но в её голосе не было гнева. Была усталость и какое- то странное облегчение. - Я должен был знать, - тихо сказал Бублик, и его голос звучал непривычно серьёзно, без привычной театральности. - Я начал сомневаться. Что ты больше не можешь вот так. Что стала только серьёзной. Только Госпожой. Он отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо. - А мне нужна и та, которая может бегать босиком по лесу и орать, что оторвёт мне уши. Та, что была раньше. Хотя бы на пять минут. Морвина смотрела на него, и её взгляд смягчился. Она провела ладонью по его щеке - жест неожиданно нежный. - Дурак, - сказала она беззлобно. - Я всегда здесь. Просто, иногда очень глубоко закапываюсь. Она обернулась и увидела Торвина на краю поляны. Не испугалась, не смутилась. Просто улыбнулась - той же усталой, но настоящей улыбкой. - Подглядываешь, стражник? Торвин сделал шаг вперёд, чувствуя себя немного не в своей тарелке, но уже не тревожно. - Шумно было. Решил проверить. Бублик, не выпуская Морвину из полуобъятий, бросил на него оценивающий взгляд. Но в этом взгляде не было сегодняшней ядовитой ревности. Было скорее удовлетворение. - Ну что, твой якорь на месте, - констатировал он. - Можно идти готовиться к великому. А я пойду мыть посуду. Или притворюсь, что мою. - Он снова стал кошкой и, лениво потянувшись, скрылся в кустах. Морвина вздохнула, поправила платье и подошла к Торвину. - Прости за спектакль. Он иногда… ему нужно убедиться, что я ещё живая. Не только магия. - Я понял, - кивнул Торвин. И после паузы добавил: - Тебе идёт. Смеяться. Она снова улыбнулась, на этот раз чуть смущённо. - Спасибо. А теперь давай завтракать. Сегодня долгий день. Больше не делай так, особенно при нем, - мысленно, но очень чётко послала Морвина Бублику, пока они шли к лагерю. «Не нуди», - отозвался он в её голове, но без обычной язвительности. Было больше похоже на «ладно, ладно». Они пришли к лагерю. Морвина накинула поверх исподнего платья свой обычный, тёмный плащ и села на бревно, привычным жестом распуская волосы и снова собирая их в тугой узел. Торвин, не теряя времени, раздул огонь и приготовил простой завтрак - овсяную кашу на воде с остатками сушёных ягод. Ели молча, но это молчание теперь было не тягостным, а сосредоточенным, наполненным предвкушением дня. Когда миски были пусты, Торвин отложил свою в сторону и вытер руки о штаны. - Я пойду схожу в город, - сказал он решительно. - Узнаю, где Лориан, и передам, чтобы завтра приходил. И… - он тяжело вздохнул, как будто поднимая что-то очень тяжёлое, - к ритуалу что-нибудь нужно? Из города? Морвина подняла на него глаза. Она видела напряжение в его плечах. Он не хотел идти. Не хотел снова окунаться в ту жизнь, оставлять её одну в лесу, быть вестником, который, возможно, принесёт неприятные новости. Но он шёл, потому что это было нужно. Потому что он взял на себя эту роль. Она подумала. Ритуальные травы у неё были. Свечи - тоже. Нить договора не требовала материальных подношений, только силы и воли. Но что-то купить что-то простое, земное… - Купи яблоко, - сказала она вдруг. Торвин замер, явно ожидая чего-то вроде «корень мандрагоры» или «воск новой луны». - Яблоко? - переспросил он, не веря своим ушам. - Угу, - кивнула она, и в её глазах мелькнула та самая, только что бегавшая босиком, девочка. - Хочу яблоко. Сладкое. И сочное. Чтобы хрустело. Он смотрел на неё несколько секунд, а потом его суровое лицо медленно, неохотно, но расплылось в улыбке. Это было редкое и от того ценное зрелище. - Яблоко, - повторил он, кивая, как будто принимая важнейшее задание. - Сладкое. И сочное. Понял. Ещё что? - Нет, - она покачала головой. - Только яблоко. И возвращайся до заката.  Это последнее было сказано тихо, но так твёрдо, что Торвин почувствовал, как что-то тёплое и тяжёлое сжимается у него в груди. - Вернусь, - пообещал он коротко. Он собрал свои немногочисленные вещи, взял топор и, кивнув ей на прощание, зашагал по тропинке, ведущей из леса. Его спина быстро растворилась в утреннем тумане, висящем между деревьями. Как только он скрылся из виду, Бублик материализовался на бревне рядом с Морвиной. - Яблоко? - сказал он вслух, и в его голосе звучало неподдельное изумление. - Это всё, что тебе нужно от человеческого мира? Фрукт? - Это символ, - отозвалась Морвина, глядя в ту сторону, куда ушёл Торвин. - Простой. Вкусный. Жизненный. Он принесёт его сюда, из той жизни, в эту. И мы его съедим. Перед тем как делать то, что не имеет ничего общего с простотой. Бублик фыркнул, но не стал спорить. Он свернулся калачиком у её ног, наблюдая, как она достаёт свои мешочки и начинает готовиться к вечеру. Лес вокруг затих, будто затаив дыхание в ожидании. Но теперь это ожидание было не таким пугающим. В нём была слабая, но упрямая нота - предвкушение хруста сочного, сладкого яблока в преддверии тьмы. День тянулся невыносимо долго. Не вязко и тягуче, как предыдущие, а нервно, натужно, будто время само по себе устало ждать. Морвина давно закончила все приготовления. Теперь она просто сидела на плоском камне у самого края озера и смотрела на тёмную, неподвижную воду. В ней уже отражалось бледное, дневное небо, но без глубины - как плоская, серая жесть. На её плече сидел Бублик. Он принял образ жирной, чёрной крысы с блестящими бусинками глаз и длинным, лысым хвостом, который он время от времени обвивал вокруг её шеи, как ожерелье. - Скучно, - провозгласил он мысленно, почесывая за ухом задней лапкой. - Можно я кого-нибудь напугаю? Вон, белка на той сосне выглядит самонадеянно. - Нельзя, - автоматически ответила Морвина, даже не поворачивая головы. - Можно я превращусь во что- нибудь огромное и страшное и пошумлю? - Нет. - Можно я… - Бублик. - Ладно, ладно, - он сдулся, уткнувшись холодным носом ей в шею. - Просто проверял, живая ли ты. Сидишь как каменное изваяние. «Ведьма, ждущая судьбу у озера». Пафосно. Морвина вздохнула. Он был прав. Она застыла. Вся её воля, всё нетерпение ушли в это сидение, в это вглядывание в воду, как будто оттуда должен был появиться ответ раньше времени. - Боюсь, - призналась она тихо, неожиданно даже для себя. Крыса на её плече замерла. - Конкретнее, Госпожа. Боишься, что ритуал не сработает? Что сила откажет? Что он не вернётся? - Всего, - выдохнула она. - И этого тоже. Но больше всего того, что будет после. Неважно, сработает ли он или нет. Всё изменится. И назад пути не будет. - А он был? - философски поинтересовался Бублик, перебираясь с плеча к ней на колени и усаживаясь по- человечески, на задние лапки. - Путь назад? С того момента, как ты стала тем, кем стала? Морвина промолчала. Ответ был очевиден. Нет. Не было. Она протянула руку и провела пальцами по поверхности воды. От прикосновения пошли круги, исказившие серое отражение неба. - Интересно, о чём думает озеро, - пробормотала она. - Оно думает: «сидишь тут целый день, чучело, хоть бы рыбу покормила», - немедленно отозвался Бублик. Морвина фыркнула, и это звучало почти как смех. Напряжение слегка отпустило. - Когда- нибудь я найду заклинание, чтобы сделать тебя немым. - Уже искала. Не нашла. Потому что глубоко в душе ты ценишь мою беседу. Они снова замолчали. Тени от деревьев стали длиннее, гуще. Воздух начал менять температуру, готовясь к вечеру. - Он вернётся, - вдруг сказал Бублик, на этот раз без намёка на шутку. - Сейчас он, наверное, слоняется по городу, чувствуя себя гадким утёнком среди людей, и думает о том, как ему проще дышится здесь, в лесу, даже если тут пахнет гниющими листьями и твоим беспокойством. Он уже не свой среди них. Он уже наш. Слово «наш» прозвучало тихо, но с непривычной теплотой. Морвина посмотрела на фамильяра. - Ты принял его. - Я принял факт, - поправил Бублик, чистя усы. - Он часть уравнения теперь. Переменная. Интересная. А я люблю интересные переменные. Они скрашивают вечность. Солнце наконец коснулось макушек самых высоких сосен, окрасив их в кроваво-золотой цвет. День кончался. И это ожидание, это томительное бездействие - тоже. Морвина встала, скинув Бублика с колен. Он ловко перевернулся в воздухе и приземлился на камень уже в облике чёрной кошки. - Пора? - спросил он. - Пора, - кивнула она, смотря на тропу, ведущую от лагеря. Она больше не боялась. Вернее, боялась, но страх теперь был чётким, холодным инструментом в её руках, а не парализующей силой. Она подготовила всё. Приготовила себя. И если Торвин действительно был «их» - он должен был появиться сейчас. И, как будто услышав её мысли, в дальнем конце тропы зашевелились кусты. Появилась знакомая, широкая фигура. Он шёл быстро, решительно, и даже на расстоянии было видно, что в его руке что-то есть. Морвина застыла, смотря в дальний конец тропы. Поначалу силуэт казался знакомым - широкая, мощная фигура Торвина, шагающая решительно, в руке небольшой предмет. Но что-то было не так. Походка. Чуть более лёгкая, чуть более кошачья. И осанка, будто готовность к прыжку, а не к тяжёлому, ровному шагу солдата. Тени между деревьев сгущались, обманывая зрение, но чем ближе подходила фигура, тем сильнее кричала интуиция. Она прищурилась, пытаясь разглядеть лицо. И тогда - будто плёнка спала с глаз - она его узнала. Не по чертам, которые были скрыты сумерками, а по самому ощущению. По той ауре скрытой угрозы и холодной уверенности, что исходила от него в таверне. - Каэлан, - прошептала она, и имя сорвалось с губ беззвучно, но она почувствовала, как Бублик на её плече мгновенно окаменел, весь превратившись в сгусток напряжения. Она рванулась было в сторону, чтобы укрыться за ближайшим деревом, найти хоть какую-то позицию, чтобы приготовиться - к бою, к бегству, к чему угодно. Тх- с- к! Звук был негромкий, сухой и чёткий, как щелчок костяшек. Что-то острое и жгучее ударило её сзади в верхнюю часть плеча, прямо над лопаткой. Удар был настолько неожиданным, что поначалу она не почувствовала боли - только оглушительный толчок, будто огромный кулак вогнал её в землю. Она споткнулась, едва удержав равновесие, и резко обернулась, хватая рукой за спину. Её пальцы наткнулись на тонкое, упругое древко. Стрела. Короткая, лёгкая арбалетная болт. Липкая теплота уже растекалась по спине под плащом, пропитывая ткань. Сзади, из чащи, вышла вторая фигура. Женщина. Худощавая, в тёмно- сером дорожном плаще, с небольшим, почти игрушечным арбалетом в руках. Её лицо было бесстрастным, а взгляд холодным и оценивающим, как у хищника, высчитавшего дистанцию. Охотник. Из Ордена. Предательский укол в плече перерос в пульсирующую, жгучую боль. По телу побежали мурашки слабости. Яд. Не смертельный, судя по всему, - паралитик или усыпляющее. Чтобы взять живой. - Что... - начала она, но голос предательски сорвался в хрип. Ноги стали ватными. Каэлан был уже совсем близко. Он не улыбался. Его движения были быстрыми и экономичными. Он видел стрелу в её спине, видел её шатающуюся походку. Он знал, что у неё нет шансов. Бублик с рычанием, больше похожим на яростный визг, спрыгнул с её плеча, превращаясь в воздухе во что-то большее, темнее, с клыками и когтями, и бросился на женщину- охотницу. - Нет! - попыталась крикнуть Морвина, но это было уже больше мыслью, чем звуком. Мир начал плыть, края зрения затянулись серой пеленой. Каэлан сделал последний шаг. Его рука с молниеносной скоростью выбросилась вперёд - не для удара, а точным, профессиональным движением нанесла короткий, оглушающий удар ребром ладони ей в шею, чуть ниже уха. Боль вспыхнула звездой и тут же погасла, утонув в накатывающем ватном мраке. Последнее, что она увидела перед тем, как сознание выскользнуло, - это его каменное, лишённое всякого выражения лицо, склонившееся над ней, и где-то сбоку - зеленоватую вспышку и яростный вопль Бублика, заглушаемый каким- то металлическим лязгом. Затем - тишина и холодная, бездонная тьма. Очнулась она от резкой, трясущей боли в плече и во всём теле. Её везли. Лежа на боку, на чём-то жёстком и неровном, она качалась в такт тяжёлым шагам. Руки были туго связаны за спиной, ноги тоже. Во рту стоял вкус крови и грязи, а в горле - ком от тошноты. На голове что-то тяжёлое и душное - мешок? Она попыталась пошевелиться, и сразу же чья- то рука грубо придавила её к поверхности. - Не дергайся, - прозвучал спокойный, низкий голос Каэлана совсем рядом. - Яд ещё не весь вышел. Дергаться - себе хуже сделаешь. Она замерла, слушая. Шагов было двое. Его - тяжёлых и ровных. И ещё одни - легче, чётче. Женщина. Они несли её на каких- то носилках, сделанных, судя по всему, из плащей и жердей. - Бублик... - хрипло выдохнула она сквозь ткань мешка. - Твой дух? - Каэлан флегматично ответил на её недоговоренный вопрос. - Удрал. Ранил Сарин, - он кивнул, видимо, в сторону женщины, - но не смертельно. Умен. Животное чувствует, когда бой проигран. Тебя он, похоже, не бросил совсем. Чувствую его присутствие где-то рядом. На расстоянии. Следит. Но подойти не рискнёт. В его голосе не было ни злорадства, ни сожаления. Констатация факта. - Зачем? - прошептала она, и голос её был таким слабым, что его едва можно было разобрать. - Зачем стреляли? Или зачем взяли живой? - уточнил Каэлан. - Стреляли, чтобы обездвижить. Взяли живой, потому что приказ. И потому что ты слишком много знаешь. И слишком много можешь. Мёртвые ведьмы, как ни странно, менее полезны. - А Торвин... - имя сорвалось само собой, полное невысказанного страха. - Твой каменный великан? - Каэлан помолчал, и в его паузе было что-то неприятное. - Его в городе не было. Следы вели в лес, но терялись. Мы решили не ждать. Он найдёт тебя. Или нет. Это уже его проблема. Он говорил так, будто Торвин был не более чем досадной помехой, не стоящей особого внимания. И это было страшнее любой угрозы. - Орден... - попыталась она ещё раз. - Орден хочет поговорить, - перебила её женщина, Сарин. Её голос был выше, резче, без эмоций. - У нас есть вопросы. О ковене. О том, что они нашли. О том, что ты нашла в себе. Рассматривай это как приглашение на собеседование. Морвина сглотнула ком в горле. Боль в плече пульсировала в такт ударам сердца, смешиваясь с леденящим страхом. Их несли вглубь леса. Куда? К другой засаде? К пункту сбора Ордена? И что ждало её там - допросы, пытки, магические эксперименты? Она сжала связанные руки в кулаки, чувствуя, как под повязками на запястьях начинает тихо зудеть и жечь её собственная магия, откликаясь на страх и ярость. Она не была беспомощной. Но пока что была в ловушке. И Бублик где-то рядом. И Торвин должен был вернуться к озеру. И найти там пустой лагерь, следы борьбы и кровь на камнях. Она мысленно представила его лицо, когда он это увидит. Каменное, непроницаемое. Но в глазах - тот самый стальной огонь, холодный и страшный. Он обещал не уходить. И он не уйдёт. Он пойдёт за ней. Их везли очень долго. Время потеряло всякий смысл, расплывшись в монотонном ритме шагов, боли и темноты. Плечо не просто болело - оно гудело, как раскалённая наковальня, и каждый толчок носилок отзывался в кости гулким, тошнотворным эхом. Голова была тяжёлой, мутной, мысли путались и цеплялись за обрывки: отражение в озере, обещание Торвина, яростная вспышка Бублика. И всё же сомнение - подлое, ядовитое - просочилось сквозь эту уверенность. А если их сдали? Если всё это - не случайность? Лориан… он знал маршрут, знал сроки. А Торвин - слишком многое знал. Мысль была почти невыносимой, от неё сжималось горло сильнее верёвок на запястьях. Предательство объясняло бы точность засады, спокойствие Ордена, отсутствие спешки. Но нет. Она почти физически оттолкнула эту мысль. Если бы их сдали, её бы не уводили так далеко. Не путали бы следы, не рисковали, не тащили вглубь леса, где каждая тропа может обернуться ловушкой уже для самих охотников. Сдали - значит быстро. Жёстко. Без этих часов, без осторожности. А здесь… здесь её берегли. Как трофей. Как нечто ценное. Сколько он следовал за ними? Час? Два? С самого начала? Она не чувствовала его присутствия - ни физического, ни того тонкого магического напряжения, что висело между ними после их разговора. Но знала. Знала так же уверенно, как знала, что дышит. Торвин шёл. Это был не просто захват Орденом. Это было что-то большее, глубже - грязная игра, в которой Орден считал себя охотником. И Торвин не бросит. Не мог бросить. Наконец движение прекратилось. Её грубо поставили на ноги. Ноги подкосились, но сильные руки Каэлана удержали её. С головы сдёрнули мешок. Они стояли на небольшой, скрытой в чаще поляне. Посреди неё догорал костёр, рядом - свёрнутые плащи, следы недавнего лагеря. Небольшая группа: Каэлан, Сарин и ещё два суровых лица в серой одежде Ордена. Все свои. И все теперь враги. Каэлан, всё ещё державший её за локоть, изучал её лицо. В его глазах не было ни злорадства, ни гнева. Было холодное любопытство, смешанное с той самой странной одержимостью, что заставила Торвина и Лориана бежать. - Орден Серебряного Когтя, - тихо сказала Морвина, переводя взгляд с одного на другого. - Конечно. Кто же ещё. - Кто же ещё, - эхом повторил Каэлан. Он отпустил её, и она едва устояла. - Ты удивительно живучая для ведьмы, знаешь ли. И удивительно... вовлечённая в дела, которые тебя не должны касаться. - Вы сами втянули меня в них, - хрипло выдохнула она, чувствуя, как ярость пробивается сквозь туман слабости. Каэлан замер. Его взгляд стал острым, как лезвие боевого ножа. Он медленно кивнул, словно сложив в уме последние пазлы. - Значит, я был прав, - произнёс он тихо, но так, что каждое слово отдалось в тишине поляны. - Вы провели ритуал. Он не спрашивал. Он констатировал, исходя из её слов, из её дерзости, из той самой изменённой ауры Торвина, которую они, видимо, смогли уловить. - Нет, - резко, почти выкрикнула она, тряхнув головой. Ритуал не был завершён. Это была чистая правда, и она вцепилась в неё как в якорь. - Вы прервали всё до того. - Чёрт, - беззвучно выругался Каэлан. Но на его лице мелькнуло не разочарование, а скорее досадливое понимание. Неоконченный ритуал был почти так же опасен - это был подвешенный, нестабильный долг, непредсказуемый фактор. Его рука, быстрая и резкая, взметнулась и ударила её по лицу. Удар был не сокрушающим, но жёстким и точным. Голова отлетела в сторону, в ушах зазвенело, а на губах выступил солоноватый привкус крови. Она застонала, пытаясь перевести дух. - Слишком много говоришь, - отрезал Каэлан, его голос снова стал ледяным и деловым. Он сделал знак рукой коренастому охотнику с шрамом. - К дубу. И ошейник. Сейчас. Её грубо оттащили к массивному старому дубу на краю поляны. Руки, и так связанные, с силой притянули к стволу и обмотали толстой, намертво затянутой верёвкой. Боль в раненом плече вспыхнула адским огнём, и она вскрикнула. Затем из сумки охотник достал ошейник. Из тусклого, желтоватого металла, покрытого мерзкими, подавляющими рунами. Железо, пропитанное запретом. Сарин подошла сзади. Холод металла прижался к коже её шеи. Раздался сухой, окончательный щелчок замка. И наступила тишина. Не тишина леса. Внутренняя тишина. Мёртвая, всепоглощающая пустота. Тёплое, пульсирующее ощущение силы в глубине груди - исчезло. Словно отрезали часть души. Она не чувствовала больше дыхания земли, шепота деревьев, слабой нити, тянувшейся к Бублику. Её магия была загнана в глухую, железную клетку. Глаза Морвины широко распахнулись от чистого, немого ужаса, затмевающего даже боль. Каэлан снова присел перед ней, его лицо теперь было на одном уровне с её лицом. На её щеке краснел отпечаток его пальцев. - Вот теперь можно говорить, - сказал он без тени эмоций. - Без лишнего шума. Начнём с того, что вы нашли у часовни. Каждый обрывок, каждое ощущение. И где сейчас Лориан. И помни - твой «защитник» тоже на подходе. И когда он придёт, у нас будет ещё один стимул для твоей искренности. - Какого «защитника»? - прошептала она сквозь опухшую губу, переводя взгляд с Каэлана на других охотников. В её затуманенном боли сознании мелькали лица. - Бублика? Он далеко. Торвина? Лориана? Или у вас есть ещё кто-то в списке?  Слова были вызовом, попыткой понять, насколько они осведомлены. Каэлан не ответил. Вместо него это сделала Сарин, поправляя тетиву своего арбалета. - До Хельдрана к вечеру завтра дойдём, - сказала она бесстрастно, словно обсуждала маршрут прогулки. Хельдран.  - Отлично, - коротко кивнул Каэлан, и в его глазах что-то вспыхнуло - предвкушение? Чувство выполненного долга? - Там со всем разберутся. И с ней, и с тем, что в ней сидит. Они разбрелись у костра, готовясь к ночёвке. Двое охотников встали в караул на краях поляны, Сарин занялась чисткой оружия. Каэлан сидел напротив Морвины, его взгляд время от времени останавливался на ней, тяжёлый и неотрывный. Голова у Морвины раскалывалась. Гул от удара смешался с глухой, ноющей болью от ошейника. Эта железная удавка не только блокировала магию - она словно высасывала из неё силы. Она чувствовала себя не просто лишённой дара, а больной. Истощённой до мозга костей, как после долгой лихорадки. Колдовать? Мысли об этом вызывали лишь волну тошноты.  Бублика она больше не чувствовала. Совсем. Раньше, даже когда он скрывался, всегда была тончайшая нить, лёгкий фоновый шум его присутствия. Теперь - лишь мёртвая тишина. Он жив? Преследует ли их? Или ошейник разорвал их связь настолько, что он решил, будто она мертва? Луна поднялась высоко, к самому зениту, заливая поляну холодным, безжалостным серебром. Полная. Совершенная. Та самая луна, под которую должен был состояться ритуал. Ирония была горькой, как пепел. Каэлан поднялся и медленно подошёл к ней. Он остановился в шаге, его тень упала на неё, отрезав лунный свет. - Больно? - спросил он без предисловий. Не саркастично, а с тем же клиническим любопытством. Морвина не ответила, лишь подняла на него взгляд, полный немой ненависти. - Ошейник делает своё дело, - констатировал он. - Он не только блокирует. Он подавляет саму природу. Ты чувствуешь, как он тебя опустошает? Это нормально. Это значит, что в тебе действительно было что-то значительное. - Он сделал паузу. - В Хельдране есть специалисты. Они смогут извлечь это. Аккуратно. Или не очень. Это будет зависеть от тебя. Он наклонился чуть ближе, и его голос стал тише, почти заговорщицким. - Торвин придёт. Я знаю его. Он не оставит свой «долг». Даже неоконченный. Он попытается тебя забрать. И это будет его ошибкой. - В его глазах промелькнуло что-то сложное - не злорадство, а почти сожаление, смешанное с железной решимостью. - Я надеялся, что он образумится. Вернётся. Но раз он позволил тебе начать это с ним, значит, он зашёл слишком далеко. В Хельдране с ним тоже разберутся. Вместе с тобой. Он выпрямился, снова глядя на неё сверху вниз. - Подумай до утра. О том, что будешь говорить. Правда сэкономит всем время и избавит от лишних страданий. Тебе - в первую очередь. Он повернулся, чтобы уйти, но словно передумал. Замер на мгновение, потом медленно обернулся и снова подошёл. Вместо того чтобы отойти, он опустился на корточки прямо перед ней, на этот раз без угрозы в позе. Его движение было странно осторожным. - Но я понимаю, - тихо сказал он, и его голос потерял отточенную сталь командира, став глуше, почти человечным. - Слова ничего не значат. Только действия. И ты не знаешь, каким моим действиям верить. Он медленно, давая ей время отпрянуть (но она была слишком изумлена, чтобы двигаться), поднял руку. Не для удара. Его пальцы, грубые и покрытые старыми шрамами, коснулись её подбородка, мягко приподняв её лицо, чтобы оно оказалось в полосе лунного света. Его другая рука легла на её щёку, рядом с синяком от его же удара. Прикосновение было тёплым, почти нежным, и от этого противоречия у неё перехватило дыхание. - Смотри, - прошептал он. - И пойми. И тогда радужка его глаз - обычного, стального карего цвета - начала меняться. Словно ржавое железо, на которое пролили жидкое золото. Цвет расплывался, заполнял всю радужку, превращая её в два сверкающих, нечеловеческих диска. В них не было зрачков, только бездонное, мерцающее сияние. Морвина не могла оторвать взгляд от золотого света, что струился из глаз Каэлана. Он был тёплым, манящим, почти живым - и в то же время безжалостным, как клинок, вонзающийся в самую суть её ослабленного сознания. Ошейник давил на горло, боль пульсировала в висках, но этот свет был сильнее. Он проникал в неё, размывал границы между «я» и «он», растворял реальность, пока мир не исчез окончательно. Она уже не лежала на холодном каменном полу. Она шла. Шаги гулко отдавались в бесконечном сером коридоре, высеченном в тёмном базальте глубоко под цитаделью Ордена Серебряного Когтя. Воздух был тяжёлым - пыль веков, горький ладан, металлический привкус крови и железа. По обеим сторонам, неподвижные, как статуи, высились стражи в тяжёлых латах. На их нагрудниках сверкала эмблема - серебряный коготь на чёрном поле. Шлемы скрывали лица, но Морвина чувствовала их взгляды: холодные, осуждающие, пронизывающие насквозь. Они смотрели не на неё. Они смотрели на него. На Каэлана. И в этом взгляде было всё - разочарование, презрение, предупреждение. Впереди возвышались массивные дубовые двери, высотой в два человеческих роста. Резьба на них была искусной и жестокой: охотники с серебряными мечами пронзали чудовищ - драконов, демонов, оборотней. Кровь на барельефах казалась настоящей в тусклом свете факелов. Морвина - нет, Каэлан - подошёл ближе. Двери отворились сами, без скрипа, бесшумно, словно их открывала невидимая рука. Кабинет Магистра был огромен и аскетичен. Высокие своды терялись в тенях. Ни ковров, ни гобеленов - только голый камень и несколько полок с древними фолиантами. За столом из чёрного дерева, вырезанным из единого ствола, сидел он. Магистр Ордена. Пожилой, но не старый - возраст здесь измерялся не годами, а шрамами. Лицо его было картой битв: глубокие борозды через бровь, щёку, губы. Глаза - стального цвета, без жалости. Он не поднимал взгляда от пергамента, но голос его разрезал тишину, как меч: - Ты предал доверие, Каэлан. Ковен был уничтожен не до конца. Артефакт не был уничтожен. Ты сохранил его. Твоя одержимость… - Магистр наконец поднял глаза, - …граничит с ересью. Каэлан стоял по стойке «смирно» - спина прямая, руки по швам, подбородок чуть приподнят. Но внутри него всё кипело. Морвина ощущала это, как своё собственное: ярость, горечь, несправедливость, сжимающая горло. И страх. Не за себя. За что-то гораздо большее. За неё, мелькнуло в сознании Каэлана - и Морвина не поняла, кого он имел в виду. Магистр продолжал говорить. Голос его был искажён, будто шёл из-под толщи воды: обвинения в нарушении клятвы, в сокрытии опасного артефакта, в связях с теми, кого Орден объявил врагами. Каждое слово било, как кнут. Каэлан молчал. Он не оправдывался. Он принимал. Потому что спорить с Магистом было нельзя. Потому что таков был порядок. Потом - спуск. Винтовая лестница уходила глубоко вниз, в недра цитадели, где воздух становился сырым и холодным. Каменные ступени были скользкими от плесени. Факелы здесь горели реже, тени были гуще. Морвина чувствовала, как сердце Каэлана бьётся чаще - не от усталости, а от предвкушения и страха одновременно. Камера-келья была крошечной. Единственная свеча на грубом деревянном столе отбрасывала дрожащий свет на стены, покрытые влагой. В центре стояла она. Высокая - выше Каэлана на полголовы. Пламя рыжих волос, густых и диких, падало на плечи тяжёлыми волнами, переливаясь в свете свечи всеми оттенками закатного огня. Она была облачена в тёмно-красное платье, почти чёрное в тенях, с длинными рукавами и высоким воротом, но ткань обтягивала фигуру так, что подчёркивала каждую линию - гордую осанку, тонкую талию, сильные руки. На шее - тонкая цепочка с кулоном в форме капли крови. Руки скрещены на груди, пальцы длинные, с ухоженными ногтями, окрашенными в алый. Лица её Морвина не видела - нет, видела, но оно ускользало, как дым. Прекрасное и жестокое одновременно. Высокие скулы, полные губы, изогнутые в презрительной усмешке. Глаза - изумрудные, яркие, как яд в хрустальном бокале, горели холодным огнём. Взгляд её был оружием: он пронзал, заставлял опускать глаза, заставлял подчиняться. Каэлан остановился в дверях. Он не вошёл сразу. Он ждал. Ждал её разрешения. Морвина почувствовала это ясно - он всегда ждал. Даже здесь, в тайной келье, где никто не видел, он не переступал порог без её слова. - Войди, - наконец произнесла она. Голос низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой, как у той, кто привык отдавать приказы и видеть, как им подчиняются. Каэлан вошёл. Дверь за ним закрылась сама. Он опустился на одно колено - не по приказу, а по привычке. Голова склонена. Руки на коленях. Полное подчинение. Морвина ощутила, как внутри него что-то сжимается от этого жеста - гордость борется с желанием угодить, но желание побеждает. Всегда побеждает. Она подошла ближе. Медленно. Каблуки её сапог стучали по каменному полу. Пальцы её коснулись его волос - грубо, властно, но с какой-то странной нежностью. Она запрокинула его голову, заставляя смотреть себе в глаза. - Дурак, - прошипела она. - Ты опять играешь с огнём, которого не понимаешь. Магистр почти раскусил тебя. Ещё один шаг - и он узнает всё. Он тебя сожрёт. И меня заодно. Каэлан молчал. Он не оправдывался. Он просто смотрел на неё - преданно, как собака на хозяйку. Готовый принять любой удар, любое слово. Она ударила. Резко, открытой ладонью по щеке. Звук был громким в тесной камере. Голова Каэлана дёрнулась в сторону, на щеке проступил алый след. Но он не шелохнулся. Не поднял руку, чтобы защититься. Не отступил. Он принял. Потому что так было правильно. Потому что она имела право. Потому что он принадлежал ей - полностью, без остатка. И в этом ударе не было только гнева. Было отчаяние. Были слёзы, которые она не позволяла себе пролить. Была извращённая, болезненная нежность - та, что рождается только в тени запретного. Её пальцы снова коснулись его щеки - теперь ласково, почти бережно, проводя по месту удара. - Ты мой, Каэлан, - прошептала она. - И я не позволю тебе себя погубить. Даже если придётся бить тебя каждый день. Он кивнул. Тихо. Покорно. И в этот момент Морвина почувствовала всю глубину его преданности - слепой, абсолютной, пугающей. Он подчинялся ей во всём. В каждом жесте, в каждом взгляде, в каждом молчании. Она была его госпожой. Его тайной. Его слабостью и его силой одновременно. Золотой свет начал меркнуть. Видение таяло. Морвина возвращалась в своё тело, в боль ошейника, в реальность. Но образ той рыжеволосой женщины с ядовито-зелёными глазами и жестокой красотой остался гореть в её сознании - ярче любой свечи. Каэлан замер за толстым стволом старого бука, его тело прижалось к шершавой коре так плотно, что он чувствовал каждую трещинку, каждую каплю смолы, просачивающуюся сквозь кольчугу и кожу. Дыхание он задержал инстинктивно - не от страха быть обнаруженным, а от того, что воздух вдруг стал густым, горячим, невыносимым. Лунный свет, пробиваясь сквозь густую листву, падал серебряными полосами на поляну впереди, и в центре этой поляны лежал его плащ - тёмно-серый, почти чёрный, расстеленный на мягком мху, как импровизированное ложе. Его плащ. Тот самый, который он снимал с плеч всего час назад, чтобы дать Лориану «поговорить с девчонкой наедине». Глупая уступка. Глупая слабость. А теперь на этом плаще лежали они. Морвина была обнажена полностью. Её тело, освещённое холодным лунным сиянием, казалось выточенным из бледного мрамора, но живым, трепещущим, горячим. Каэлан видел каждую деталь - и это было хуже любого удара клинком. Её кожа, обычно скрытая под грубой тканью травницы, теперь сияла, гладкая и безупречная, с лёгким перламутровым отливом там, где лунный свет касался её плеч, ключиц, груди. Груди - полные, тяжёлые, с тёмно-розовыми сосками, которые сейчас стояли твёрдыми, напряжёнными от возбуждения и прохладного ночного воздуха. Они колыхались в такт её дыханию, в такт движениям Лориана над ней, и Каэлан почувствовал, как его собственное тело отзывается - остро, болезненно, неконтролируемо. Кровь прилила вниз, член напрягся в тесных штанах, давя на кожу, требуя освобождения. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не выдать себя стоном. Лориан был сверху, его тело - молодое, мускулистое, покрытое лёгким потом, блестевшее в лунном свете. Он двигался медленно, глубоко, с той жадной уверенностью юноши, который наконец получил то, о чём мечтал. Его бёдра прижимались к её бёдрам, бедро к бедру, кожа к коже. Каэлан видел, как его член - толстый, венозный, блестящий от её соков - входит в неё снова и снова, растягивая её, заполняя. Морвина выгибалась под ним, её спина изгибалась дугой, приподнимая бёдра навстречу каждому толчку. Её ноги были широко раздвинуты, обхватив его талию, пятки впивались в его ягодицы, подгоняя глубже. Её руки - тонкие, но сильные - скользили по его спине, ногти оставляли красные следы на коже, царапая, требуя больше. Она стонала. Тихо, сдавленно, но эти звуки пронизывали Каэлана насквозь, как серебряные иглы. Не крики - нет, она была слишком гордой для криков, - а глубокие, хриплые вздохи, прерывистые всхлипы, когда Лориан входил особенно глубоко. «Да... вот так... глубже...» - прошептала она однажды, и её голос, хриплый от желания, ударил Каэлана в самое нутро. Её губы были приоткрыты, язык иногда выскальзывала, облизывая нижнюю губу, а глаза - полуприкрытые, затуманенные - смотрели вверх, на Лориана, с такой откровенной, животной страстью, что Каэлан почувствовал, как его собственный член дёргается в штанах, требуя прикосновения. Он не шевелился. Не мог. Только смотрел. Её тело было совершенным. Каэлан видел всё: как её бёдра дрожат от каждого толчка, как её живот втягивается, когда Лориан выходит, и расслабляется, когда он входит снова. Её киска - розовая, влажная, блестящая - обхватывала его член плотно, жадно, с чавкающими звуками, которые эхом отдавались в тишине леса. Соки стекали по её бёдрам, пачкая его плащ - его плащ! - оставляя тёмные пятна на ткани. Её клитор, набухший и чувствительный, терся о основание члена Лориана при каждом движении, и Морвина вздрагивала, её стоны становились выше, прерывистее. Одна её рука скользнула вниз, между их телами, и Каэлан увидел, как её пальцы нашли этот маленький бугорок, начали кружить по нему, быстро, умело, усиливая удовольствие. Это было невыносимо. Каэлан чувствовал, как его тело горит. Возбуждение было таким сильным, что граничило с болью - член пульсировал, требуя выхода, семя уже подкатывало к основанию, и он едва сдерживался, чтобы не расстегнуть штаны и не взять себя в руку прямо здесь, за деревом. Он хотел её. Хотел так, как никогда не хотел Красную Ведьму. С Красной Ведьмой всё было иначе. Она была огнём - яростным, властным, жгучим. Она брала его, подчиняла, била, если нужно, и он подчинялся, потому что в этом подчинении была сила, была структура, была боль, которая очищала. Её тело было красивым - высокое, рыжеволосое, с этими ядовито-зелёными глазами, - но оно было оружием. Она использовала его, как использовала всё остальное. Когда она садилась на него верхом, её бёдра сжимали его с такой силой, что оставляли синяки, её ногти впивались в его грудь, а губы шептали проклятия и приказы. Он кончал в неё - сильно, болезненно, - но всегда с ощущением, что это она позволяет ему это, что он - инструмент в её руках. Это было подчинение. Это было её власть. Но Морвина... Морвина была другой. Она не властвовала. Она отдавалась. Полностью, без остатка, с такой искренней, дикой страстью, что это сводило с ума. Каэлан видел это сейчас - в каждом её движении, в каждом стоне. Она не командовала Лориану. Она растворялась в нём, принимала его, хотела его. Её тело извивалось не для власти, а для удовольствия - чистого, животного, настоящего. Её грудь прижималась к его груди, соски тёрлись о его кожу, её бёдра поднимались навстречу, её киска сжималась вокруг него, высасывая всё. Она была влажной - такой влажной, что звуки их соития были громкими, непристойными, эхом разносящимися по лесу. Её запах - мускусный, сладкий, смешанный с ароматом трав и пота - долетал даже до него, за деревом, и Каэлан вдохнул его полной грудью, чувствуя, как голова кружится. Он хотел быть на месте Лориана. Хотел войти в неё - глубоко, грубо, до упора, почувствовать, как она обхватывает его, как её стенки пульсируют вокруг него. Хотел услышать её стоны под собой, увидеть, как её глаза - эти тёмные, упрямые глаза - затуманятся от оргазма, вызванного им. Хотел взять её грудь в рот, пососать эти твёрдые соски, укусить, пока она не закричит. Хотел трахать её часами - медленно, потом быстро, потом снова медленно, пока она не начнёт умолять. Это влечение было сильнее, чем к Красной Ведьме. Гораздо сильнее. С Ведьмой он был рабом. С Морвиной он хотел быть хозяином - и в то же время хотел, чтобы она сломала его, как никто другой. Лориан ускорился. Его толчки стали жёстче, глубже, бёдра шлёпали о её бёдра с влажным звуком. Морвина выгнулась сильнее, её пальцы вцепились в его волосы, притягивая к себе для поцелуя - жадного, мокрого, с языками. Она стонала в его рот, её тело дрожало. Каэлан видел, как её киска сжимается - оргазм приближался. Её ноги обхватили Лориана tighter, пятки впились в его зад, подгоняя. «Да... да... сейчас...» - прошептала она, и её голос сорвался на крик - тихий, но пронзительный, когда волна накрыла её. Её тело задрожало, бёдра сжались, киска запульсировала вокруг члена Лориана, выжимая его. Лориан застонал в ответ, его движения стали хаотичными, и через секунду он кончил - глубоко внутри неё, с рычащим стоном, вливая всё в её тепло. Они замерли, тяжело дыша, тела всё ещё сплетены. Морвина улыбнулась - лениво, удовлетворённо, её пальцы гладили волосы Лориана. А Каэлан стоял за деревом, тело горело, член болел от неудовлетворённого желания, а в груди - пустота. Абсолютная, ледяная пустота. Он не ревновал в обычном смысле. Он чувствовал... потерю. Что-то, что могло принадлежать ему, было взято другим. И это желание - жгучее, всепоглощающее - было сильнее любого подчинения Красной Ведьме. Оно было настоящим. Оно жгло. Он отступил бесшумно, растворяясь в темноте леса. Но образ голой Морвины - выгибающейся, стонущей, принимающей - остался выжженным в его сознании. Навсегда. И он знал: он вернётся за ней. Не как подчинённый. А как тот, кто возьмёт то, что должно быть его. Золотой свет в его глазах угас так же внезапно, как и вспыхнул. Радужка вернулась к привычному стально-серому цвету, но теперь в глубине зрачков застыла тяжёлая, почти осязаемая тень - отражение всего, что она только что увидела в его памяти. Он смотрел на неё не как командир на пленницу и не как охотник на добычу. Он смотрел так же, как в тот первый раз в деревне: будто видел не просто беглую ведьму, а что-то глубоко личное, что-то, что задевало его самого до кости. Морвина не отвела взгляд. Боль от ошейника всё ещё пульсировала в шее, тело ныло, но в ней вдруг проснулось что-то древнее, инстинктивное - желание не просто выжить, а перевернуть игру. Она медленно, почти незаметно раздвинула ноги под изорванным подолом платья. Ткань скользнула выше по бёдрам, обнажив бледную кожу, тёплую в отблесках костра. Движение было лёгким, естественным, словно она просто искала удобное положение, но достаточно откровенным, чтобы он заметил. Холодный ночной воздух коснулся внутренней стороны бёдер, и она почувствовала, как по коже пробежала дрожь - не только от холода. Она чуть наклонила голову, глядя на него снизу-вверх, и губы её тронула слабая, едва уловимая улыбка - не насмешка, а что-то мягче, почти приглашающее. - Ты смотрел на меня так же, - тихо сказала она, голос хриплый, но с тёплой, бархатной ноткой. - В лесу. Когда я была с Лорианом. Стоял в тени… и не мог отвести глаз. Она сделала паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе между ними. Её колени чуть шире разошлись в стороны, ткань платья натянулась, обнажив ещё больше кожи - достаточно, чтобы намёк был ясен, но не настолько, чтобы выглядеть отчаянной. Это было не предложение, а лёгкий вызов, тонкая нить, которую она протягивала ему, зная, как сильно он её хочет. - Это была ревность, Каэлан? - спросила она почти шёпотом, и в её голосе прозвучала не насмешка, а что-то похожее на любопытство. - Или просто… желание? Она не двигалась больше, просто смотрела на него - прямо, открыто, позволяя ему увидеть в своих глазах отражение того, что он сам только что показал ей: голую, извивающуюся под другим, но всё равно желанную. Её дыхание стало чуть глубже, грудь медленно поднималась и опускалась под тонкой тканью, и она знала, что он это замечает. Каэлан не отпрянул. Его веки дрогнули, и на долю секунды в стально-сером взгляде мелькнуло что-то тёмное, голодное - как будто её слова и движение задели ту самую струну, которую он так тщательно прятал. Но он тут же взял себя в руки. Глаза снова стали пустыми, ледяными. - Ревность - это когда отнимают то, что принадлежит тебе, - ответил он тихо, но с жёсткой, режущей чёткостью. - У меня никогда не было ничего, что можно было бы отнять. Только долг. Он поднялся - медленно, контролируемо, сбрасывая с себя эту короткую, опасную уязвимость, как пыль с плаща. Его взгляд скользнул по её раздвинутым ногам - всего на миг, но этого хватило, чтобы она почувствовала, как он напрягся. Потом он отвернулся к костру. - Я устраняю угрозу, - добавил он уже холоднее, без интонаций. - Торвин был лучшим. А теперь он ослеплён. Ты - его слепота. Я не ревную, Морвина. Я чищу ряды. Он сделал шаг прочь, но на миг задержался и бросил через плечо: - А то, что ты увидела и то, что сейчас пытаешься сделать забудь. Это ничего не изменит. В Хельдране из тебя выжгут всё - и воспоминания, и эти игры. Голос его был ровен, но в нём всё ещё дрожала едва уловимая натянутая струна - как будто её лёгкое заигрывание всё-таки задело его сильнее, чем он готов был признать. Он ушёл к костру, оставив её в темноте с бьющимся сердцем и ощущением, что нить, которую она протянула, не оборвалась полностью. Он уже почти отвернулся, его спина - прямая, неприступная линия - заслоняла свет костра. Но что-то заставило его замедлить шаг. Может, её упорное молчание. Может, тот тихий, почти неслышный звук, который она издала, пытаясь сглотнуть ком в горле. Каэлан обернулся. И снова поймал её взгляд. И на этот раз произошло обратное. Радужка её глаз - тёмная, почти чёрная в лунном свете - вдруг вспыхнула изнутри тем же самым, призрачным золотым сиянием. Оно не было таким ярким, как у него, скорее потусторонним отсветом, мерцанием отражённого пламени. Но его было достаточно. Она не знала, как это делает. Не управляла этим. Это был чистый, сырой выплеск боли, отчаяния и той странной, новой связи, которую они с Торвином начали плести, - выплеск, который пробился даже сквозь железное удушье ошейника и ударил прямо в него, в тот самый канал, который он сам только что открыл. И он увидел. Не образы, а ощущения. Вспышки чувств, лишённые чётких картинок, но от этого ещё более сильные, пронзительные. Тёплое, всепоглощающее чувство безопасности, когда огромные, сильные руки подхватывают её на руки, легко, как перо. Запах кожи, пота и железа. И абсолютная, каменная уверенность в том, что эти руки не уронят. Никогда. Грубые, покрытые шрамами пальцы, аккуратно подносящие к её губам кусок чёрствого хлеба, смоченный в воде. Нетерпеливое, почти отеческое бормотание: «Ешь. Должна есть». И странная нежность, скрытая под этой суровостью. Его голос, низкий и надтреснутый, в полумраке у озера: «Я доверяю тебе всю мою жизнь. С этого момента и до конца..». Чувство головокружительной тяжести и страха - не за себя, а за него, за эту чудовищную, безоговорочную отдачу. И самое яркое, самое жгучее. Он на коленях. Не в молитве. В отчаянной, сокрушительной просьбе. Его огромная, сильная фигура согнута, лоб почти касается земли перед ней. Голос, лишённый всей своей привычной твердыни, дрожит от непереносимого напряжения: «Сделай это. Пожалуйста. Ради него. Возьми всё, что есть. Всё, что буду. Только дай ему шанс..». И всепоглощающая волна его боли, его страха, его любви к сыну, которую он, этот каменный человек, нёс в себе как открытую, кровоточащую рану. И смешанное с этим чувство её собственной вины, ужаса и признательности. Потому что в этой просьбе была страшная честность. Золотой отсвет в её глазах погас, оставив после себя лишь блеск невыплаканных слёз. Она сидела, привязанная к дереву, вся дрожа от этого насильственного, интимного обмена. Она выставила напоказ самые уязвимые моменты их странного союза. И сделала это перед тем, кто видел в этом лишь угрозу и слабость. Каэлан замер, словно превратился в статую из холодного камня. Его лицо застыло в абсолютной бесстрастности - маска, выкованная из льда и гранита, не дрогнувшая ни на миг. Но Морвина видела: пальцы его рук, сжатые в кулаки по швам, едва заметно дрожали, выдавая бурю внутри. То, что она вытащила на свет - его тайное желание, его жгучую, запретную жажду - ударило в самую уязвимую точку, в ту рану, которую он прятал под слоями долга, дисциплины и холодной ярости. Это было хуже любого клинка. Её слова - тихие, хриплые, пропитанные той вынужденной, болезненной близостью, которую они только что разделили через видения - повисли в ночном воздухе, как яд. Они не были просто вопросом. Они были разоблачением, вскрытием гнилой сердцевины его души. Морвина не остановилась. Её губы, распухшие от предыдущего удара, изогнулись в кривой, почти безумной улыбке - улыбке жертвы, вдруг осознавшей свою власть над палачом. - Ты хотел того же, да? - прошептала она, голос низкий, бархатистый, с хрипотцой, от которой по спине могли пробежать мурашки. - Чтобы я раздвинула ноги для тебя. Чтобы приняла тебя всего - глубоко, жадно, как принимала его. Чтобы стонала под тобой, царапала спину, умоляла не останавливаться. Полюбила тебя… хоть на миг. Последнее слово вырвалось как плевок - насмешка, приговор, удар под дых. Оно эхом отозвалось в тишине, разрывая его маскировку на куски. Каэлан не закричал. Не зарычал в ответ. Он просто… исчез. Растворился в густой тени за пределами света костра. На несколько долгих, невыносимых секунд воцарилась мертвая тишина - только потрескивание дров и её собственное тяжелое, прерывистое дыхание. Морвина почувствовала, как сердце колотится в груди, как адреналин смешивается с болью от ошейника, как тело инстинктивно напрягается в ожидании. Потом он вернулся. Вышел из мрака, как призрак мести. Его силуэт в отблесках пламени казался выше, шире, угрожающе массивным. Лицо - высеченное из мрамора, бесстрастное, но глаза… о, глаза горели адским пламенем: яростью, стыдом, паникой перед правдой, которую она осмелилась озвучить, и тем невыносимым, животным желанием, которое он так отчаянно пытался задушить. Он хотел заставить её замолчать. Навсегда заткнуть этот рот, который посмел сказать вслух то, что он прятал даже от себя. Молча он подошел к своей котомке у костра. Достал что-то - длинную полосу грубой, плотной ткани, обрывок старого плаща или портянки, пропитанный потом и пылью дорог. Методично, с леденящей точностью, он начал наматывать её на правый кулак - слой за слоем, плотно, чтобы кулак стал похож на молот, способный крушить кости, но не оставлять ярких синяков на коже. Действия его были спокойными, выверенными, без единой лишней эмоции. От этого становилось только страшнее - это была не вспышка гнева, а рассчитанное, холодное наказание. Он остановился вплотную к ней. Так близко, что она почувствовала жар его тела, его тяжелое, ровное дыхание на своей коже. Запах - сталь, пот, ярость. Его взгляд упал на её лицо, на эту дерзкую, насмешливую улыбку, которая всё ещё не сходила с губ. Улыбку той, кто увидел его слабость и решила потыкать в неё пальцем. Он не произнес ни слова. Ни угрозы, ни проклятия. Только действие. Левой рукой он резко, грубо вцепился ей в волосы у затылка - пальцы впились в кожу головы, как когти, рванули назад, заставив голову запрокинуться и шею обнажиться, натянув кожу до боли. Ошейник врезался глубже, вызывая вспышку агонии. Правой рукой - с замотанным кулаком - он схватил комок той же ткани и с силой запихнул ей в рот. Грубая, вонючая тряпка заполнила рот полностью, давя на язык, впиваясь в дёсны, заглушая любой звук. Она закашлялась, захлебнулась, слюна хлынула, но крика не вырвалось - только приглушенный, жалкий хрип. И тогда началось настоящее. Первый удар обрушился на живот - тяжелый, сокрушительный, как удар тарана. Кулак врезался в мягкую плоть ниже ребер, вгоняя воздух из легких с болезненным свистом через забитый рот. Боль взорвалась мгновенно - острая, раздирающая, как будто внутри всё разорвалось. Морвина согнулась насколько позволяли веревки, тело инстинктивно скрутилось, пытаясь защитить уязвимое место, но он не дал. Его левая рука всё ещё держала её за волосы, фиксируя голову и шею. Второй удар - в ребра, с левой стороны. Глухой треск - неясный, но ужасающий звук ломающихся костей. Кулак вонзился глубоко, круша хрящи, вминая их внутрь. Боль была ослепительной, белой вспышкой, разливающейся по всему торсу, отдающейся в позвоночнике, в руках, в ногах. Она дернулась, тело конвульсивно изогнулось, платье задралось вверх, обнажив бёдра и низ живота - бледную кожу, которая уже начала наливаться багровыми тенями синяков. Третий - в правые ребра, симметрично. Ещё треск, ещё волна агонии. Дыхание стало невозможным - каждый вдох отзывался ножами в груди, рвущими легкие. Слюна и кровь смешались во рту, пропитывая кляп, стекая по подбородку. Глаза её выкатились, слезы хлынули непроизвольно, мир поплыл в красной пелене. Он бил методично, как машина, созданная для разрушения. Четвертый - снова в живот, ниже, почти в пах, заставив низ живота свести судорогой. Пятый - в грудь, прямо по ребрам под грудью, где кулак врезался в мягкие ткани, сминая их, вызывая тошноту и ощущение, будто внутренности превращаются в кашу. Шестой - в бок, круша почку, боль от которой прострелила до позвоночника, заставив всё тело изойти конвульсиями. Каждый удар был точным, выверенным - обмотанная ткань смягчала внешние повреждения, не оставляя ярких кровоподтеков на коже сразу, но внутри… внутри он ломал её систематически, крушил органы, ребра, мышцы. Это была не просто ярость. Это была кара за то, что она увидела его желание - то жгучее, болезненное влечение, которое он испытывал, глядя на неё с Лорианом. За то, что она осмелилась назвать это любовью. За то, что заставила его почувствовать себя слабым, уязвимым, человеком - а не машиной долга. Каждый удар был ответом: "Нет, я не хотел ласки. Нет, не любви. Только контроля. Только боли, чтобы заткнуть тебя навсегда". Морвина не могла кричать. Кляп душил звуки, превращая их в жалкие, булькающие хрипы. Она давилась собственной слюной, кровью, которая поднималась горлом от внутренних повреждений. Тело дергалось в веревках, как в агонии, мышцы сводило судорогами, платье окончательно задралось, обнажив нижнюю часть тела - бёдра, промежность, где от боли и напряжения всё сжалось в комок. Мир сузился до ритма ударов: тук - вспышка боли - тук - новая волна агонии - тук. Звуки были глухими, мясными, влажными - кулак врезался в плоть, вминая её, оставляя внутри гематомы, разрывы, переломы. Он бил, пока её глаза не закатились, пока сознание не начало уплывать в милосердную тьму. И даже тогда - ещё два удара, для верности: один в солнечное сплетение, выбивая остатки воздуха, другой в бок, круша то, что ещё оставалось целым. Наконец он остановился. Выпрямился, грудь его слегка вздымалась - единственный признак усилий. Размотал окровавленную, пропитанную потом и её слюной тряпку с кулака, швырнул её в темноту. Посмотрел вниз - на неё: полубессознательную, с посиневшим лицом, выкатившимися глазами, ртом, всё ещё забитым кляпом, из которого капала кровь и слюна. Тело её обмякло в веревках, платье в беспорядке, обнажившее изуродованную синяками кожу живота и груди, где уже проступали тёмные, расползающиеся пятна. - Забудь, - прошипел он хрипло, наклонившись ближе, и в его голосе впервые прорвалось что-то живое, сломанное, дикое - не лед, а трещина в нём. - Забудь всё, что видела. Всё, что сказала. Или в следующий раз я вырву тебе язык. Медленно. И заставлю проглотить его по кускам, прежде чем мы дойдём до Хельдрана. Он выпрямился, отвернулся, оставив её висеть в темноте - сломанную, истекающую болью, но всё ещё живую. Живую, чтобы помнить. Живую, чтобы бояться. Живую, чтобы нести эту боль как напоминание о том, что некоторые раны лучше не трогать.