Черные ласточки

Пасмурное утро сменилось таким же хмурым, свинцовым днём. Морось, не переставая с самого рассвета, пропитала всё насквозь - одежду, кожу, мысли. Она не падала, а висела в воздухе леденящей пеленой, сквозь которую смутно проступали очертания мира. Лес давно кончился. Они шли по каменистой, вытоптанной дороге, петляющей между голых, скудных холмов. Растительность здесь была низкой, жёсткой, колючей, будто сама земля отторгала всё живое. Воздух пах сыростью, пылью и чем-то ещё - слабым, но неистребимым запахом гари и старого железа. И тогда, когда очередной поворот дороги открыл вид на широкую долину, Морвина его увидела. Хельдран. Он не просто возвышался на скалистом выступе в дальнем краю долины - он прорастал из камня, словно уродливый нарост, вытолкнутый самой породой. Это не была крепость в том смысле, к которому привыкли даже в самых мрачных сказаниях. Никаких устремлённых в небо башен, никаких зубчатых стен, обещающих хотя бы иллюзию величия. Это была бесформенная громада тёмно-серого, почти угольного базальта, нагромождённая ярусами, будто гигантский панцирь, слепленный не человеческими руками, а самой землёй в припадке отчаяния. Углы острые, линии грубые, без единого намёка на украшение или смягчение. Вместо окон - узкие щели, похожие на раны в камне, через которые едва пробивался свет. Крыши плоские, как надгробия. Всё сооружение казалось не построенным, а вырванным из недр утёса, неотделимой частью пейзажа, который сам по себе давил на душу тяжестью и безнадёжностью. От его подножия через всю долину тянулась дорога - прямая, как удар меча, широкая и твёрдая, словно вымощенная костями. Её утрамбовали до каменного блеска тысячи сапог патрулей, колёса обозов и копыта лошадей, что везли сюда тех, кто больше никогда не уезжал. По обеим сторонам дороги торчали столбы - старые, обтёсанные ветром и дождём до состояния костей. Не путевые знаки. На некоторых ещё сохранились тёмные, въевшиеся в дерево пятна и клочья ржавых цепей, которые когда-то держали тела. Здесь выставляли примеры. Для тех, кто осмеливался сомневаться в мощи Ордена Серебряного Когтя. И ветер до сих пор нёс по долине слабый, едва уловимый запах железа и старой крови. Чем ближе они подходили, тем сильнее сжимался в груди Морвины холодный, липкий ком страха - такой тяжёлый, что казалось, он вытеснял воздух из лёгких. Хельдран не просто подавлял размерами. Он душил. Аура этого места была мертвенной, выжженной дотла: ни травинки, ни клочка мха на чёрных базальтовых стенах, ни единой птицы в сером, низком небе. Только камень, только ветер, воющий в расщелинах, да редкие, глухие окрики стражи с высоты - звуки, от которых кровь стыла в жилах. Когда-то, в другой жизни - в те времена, когда она ещё позволяла себе мечтать, - Морвина представляла, как однажды увидит Хельдран. Не как пленница, не в цепях и не под конвоем. А как равная. Как ведьма, достаточно сильная, чтобы войти в эту цитадель по своей воле: то ли выкрасть запретный гримуар из их библиотек, то ли бросить вызов самому Магистру, то ли просто посмотреть в лицо тем, кто охотится на таких, как она. В её фантазиях Хельдран был символом - холодным, неприступным, но всё же достижимым. Местом, где хранится настоящая сила. Местом, где можно доказать себе, что ты не жертва. Теперь же, когда базальтовые громады вырастали перед ней всё выше, закрывая собой полнеба, эти детские мечты казались горькой насмешкой. Реальность оказалась совсем не такой, как в воображении. Не было ни величия, ни тайны, ни вызова. Была только безысходность. Хельдран не звал. Он проглатывал. И понимание этого - что она всё-таки здесь, но совсем не так, как хотела, - вгоняло в куда больший страх, чем сама мысль о казни. Потому что это означало: всё, во что она верила, всё, к чему стремилась, оказалось ложью. И теперь ложь эта сомкнётся над ней каменными стенами навсегда. У главных ворот - массивных, окованных чёрным железом створок, больше похожих на двери в склеп, - их уже ждал караул. Люди в одинаковых серых плащах и нагрудниках с эмблемой Серебряного Когтя. Их лица были бесстрастны, глаза смотрели на пленницу не с ненавистью, а с холодным, профессиональным безразличием. Как на вещь, которую наконец- то доставили куда следует. Каэлан коротко перекинулся с начальником караула, обменявшись какими-то бумагами. Сарин и другие охотники встали по стойке «смирно», их миссия была завершена. Когда гигантские ворота с оглушительным, скрежещущим звуком начали медленно расходиться, открывая чёрный провал входа, оттуда пахнуло запахом, от которого Морвину затрясло. Запах старого камня, холодной воды, человеческого пота, дешёвого масла для факелов и чего-то ещё чего-то сладковато- гнилостного, едва уловимого, но всепроникающего. Запах страха, боли и безнадёжности, впитавшийся в стены за долгие годы. - Добро пожаловать домой, - тихо, без интонации, произнёс кто-то из стражи, и его слова прозвучали зловещей насмешкой. Её толкнули вперёд, под низкие, давящие своды входного туннеля. Последнее, что она увидела, оглянувшись, прежде чем тьма поглотила её, - было безликое, свинцовое небо над угрюмыми зубцами Хельдрана. Казалось, даже небо боялось опускаться слишком низко над этим местом. Туннель был длинным, низким и тонущим в полумраке. Единственный свет исходил от редких, чадящих факелов, закрепленных в железных скобах на стенах. Их прыгающее, грязно- оранжевое пламя отбрасывало уродливые, пляшущие тени, превращая и без того грубые камни в подобие скрюченных лиц и когтистых рук. Воздух здесь был спёртым, густым от запаха дыма, сырости, человеческого немытого тела и той самой сладковатой гнили, что лишь усилилась. Под ногами - скользкий от влаги и грязи камень. Туннель вывел их в огромное, цилиндрическое помещение - Главный зал, или что-то вроде него. Высокие, голые своды терялись в темноте. Посредине горел костёр в гигантском каменном очаге, но его жар почти не рассеивал всепроникающий холод. Дым уходил в дыру где-то наверху, но часть его всё равно висела в воздухе едкой пеленой. И здесь были люди. Много людей. Охотники, солдаты, служители в простых серых робах. Они сновали туда-сюда, грузили ящики, чистили оружие, несли донесения. Жизнь кипела, но это была какая-то странная, механическая, безрадостная жизнь. Говорили мало и тихо. Смеха не было слышно вообще. Их появление - группа охотников во главе с Каэланом и избитая, связанная девушка в ошейнике - не могло остаться незамеченным. Первыми замерли те, кто был ближе. Разговоры смолкли. Потом волна внимания покатилась дальше. Десятки, сотни глаз устремились на неё. Не все - некоторые демонстративно продолжали своё дело, но большинство смотрело. Взгляды были разными. Холодное любопытство. Безразличие. Презрение. У некоторых молодых охотников в глазах мелькало болезненное возбуждение - вот она, добыча, настоящая ведьма, пойманная легендарным Каэланом. Кто-то оценивающе скользнул взглядом по её фигуре, несмотря на грязь, кровь и поношенную одежду. И затем, из какой-то группы у огня, раздался громкий, откровенный присвист. Длинный, вибрирующий, полный наглого восхищения и полного отсутствия уважения. За ним - сдавленный, похабный хохоток. Морвина почувствовала, как кровь бросается в лицо, а потом отливает, оставляя лишь ледяной стыд и беспомощную ярость. Она была не человеком, не пленницей даже. Она была зрелищем. Диковинкой. Трофеем. Её боль, её унижение были частью представления для этой толпы в сером. Каэлан не оглянулся. Не сделал замечания тому, кто свистнул. Он лишь чуть ускорил шаг, ведя её дальше, через зал, к другой, такой же мрачной арке, ведущей вглубь крепости. Его спина была пряма, лицо непроницаемо. Он делал свою работу: доставил актив. Реакция толпы его не касалась. Их путь вёл вверх. По бесконечным, узким, винтовым лестницам, высеченным прямо в толще каменные кладки. Воздух становился чуть суше, но не легче - теперь его пропитывал запах старого дерева, воска, ладана и пыли веков. Свет менялся: вместо факелов в нишах теперь горели толстые восковые свечи в массивных железных подсвечниках, их пламя было более тёплым, но отбрасывало ещё более глубокие, трепетные тени. И тогда они вышли из лестничного колодца, и Морвина замерла, поражённая контрастом. Они были в настоящей церкви. Той, что, должно быть, существовала здесь до прихода Ордена, или была построена в подражание старой вере. Высокие, стрельчатые своды уходили в полумрак, где смутно угадывались фрески - потускневшие, но всё ещё прекрасные, с ликами кротких святых и строгих ангелов. По длинным стенам шли ряды резных деревянных скамеек с отполированными временем коленопреклоненниками. В узких, высоких окнах - витражи. Не яркие и пёстрые, а сдержанные, в тёмных тонах: синих, багровых, зелёных. Они изображали не библейские сцены, а, казалось, эпизоды из какой-то иной, суровой саги: воина в сияющих доспехах, попирающего змея; деву с чашей, из которой струился свет; старика с книгой и весами. Серый дневной свет, пробиваясь сквозь них, окрашивался в призрачные, печальные тона и ложился на каменные плиты пола длинными, разноцветными лоскутами. В воздухе висел густой, сладковатый запах старого ладана, смешанный с ароматом воска и намоленного за столетия дерева. Тишина здесь была иной - не давящей, как в коридорах, а глубокой, почти звенящей, нарушаемой лишь потрескиванием свечей да тихим шорохом одежды. И именно эта святость, это наследие иной, более милосердной веры, делало происходящее сейчас чудовищно кощунственным. У алтаря - не каменного блока, а резного деревянного престола, покрытого вышитой золотом по тёмно- синему бархату пеленой - стояло несколько человек в серых рясах. Они готовились к службе или просто молились. Их лица, обращённые к алтарю или склонённые в молитве, были спокойны. Когда группа вошла, скрипнула массивная дверь, и все обернулись. Тишина не взорвалась - она застыла. Застыла в ужасе и непонимании. Монахини и священнослужители увидели знакомую фигуру командира Каэлана, ведущего за собой это. Избитую, в грязи и запёкшейся крови девушку с железным ошейником на шее. Её вид был словно кровавым пятном на священном полу, криком кощунства среди ликов святых. Морвина не брыкалась. Не кричала. Она шла, почти не чувствуя ног, её потухший взгляд скользил по прекрасным витражам, по ликам святых, которые, казалось, смотрели на неё с безмолвной скорбью. Контраст между этой благодатной тишиной и её собственным положением был настолько жутким, что парализовал даже её. Охотники, кроме Каэлана, остановились у входа, смущённо потупив взгляды, будто им самим было неловко вносить сюда эту жестокость. Каэлан же, не колеблясь, повёл её прямо по центральному нефу к алтарю. Из группы служителей, заслонив собой алтарь, вышел молодой священник. Очень молодой, почти юноша. Его лицо под тёмными, аккуратными волосами было миловидным, с большими, светло-карими глазами, в которых читалась не суровость, а глубокая, искренняя набожность и сейчас - шок. Он преградил путь, его взгляд метнулся от Каэлана к пленнице. - Командир, здесь святилище… - его голос, тихий и мелодичный, задрожал. - Этого… нельзя… - Она не просто пленница, брат Элиас, - голос Каэлана прозвучал как удар топора по тишине. - В ней скрыта ересь и скверна, опасная для самой души. Её надо освятить и обезвредить, прежде чем передать светскому суду Ордена. - Но взгляните на неё! - вырвалось у юноши, и он, движимым внезапным порывом, достал Из-за пояса маленький серебряный сосуд. Со священной водой из купели у входа. Дрожащей рукой он плеснул несколько капель ей на лоб. Капли скатились по грязной коже, не оставив следа, кроме чисто физического ощущения холода. Морвина вздрогнула и медленно подняла на него глаза. В её взгляде не было ничего демонического. Только бесконечная усталость, боль и та самая, жалкая, несомненная человечность. - Что? Что-то не так… - прошептал брат Элиас, отступая на шаг, его лицо побелело. Он ожидал знака, свидетельства нечистоты. Но увидел лишь страдающее человеческое существо. - Довольно театра, - Каэлан грубо оттолкнул священника. - Колдовство глубоко. - Он силой поставил Морвину на колени перед алтарным престолом. Камень пола был ледяным даже сквозь ткань штанов. Перед ней, за алтарём, стояли три монахини. Их лица, обычно озарённые внутренним светом веры, были искажены ужасом и состраданием. Одна, седая, с морщинистым, добрым лицом, не выдержала. Её шёпот, полный муки и мольбы, разнёсся под священными сводами, нарушив табу: - Да она же человек… Эти слова, прозвучавшие в этом месте, перед лицом алтаря, под взорами святых на витражах, имели вес приговора. Они обнажали всю чудовищность происходящего: в доме Божьем, под предлогом очищения, творили насилие над тем, кто, по всем внешним признакам, был просто избитой, несчастной девушкой. Даже охотники у входа замерли. Воздух в древней церкви наполнился немым, тяжёлым осуждением, направленным не на коленопреклонённую ведьму, а на человека, который привёл её сюда. Слова монахини повисли в воздухе, густые и неудобные, как дым от потухшей свечи. Брат Элиас стоял, бледный, его взгляд перебегал с Морвины на Каэлана, на лица шокированных монахинь. Он был слишком молод и слишком искренен, чтобы скрыть смятение. Каэлан же, напротив, казался лишь больше раздражённым этой задержкой. - Кардинал Валтар прибудет только завтра к вечеру, - вдруг сказал Элиас, словно пытаясь найти хоть какую-то отсрочку, формальную причину остановить это. Его голос всё ещё дрожал. - Он будет проводить допрос и очищение лично. До его приезда… - юноша сделал глубокий вдох, собираясь с духом, - …до его приезда мы можем лишь молиться за эту несчастную душу. Испросить для неё милосердия и света, чтобы тьма в ней отступила. Он говорил это, глядя прямо на Каэлана, в его глазах мелькал вызов - не дерзкий, а отчаянный, основанный на вере. Он предлагал не пытки, не подготовку к суду, а молитву. В этой древней церкви это звучало как единственно правильное, единственно человечное действие. Каэлан замер на секунду. Его острый взгляд скользнул по лицу Элиаса, по склонённым головам монахинь, по витражам, отбрасывающим на пол цветные блики. Казалось, он взвешивал что-то. Публичный скандал? Ненужное внимание? Или в его расчётливом, одержимом мозге промелькнуло, что молитва - тоже своего рода инструмент давления, способ смягчить душу перед жёстким допросом? На его губах дрогнула что-то вроде холодной, беззвучной усмешки. - Так молитесь, - бросил он наконец, и в его голосе прозвучало ледяное презрение к этой слабости. - Молитесь, пока есть время. Завтра кардинал решит, нужны ли ей ваши молитвы или только огонь и железо. И, чтобы поставить точку в этом споре, он резко, грубо толкнул Морвину вперёд, прямо к подножию алтарного престола. Она, ослабленная, потеряла равновесие и рухнула бы на каменные плиты, если бы не быстрая, инстинктивная реакция брата Элиаса. Юноша - священник поспешил вперёд, забыв о страхе и смущении. Он осторожно, но твёрдо подхватил её под локоть, помогая подняться с колен. Его прикосновение было бережным, совсем не таким, как грубые захваты охотников. На мгновение их взгляды встретились - её, полный немого изумления и остатков боли, и его - полный растерянной, но искренней жалости. - Прошу, сюда, - тихо сказал он, отводя её не к центру, где она была бы на всеобщем виду, а немного в сторону, к первой скамье, у самого края цветного пятна от витража. Здесь было чуть темнее, уединённее. - Садитесь. Если можете. Морвина, всё ещё не веря происходящему, опустилась на твёрдую деревянную скамью. Железо ошейника глухо стукнуло о спинку. Элиас отступил на шаг, сложил руки, но не ушёл. Он стоял рядом, словно немой страж, защищающий её уже не от демонов, а от дальнейшей жестокости своих же собратьев. Каэлан, видя, что ситуация взята под контроль - хоть и не совсем так, как он планировал - фыркнул и отдал тихие распоряжения охранникам у дверей. Сам он остался стоять в тени колонны, его взгляд, тяжёлый и неотрывный, был по-прежнему прикован к Морвине. Молитва или нет, но он не собирался выпускать её из виду. В церкви воцарилась новая, ещё более странная тишина.  Монахини, перешептавшись, встали на колени перед алтарём, начав тихий, монотонный напев псалма - молитву о заблудшей душе. Брат Элиас присоединился к ним, но его взгляд то и дело возвращался к сгорбленной фигурке на скамье. Морвина сидела, сгорбившись, уставясь в цветной узор на полу от витража. Монотонный напев монахинь, бормотание брата Элиаса, тяжёлый взгляд Каэлана из темноты - всё это сливалось в один давящий гул. Железо ошейника давило на гортань, напоминая о мёртвой пустоте внутри, где когда-то жила сила. Но была другая пустота - ещё более страшная. Пустота безнадёжности. И вдруг, без всякой команды, без мысли даже, её тело само начало двигаться. Словно какая-то древняя, выученная в глубоком детстве программа запустилась в отчаянной попытке найти хоть какую-то опору. Она медленно, преодолевая боль в рёбрах и плече, соскользнула со скамьи на холодные каменные плиты пола. Не в изнеможении, а в осознанном, пусть и автоматическом, жесте. Она встала на колени. Все в церкви замерли.  Монахини прервали пение. Брат Элиас умолк, широко раскрыв глаза. Даже охранники у входа затихли, вперившись в неё. Морвина не смотрела ни на кого. Её взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в те тёмные глубины памяти, куда не мог дотянуться даже железный запрет ошейника. Она сложила ладони, её окровавленные, грязные пальцы сплелись. И она начала говорить. Сначала тихо, хрипло, с трудом выталкивая слова через пересохшее горло и боль. Но потом голос набирал силу, очищался, становясь низким, ровным, проникновенным. Это был не её обычный голос. Это был голос маленькой девочки, заученно повторявшей слова в далёкой, давно разрушенной часовенке на краю болот, где какая-то добрая, полузабытая старушка учила её не колдовать, а молиться. Она начала читать. Длинную, древнюю молитву о заступничестве и свете в час самой густой тьмы. Ту, что читали те, кто потерял всё, кроме веры. «К Тебе взываю, Свет незакатный, в этой ночи, что душу объемлет. Тьма сгустилась у врат моих, и голоса пустыни шепчут мне в уши ложь. Но я помню о луче Твоём, что пробивал толщу туч над полями моей юности. Помню о росе Твоей, что оживляла увядшие травы. Помню о слове Твоём, что было тише ветра, но крепче горных камней. Не дай смутиться сердцу моему видением ужаса. Не дай ослабеть рукам моим под ношей чужой ненависти. Пусть память о свете станет щитом мне, и надежда на зарю - опорой. Ибо даже в самой глубокой яме, куда бросили меня, я знаю - небо всё там же. И даже если глаза мои его не видят, душа моя к нему стремится. Отгони от меня тени страха, что липнут, как смола. Очисти ум мой от горечи, что отравляет каждый вздох. Смой с души моей грязь отчаянья, дай мне вспомнить, что я - Твоё творение, и даже разбитый сосуд может держать в себе отблеск Твоей славы. Не за себя одного молю - ибо сама я мала и грешна. Но за тех, кто во тьме блуждает, не зная, что свет существует. За тех, чьи руки подняты в гневе, ибо не знают они, как сложить их в молитве. За потерянных, за озлобившихся, за тех, кто сам стал тюремщиком для своей души. Пролей на них каплю Твоего света, да пробудится в них память о добре. И дай мне силы… не для мести, не для гордыни. А для того, чтобы выстоять. Чтобы не сломаться. Чтобы, когда эта ночь минует (а минует она обязательно, ибо так устроен мир), я могла выйти из неё не монстром, ожесточённым битвой, а человеком. Который помнит, как молиться. Который помнит, что такое свет. Аминь». Последнее слово отозвалось тихим эхом под сводами. Морвина сидела на коленях, её плечи слегка вздрагивали, но она не плакала. Она просто закончила. И в этой завершённости была странная, хрупкая сила. В церкви стояла абсолютная тишина. Монахини смотрели на неё со слезами на глазах. Брат Элиас был бледен как полотно, его губы беззвучно шевелились, повторяя отрывки её молитвы. Даже лица охранников утратили выражение холодного безразличия, в некоторых глазах мелькнуло недоумение и смутная неловкость. Это была не молитва ведьмы.  Это была молитва человека.  Более того - молитва глубоко верующего, пусть и отчаявшегося, сердца. Она не требовала силы, она просила стойкости. Не просила наказать врагов, а просила света для них. В этих словах не было ни капли той скверны, которую приписывал ей Каэлан. Каэлан же, стоявший в тени, не двигался. Но его сжатые кулаки выдавали чудовищное внутреннее напряжение. Его план - представить её нечеловечным чудовищем, которого надо уничтожить, - дал трещину прямо на его глазах. И треснула эта иллюзия не магией, а чем-то гораздо более опасным и неподконтрольным: простой, пронзительной человечностью и верой, которую он, похоже, в ней совершенно не ожидал встретить. Тишина после последнего слова «Аминь» была густой, святой, почти осязаемой. Она висела под древними сводами, в разноцветных лучах витражей, смешиваясь с запахом воска и ладана. Это была тишина потрясения, уважения и глубокой, немой растерянности. И эту тишину разорвал Каэлан. Он шагнул из тени колонны. Его движения были не быстрыми, а тяжёлыми, неотвратимыми, как падение гильотины. На его лице не осталось ни тени той ледяной, непроницаемой маски. Там бушевала чистая, неприкрытая ярость. Ярость человека, чей расчёт, чья уверенность, чья сама картина мира только что была публично, жестоко и бесспорно разбита. Не силой, а слабостью. Не колдовством, а молитвой. Он не сказал ни слова. Не прокричал приказ. Он просто дошёл до неё за три длинных шага. Его рука - та самая, что била её, что наматывала тряпку на кулак - взметнулась и вцепилась в железный ошейник на её шее. Хватка была мёртвой, не оставляющей места для воздуха или протеста. Металл врезался в кожу, передавив и без того пересохшее горло. Морвина издала хриплый, беззвучный звук, её руки инстинктивно потянулись к его руке, но были слишком слабы. И он поволок её. Поволок, как мешок с мусором. Её ноги, не успев встать с колен, поползли по гладким каменным плитам, не находя опоры. Она беспомощно забилась, пытаясь хоть как-то уменьшить давление удавки на горло, но он тащил её с такой силой, что её тело подпрыгивало на неровностях пола, ударяясь о камни плечом, бёдрами, головой. - Командир! - вскрикнул брат Элиас, порывисто шагнув вперёд, его лицо было искажено ужасом. Одна из монахинь вскрикнула. Каэлан проигнорировал их. Он шёл к выходу, волоча за собой Морвину, его спина была прямая и жестокая, как клинок. Священное пространство церкви, только что наполненное благоговейной тишиной, было осквернено этим грубым, жестоким действом. Скрип её сапог и глухие удары тела о камень звучали кощунственнее любых проклятий. Охранники у дверей расступились, их лица стали каменными, но в глазах читалось замешательство. Они привыкли к жестокости, но не к такому публичному, такому личному надругательству в месте, где даже для них существовали формальные рамки. Он выволок её из церкви в полумрак коридора. Только там, за тяжелой дверью, он наконец швырнул её на холодный пол. Она упала, захлёбываясь кашлем, пытаясь вдохнуть воздух сквозь пережатое горло. На шее ярко алел след от ошейника и его пальцев. Каэлан стоял над ней, его грудь тяжело вздымалась. Он не кричал. Его ярость была слишком холодной и концентрированной для крика. - Запомни, - прошипел он, и каждый слог был как удар ножом. - Твои фокусы здесь не работают. Ни магические, ни эти душевные. Ты не человек для молитв. Ты - проблема. И проблемы решают. Железом, огнём и болью. Завтра кардинал покажет тебе разницу между молитвой в уютной церкви и истинным очищением. Он резко обернулся к охранникам, которые вышли следом. - В подземелье. В одиночную камеру. И чтобы никто к ней не подходил без моего прямого приказа. Понятно? Охранники вытянулись. - Так точно, командир. Двое из них грубо подняли Морвину с пола. На этот раз она не сопротивлялась. Всё сопротивление, вся сила, собранная для той молитвы, вытекла из неё, оставив лишь ледяную, бездонную пустоту и понимание одной простой вещи: он испугался.  Испугался не её силы, а её человечности. И это делало его в тысячу раз опаснее. Он был готов раздавить в ней всё человеческое, лишь бы доказать себе и другим, что он был прав. Её швырнули в камеру. Не просто комнату – каменную коробку размером два на два шага, с низким, давящим потолком. Дверь из толстых дубовых досок, окованных железом, захлопнулась с оглушительным, окончательным бам- бам! Замки щёлкнули один за другим. Света не было вообще, лишь тусклая щель под дверью и запах - сырости, плесени, мочи и страха, въевшегося в камень за столетия. Морвина не пыталась встать. Она дала своему телу сползти по шершавой, холодной стене на пол. Потом медленно, с тихим стоном, вытянулась на спине. Каждый мускул, каждая кость кричали от боли. Плечо, в которое попала стрела, гудело адским звоном. Рёбра ныли и кололи при каждом вдохе. Лицо пульсировало, губы были разбиты и опухли. А теперь ещё и шея. Она чувствовала, как на ней горит огненный ободок от ошейника и синяк от его пальцев. Дышать было больно, глотать - невыносимо. Она лежала в абсолютной темноте, слушая, как её собственное дыхание хрипит и свистит в тишине. И сквозь всю эту боль, сквозь страх, сквозь леденящую пустоту от ошейника, пробилось другое чувство. Она была рада. Рада, что задела его. Рада, что видела эту ярость в его глазах, эту потерю контроля. Он, каменный, непоколебимый командир, сорвался. Из-за неё. Из-за её молитвы. Он пытался сломать её тело, но она тронула что-то в его душе, и он не смог этого вынести. Эта мысль была маленькой, тлеющей искрой в кромешной тьме её отчаяния. Ей захотелось хихикать.  Дико, истерически, прямо здесь, в этом каменном гробу. Но она попыталась, и резкая боль в сломанных ребрах пронзила её, заставив задохнуться. Вместо смеха из горла вырвался лишь болезненный, сдавленный хрип. Она лежала, глядя в непроглядный мрак над головой, чувствуя, как эта странная, горькая радость смешивается с болью, образуя какой-то новый, невыносимый коктейль эмоций. И тогда, почти беззвучно, только движением губ, она прошептала в темноту, точно зная, что за дверью стоит часовой и прислушивается к каждому звуку: - Боже… Слово вышло хриплым, сдавленным. Она сделала паузу, собирая в лёгкие хоть немного воздуха, преодолевая боль. - …какой же он жалкий. Видимо, уснула. Провалилась в чёрную, безсновидную яму, где не было ни боли, ни страха, только тяжёлое, бездыханное ничто. Очнулась от того же, от чего и заснула - от холода камня под щекой и всепроникающей боли. Голова была тяжёлой, мысли вязкими, как смола. Хоть выспалась, даже так, - промелькнуло с горькой иронией. Сон не принёс облегчения, лишь на время выключил сознание от мучений. Она медленно села, опершись спиной о стену. В темноте ничего не изменилось. Та же щель под дверью, тот же запах.  Так, Бублика нет. Ещё кого-то нет.  Тишина была абсолютной, живой, давящей. Она не чувствовала ни малейшей вибрации связи с фамильяром. Ошейник работал безупречно, отрезая её не только от силы, но и от единственного существа, которое всегда было рядом. Теперь она была по-настоящему одна. Мысль упёрлась в завтрашний день.  Кардинал Валтар.  Имя крутилось в голове, навязчивое и тревожное. Звучит очень знакомо. Очень сильно. Откуда? Из слухов? Из обрывков разговоров, подслушанных в тавернах? Или из чего-то более глубокого, интуитивного? Оно пугало. - Ладно, надо расслабиться, - попыталась она убедить себя, закрывая глаза, хотя в этой камере не имело значения, открыты они или закрыты. Расслабиться, собрать мысли, подготовиться к тому, что будет. Она сделала глубокий, медленный вдох, стараясь игнорировать боль в рёбрах, и попыталась ощутить своё тело изнутри, как делала всегда перед медитацией или лёгкими ритуалами. И тогда она почувствовала. Не сразу. Сначала - лёгкое, едва уловимое покалывание в кончиках пальцев. Потом - слабый, тёплый поток, пробежавший по рукам, к плечам. Это не было внешней силой.  Это было внутри неё.  Её собственная магия, её врождённый дар, та самая сила, что всегда жила в глубине, как второе сердце. Ошейник не уничтожил её. Он лишь загнал её вглубь, на самое дно её существа, запечатал, как в свинцовый гроб. Но гроб был внутри нее самой. И сейчас, в состоянии полной расслабленности и отчаяния, границы этого внутреннего заточения на мгновение дрогнули. Сила, лишённая выхода наружу, просто потекла по её телу, как кровь. Она чувствовала её тёплое, знакомое, живительное присутствие в венах, в мышцах, в костях. Это не давало власти что- либо сделать. Но давало ощущение. Ощущение, что она всё ещё цела. Что она не сломана до конца. И с этим ощущением пришла ясная, жгучая мысль, почти молитва: Вот бы избавиться от этой штуки на шее. Мысль была такой сильной, такой желанной, что на мгновение ей даже показалось, будто холодное железо в ответ слабо заныло, отозвавшись на внутренний импульс её силы. Иллюзия, конечно. Но в этой иллюзии была искра. Если сила всё ещё там, загнанная, но живая, значит, есть шанс. Не вырваться. Не победить. Но, что-то сделать. Когда придёт кардинал. Или раньше. Нужно было думать. Нужно было понять, как эта штука работает. Не как магический артефакт - с этим она бы, возможно, справилась. А как инструмент подавления воли. Она снова прикрыла глаза, но теперь уже не в отчаянии, а в сосредоточенности. Она направила всё своё внимание внутрь, на этот тёплый, подпольный поток своей силы, и начала медленно, осторожно вести его по телу, ощупывая изнутри то место, где холод и пустота ошейника встречались с её живой плотью. Искала слабое место. Искала хоть какую-нибудь зацепку. Время в каменной коробке потеряло всякий смысл.  Оно измерялось не часами, а циклами: приступы боли - тупая агония - чёрный, беспамятный сон - пробуждение в той же тьме. Два раза щель под дверью ненадолго светлела - значит, наверху был день. Два раза приносили еду - чанок с мутной похлёбкой и кусок чёрствого хлеба. Просовывали под дверь, даже не открывая её.  Есть она почти не могла - боль в рёбрах и сжатое горло делали каждый глоток пыткой. Но заставляла себя. Сила нуждалась в топливе, даже загнанная вглубь. Она почти не двигалась. Сохраняла энергию. Всё своё внимание, всю волю направила внутрь. На тихую, упорную работу. Она училась чувствовать свою силу не как бурный поток, а как тёплую, тягучую смолу, которая может просачиваться в самые микроскопические трещины. Она мысленно «облизывала» изнутри место контакта кожи и ошейника, ища малейшую слабину, малейший сбой в мертвящем поле артефакта. Иногда ей казалось, что она чувствует слабый, едва уловимый «шов» - место, где заклятье смыкалось не идеально. Но это могла быть и галлюцинация от голода, боли и одиночества. На третий день (или какой там уже был по счёту) привычный скрежет засова у двери прозвучал в необычное время. Не во время раздачи похлёбки. Дверь со скрипом приоткрылась, впуская в камеру тусклый, жёлтый свет факела из коридора. В проёме стояла не знакомая тюремщика фигура, а стройный силуэт в простом сером одеянии. Брат Элиас. Он держал в одной руке факел, в другой - деревянную миску и небольшой мешочек. Его миловидное лицо в колеблющемся свете выглядело осунувшимся, серьёзным, но в глазах по- прежнему читалась не искоренённая доброта и сейчас - глубокая тревога. Он быстро оглядел камеру, его взгляд скользнул по её сгорбленной фигуре в углу, и он слегка поморщился. - Мне дали разрешение принести тебе немного еды получше и воды, - сказал он тихо, словно боялся, что его услышат не те люди. Его голос звучал неуверенно, но решительно. - И свежей повязки, если нужно. Он сделал шаг внутрь, и дверь за ним тут же прикрыли, но не заперли наглухо - снаружи, видимо, стояла охрана. Он поставил факел в скобу у двери и осторожно приблизился, опускаясь на корточки на почтительном расстоянии. - Я… я не должен был тогда молчать, - выпалил он, глядя в пол. - В церкви. То, что он сделал, это было неправильно. Даже если ты… - он запнулся, не решаясь произнести «ведьма» или «грешница», - …если ты виновна, есть порядок. Милосердие. Он протянул миску. Внутри пахло не кислятиной, а тушёной с травами и даже кусочком варёного мяса. В мешочке, судя по звуку, была вода в небольшой фляге и, возможно, чистая тряпица. - Кардинал Валтар прибыл сегодня утром, - продолжил Элиас, уже шёпотом. - Он сейчас, совещается с командованием. Допрос, вероятно, будет завтра. - В его глазах мелькнул неподдельный страх, но не за себя. За неё. - Он… о нём ходят особые слухи. Будь осторожна. Не провоцируй его. Морвина медленно подняла на него взгляд. Глаза её были запавшими, лицо - бледным и испачканным, но в них теперь горела не пустота, а сосредоточенная, тихая ясность. Она кивнула, один раз, принимая и еду, и информацию, и предупреждение. - Спасибо, - прошептала она, и её голос был хриплым от неиспользования, но твёрдым. Элиас, казалось, был удивлён, что она вообще может говорить. Он кивнул в ответ, поспешно встал. - Я постараюсь прийти ещё. Если смогу. Молись если помнишь, как. И с этими словами, бросив на неё последний полный сострадания взгляд, он развернулся, взял факел и вышел. Дверь снова захлопнулась, замки щёлкнули. Морвина осталась в темноте, но теперь у неё была миска с тёплой едой, вода и невероятно ценная информация. Кардинал здесь. Допрос завтра. И этот юноша- священник, против всех правил, проявил сострадание. Значит, не все здесь превратились в бездушные камни. Это было слабым утешением, но в её положении и это имело значение. Она взяла миску и медленно, преодолевая боль, начала есть. Каждый кусочек был на вес золота. Сила прибавлялась не только от пищи, но и от этого маленького акта неповиновения системе, который совершил брат Элиас. И от ясного знания: время уходит. Завтра наступит решающая битва. И к ней нужно быть готовой. Она снова закрыла глаза, отправляя тёплую энергию от еды туда, внутрь, к холодному железному кольцу на своей шее. Теперь у неё была не только воля, но и слабая, хрупкая ниточка связи с внешним миром. И имя кардинала, которое всё ещё зловеще отдавалось в памяти. Она должна была вспомнить.  До завтра. Она не вспомнила его.  Имя просто висело в сознании тяжёлым, знакомым грузом, но конкретные черты, источник знания - всё это тонуло в тумане боли и усталости. Вместо этого, перебирая обрывки воспоминаний как чётки, она наткнулась на другое: холодный, отстранённый голос Красной Ведьмы, звучавший однажды сквозь дымку трав и свечей в её логове.  «Они думают, что сжигают нас. Но огонь очищает. А вот те, кто приходит с водой и словами, чтобы утопить твой разум в их правде - вот истинная опасность. Особенно один. Если ты, когда-нибудь услышишь имя Валтар - беги. Беги, не оглядываясь. Он не охотник. Он садовник. А садовник выпалывает сорняки с корнем, чтобы не портили вид клумбы». Мысли прервал резкий звук засовов.  Дверь распахнулась, и в камеру вошли двое стражников - не те, что обычно приносили еду, а более крупные, с бесстрастными, профессиональными лицами. Ни слова не говоря, они взяли её под руки, грубо подняли на ноги (боль в рёбрах крикнула протестом) и, не дав опомниться, поволокли из камеры. Их путь вёл не в церковь.  Они миновали знакомый коридор, свернули в другой, более широкий и чистый, с ковровой дорожкой, глушащей шаги. Стены здесь были не голым камнем, а отштукатурены и окрашены в тусклый серо-зелёный цвет. В воздухе витал запах воска для полов, старого дерева и чего-то ещё. Слабое, едва уловимое благоухание сухих трав и старого пергамента. Они остановились перед высокой, резной дубовой дверью. Один из стражников постучал, из-за двери раздалось низкое: «Войдите». Её втолкнули внутрь. Кабинет. Но не аскетичная келья и не мрачный зал суда. Это была просторная, высокая комната, обставленная с холодным, строгим достоинством. Высокие книжные шкафы из тёмного дерева, доверху забитые фолиантами в кожаных переплётах, занимали две стены. На третьей - большое окно с витражом в верхней части, через который лился рассеянный, цветной свет, играя на полированном дереве пола. В камине, пустом и чисто выметенном в это время дня, лежали идеально сложенные берёзовые поленья. Воздух был сухим, тёплым и наполненным тем же запахом книг, воска и трав - лаванды, возможно, и полыни. Здесь царила атмосфера не жестокости, а авторитета. Спокойной, неоспоримой, глубоко укоренённой власти. Морвину поставили посередине комнаты, на простом, без украшений, шерстяном ковре. Её ноги едва держали её. Справа, в глубоком кожаном кресле у камина (хотя огня в нём не было), сидел Каэлан. Он не смотрел на неё. Его взгляд был устремлён в пустой камин, а лицо привычно бесстрастным.  А прямо перед ней, за массивным письменным столом из почти чёрного дерева, сидел другой мужчина. Кардинал Валтар. Он был одет не в броню и не в серую рясу охотника. На нём было длинное, сутанообразное одеяние цвета запёкшейся крови - густого, тёмного, почти чёрного алого. Парадное облачение высшего духовного сана Ордена. Шею охватывал узкий белый воротник - епитрахиль, резко контрастирующий с красным. На груди - тяжелая серебряная цепь с символом, который она не сразу разглядела: не Коготь, а что-то вроде раскрытой книги, пронзённой мечом. Его руки с длинными, тонкими пальцами были сложены перед собой на столе. Лицо было не старым, но и не молодым. Лишённым возраста. Светлые, почти седые волосы были коротко и аккуратно подстрижены. Черты - правильные, строгие, могучие. Но больше всего поражали глаза. Светло-серые, почти бесцветные, как зимнее небо. В них не было ни ярости Каэлана, ни доброты брата Элиаса, ни даже холодного любопытства охотников. В них была пустота. Не мертвая, а очищенная. Как поверхность идеально отполированного льда, отражающая всё, но ничего не хранящая внутри. Он смотрел на неё.  Молча.  Его взгляд скользнул по её грязной, измятой одежде, по синякам на лице, задержался на железном ошейнике. В этом взгляде не было ни осуждения, ни сострадания. Тишина в кабинете была настолько полной, что Морвина слышала, как гудит кровь у неё в ушах и как скрипит под ней половица, когда она непроизвольно переминалась с ноги на ногу, пытаясь устоять. Первым нарушил молчание не Валтар, а Каэлан. Не поворачивая головы, он произнёс глухо: - Вот она. Морвина. Ведьма. Сообщница предателей. Попытка заключить запретный договор подтверждена. Валтар не отреагировал на его слова. Он по-прежнему смотрел на неё. Потом медленно, плавно поднял одну руку и сделал лёгкий, отпускающий жест в сторону стражников у двери. Те, не задавая вопросов, развернулись и вышли, тихо закрыв дверь. Теперь в комнате остались только они трое. Каэлан, Валтар и она, стоящая посреди ковра под ледяным взглядом человека в красном. Кардинал Валтар не спеша поднялся из-за стола. Его движение было плавным, лишённым суеты, полным того же безмолвного авторитета. Он обошел стол и остановился в нескольких шагах от неё, его красное одеяние слегка колыхнулось. Он снова посмотрел на неё, и в этот раз его взгляд, казалось, проникал сквозь синяки, грязь и годы, прямо к чему-то, спрятанному глубоко внутри. И тогда, когда он повернул голову, чтобы бросить взгляд на Каэлана, свет от витража упал на его профиль. Чёткую линию высокого лба, прямой нос, твёрдый, но не жестокий подбородок. И что-то щёлкнуло в памяти Морвины. Не имя. Образ. Ощущение. Воспоминание нахлынуло, яркое, как вспышка. Ей было лет тридцать. Не Морвина - беглянка, а Марисса из рода Валь. Молодая, цветущая, её красота была не колючей и дикой, а ухоженной и благородной, как редкий цветок в оранжерее. Жизнь текла размеренно и богато в их семейном особняке на окраине процветающего торгового города. С первым мужем, Гендриком - добродушным, не слишком умным, но щедрым купцом, который обожал свою молодую жену и не задавал лишних вопросов о её странностях. Договор с Бубликом был заключён лет шесть - семь назад, тихо, в глухой сельской усадьбе её детства, и с тех пор он был её тайным спутником и слугой, тенью в углу её будуара, помогавшим поддерживать иллюзию идеальной жизни. И в эту жизнь, как новый, экзотический аккорд, вошёл он. В их город назначили нового молодого священника. Не сурового монаха, а учёного, проповедника, свежеиспечённого выпускника какого-то далёкого университета. Городская знать, включая Валь, решила принять его с почётом. У них в особняке устроили званый ужин. Она помнила тот вечер. Помнила, как вышла с Гендриком на крыльцо встречать карету. Помнила, как из неё вышел он. Молодой. Невероятно красивый. Не женственной красотой, а одухотворённой, почти ангельской. Светлые, почти льняные волосы, собранные у затылка, лицо с правильными, благородными чертами, которые светились умом и каким- то внутренним, чистым огнём. Глаза тогда они были не ледяными, а тёплыми, серо-голубыми, как небо перед рассветом. Он был одет в простую, но безупречно чистую чёрную сутану, и она лишь подчёркивала его аристократическую осанку и бледность кожи. Он поклонился, его движения были изящны и полны естественного достоинства. Гендрик, что-то бубнил приветствие, но она, Марисса, замерла. Он поднял глаза, и их взгляды встретились. Он улыбнулся - сдержанно, почти застенчиво, но в этой улыбке была такая харизма, такая сила личного обаяния, что у неё перехватило дыхание. Он сказал что-то о чести быть принятым в таком доме, и его голос низкий, бархатный, идеально поставленный, проник прямо в самое сердце. Он очаровал не только её. Он очаровал весь зал. Но она чувствовала, что его внимание, его редкие, быстрые взгляды, были обращены именно на неё. Не с вожделением. С интересом. С узнаванием? Тот вечер промелькнул как сон. Он говорил о вере, о добродетели, о красоте божьего мира с такой искренней страстью, что даже скептики слушали, раскрыв рты. А она ловила каждое его слово, чувствуя, как что-то давно забытое, какая-то жажда чего-то большего, чем богатство и светские условности, просыпается в ней. Бублик, спрятавшийся в тени за портьерой, тогда ядовито прошипел ей в голову: «Осторожнее, госпожа. Этот не просто болтун в рясе. Он пахнет старыми книгами и холодной сталью».  Но она не послушала. Тот вечер стал началом.  Молодой священник - брат Ансельм (тогда он ещё не был Валтаром) - стал частым и желанным гостем в особняке Валь. Сначала под предлогом духовных бесед с госпожой дома, потом - просто потому, что его общество стало необходимостью. Они часами гуляли по тенистым аллеям сада, говоря о Боге, философии, искусстве. Он приносил ей книги - не только богословские трактаты, но и стихи, труды по алхимии и древней истории, которые будоражили её ум. Она, всегда скучавшая в светской жизни, стала с жадностью поглощать знания, а затем - с искренним, новым для неё чувством - стала ходить на его службы. Его проповеди были для неё не набором правил, а откровением, музыкой для души. Бублик шипел и ворчал, предчувствуя беду, но она отмахивалась. Она была влюблена. Не просто в мужчину. В ту чистоту, тот свет, тот интеллект, которые он олицетворял. Так прошло время. Год? Два? Она уже и не помнила. Помнила только нарастающее напряжение, запретную тягу, которая пульсировала между ними в тишине библиотеки, в сумраке сада. И помнила ту ночь. Ночь, когда он остался допоздна, обсуждая какой-то сложный теологический вопрос, а Гендрик уехал по делам. Они засиделись в его кабинете, свечи догорали и в конце концов оказались не в спальне, а в церкви. В той самой маленькой, уютной церкви, где он служил. Под тихими, строгими ликами святых, в лунном свете, падавшем через витражи, они переступили черту. Это был не просто грех. Это было кощунство.  И от этого он был в тысячу раз слаще. После этого они уже не могли остановиться. Они грешили где только могли: в пустом скриптории, на чердаке особняка, в карете, в лесу во время пикников. Страсть пожирала их, смешиваясь с интеллектуальным родством, создавая иллюзию абсолютной, запретной любви. Она чувствовала себя живой впервые за многие годы. Её сёстры из ковена, узнав об этом (а как бы они не узнали, с Бубликом- болтуном), не осудили. Напротив, они хвалили.  «Ты опутала самого ревностного служителя их церкви! Какая ирония! Какая сила!»  Для них это был триумф.  Но для Мариссы это была не игра.  Это была жизнь. Слухи пошли не сразу.  Они были осторожны. Но в маленьком городе ничего нельзя утаить вечно. Шёпотки, косые взгляды, а потом, как по сигналу, в городе объявили охоту на ведьм. Не просто единичные случаи. Систематическую, жестокую чистку. Инквизиторы прибыли из столицы. На городской площади запылали костры. Марисса видела это из окна своей гостиной - столбы чёрного дыма, отдалённые крики. И видела его, брата Ансельма, стоящего на помосте рядом со старшим инквизитором. Его лицо было бледным, но твёрдым, голос - громким и неумолимым, когда он зачитывал приговоры. Он выносил их «во имя милосердия и очищения души». Она смотрела, не веря своим глазам. Этот человек, который ночами шептал ей о свободе духа и красоте божьего мира, днём отправлял женщин на смерть. В тот же вечер, когда запах гари ещё витал в воздухе, он пришёл к ней. Тайно. Его лицо было искажено страданием. Он упал на колени перед ней, обхватил её ноги, его голос срывался от отчаяния:  «Марисса, я верю тебе! Ты не такая, как они! Ты чиста! Я знаю! Но я бессилен… Система… Я должен…»  Он клялся, что найдёт способ её спасти, что увезёт её. Но когда на следующее утро к её порогу пришли проверять - не обычные городские сплетники, а суровые люди в сером, с холодными глазами и серебряными амулетами, - она всё поняла. Он не мог её спасти. Не потому, что не хотел. А потому, что выбрал свою веру, свой долг, свою карьеру. Её любовь, её жизнь были для него лишь красивым, но тяжким грехом, от которого он, возможно, уже искал очищения. Она не стала ждать, пока её вытащат из дома.  В ту же ночь в особняке Валь вспыхнул «случайный» пожар. Очень сильный, очень странный пожар, начавшийся сразу в нескольких местах. Гендрик чудом спасся. Его молодая жена, Марисса Валь - нет. Её обугленное тело нашли в руинах её будуара. Вдовец горько оплакивал её. Охота на ведьм в городе, потеряв одну из возможных целей, постепенно сошла на нет. Воспоминание отхлынуло, оставив во рту вкус пепла и предательства. Морвина стояла, глядя на кардинала, и видела не ледяного теолога, а того самого Ансельма.  Он постарел.  Морщины легли у глаз и рта, но не сделали его дряхлым. Они заострили черты, придали лицу глубину и ту самую, невыносимую силу характера. Светлые волосы поседели, став цветом холодного серебра, идеально сочетающимся с алым сутаном. Тело под одеянием не располнело, а словно спрессовалось, наполнившись не физической мощью воина, а сконцентрированной, железной волей. Он был уже не юным красавцем, а горячим мужчиной в самом расцвете своей пугающей, отточенной власти. И даже в этом убогом (для неё) наряде пленницы, избитая и униженная, она чувствовала странный, древний толчок в глубине живота - отзвук той страсти, что когда-то чуть не погубила её. Смешанный с лютой ненавистью. Кардинал Валтар смотрел на неё, и в его ледяных глазах, казалось, мелькнуло что-то вроде узнавания? - Марисса, - произнёс он тихо. Имя прозвучало не как ласка, а как констатация факта, как ключ, вставленный в замок. В его голосе не было ни вины, ни сожаления. Была лишь та же всепоглощающая, ужасающая ясность. - Так вот куда ты делась. И во что превратилась. Грех, не искуплённый огнём, прорастает самыми ядовитыми побегами. Кардинал Валтар медленно обошёл массивный письменный стол и к удивлению, Морвины, не остался стоять над ней. Вместо этого он опустился в одно из кресел для посетителей, стоявшее прямо перед ней, поставив их практически на одном уровне. Этот жест был неожиданным, лишённым привычной иерархии палача и жертвы. Он просто сел, сложив руки на коленях, его алое одеяние драпировалось складками по бокам кресла. Каэлан, сидевший у камина, резко подался вперёд, как будто хотел вскочить. Его лицо исказилось от непонимания и протеста. Такой тон, такая близость с пленницей нарушали все неписаные правила. Но прежде чем он успел что-то сказать, Валтар, не поворачивая головы, просто махнул рукой - короткий, отстраняющий жест, полный такого абсолютного, не требующего обсуждения авторитета, что Каэлан замер, сжал челюсти и снова откинулся в кресло, но теперь уже сидел на самом краю, всё его тело было напряжено до предела. Валтар вернул свой ледяной, взгляд на Морвину. Его глаза скользнули по её лицу, остановившись на самом свежем, синюшном отпечатке пальцев на шее, на опухшей губе, на грязи и следах побоев. - Кто тебя так? - спросил он.  Вопрос прозвучал не как обвинение и не как сочувствие. Как констатация факта, требующего уточнения. В Морвине закипела буря. Хотелось закричать. Расхохотаться ему в лицо. Плюнуть. Сказать: «Ты! Ты и такие, как ты, и этот твой пёс!»  Эмоции рвались наружу - ярость, боль, презрение, та самая древняя, отравленная обида. Но её лицо было плохим актёром. Боль, усталость и синяки сковали мышцы в неподвижную, страдальческую маску. Ни одна из этих сложных эмоций не смогла прорваться сквозь физическое отражение насилия. Только глаза - запавшие, но горящие изнутри - могли что-то передать. Она смотрела на него, на этого человека, который когда-то целовал её колени и отправлял других женщин на костёр. И горькая, искривлённая усмешка всё же сумела исказить её распухшие губы. - И правда, кто? - выдохнула она, и голос её сорвался в короткий, болезненный кашель, сотрясающий больные рёбра. Она подавила его, глотнув воздух. - Интересный вопрос. От человека, который как минимум, предоставил помещение. Она не назвала Каэлана.  Не указала пальцем.  Она просто бросила эти слова в тишину кабинета, глядя прямо в ледяные глаза Валтара, бросая вызов его лицемерному спокойствию. Это был не ответ. Это был намёк. Намёк на то, что он знает. Что он всегда знал, как работает машина, которую он возглавляет. И что его вопрос - лишь часть ритуала, игры, в которой он отказывался видеть себя соучастником. Он смотрел на неё. Долго. Молчаливо. Его ледяной взгляд, казалось, сканировал не только её лицо, но и пространство за ним - ту самую стену воспоминаний, которую она только что ненадолго приоткрыла. В кабинете стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине (Каэлан, видимо, не выдержав напряжения, всё-таки бросил в него несколько щепок) и собственным, чуть сбивчивым дыханием Морвины. Краем глаза она видела, как Каэлан ерзает на своём стуле. Его пальцы нервно барабанили по деревянному подлокотнику, нога подрагивала. Каждое его движение кричало о нетерпении, о желании покончить с этим спектаклем, выволочь её обратно в темноту, к допросу с пристрастием, где не будет этих странных, тихих разговоров на равных. Он не понимал тактики кардинала и, видимо, считал её опасной слабостью. И тогда Валтар нарушил молчание.  Он произнёс слова просто, без повышения тона, но они прозвучали в кабинете как выстрел: - Сними ошейник. Обращался он к Каэлану. Наступила секунда ошеломлённой тишины.  Каэлан замер, его барабанящие пальцы остановились в воздухе. Он медленно повернул голову, уставившись на кардинала, не веря своим ушам. - Ваше преосвященство? - его голос был хриплым от сдерживаемого напряжения. - Ты слышал меня, командир, - повторил Валтар, не отводя взгляда от Морвины. - Сними с неё подавитель. Сейчас. Каэлан резко вскочил. Его лицо покраснело. - Это невозможно! - вырвалось у него, и он тут же попытался взять себя в руки, но голос всё равно дрожал от ярости и протеста. - Она ведьма! Опытная и опасная! Без ошейника она… - Она что? - мягко перебил его Валтар, наконец повернув к нему своё ледяное лицо. - Использует свою силу? Именно это мне и нужно видеть. Как она выглядит, когда её природа не скована железом. Я пришёл судить не просто женщину, командир Каэлан. Я пришёл судить сущность. А как я могу это сделать, если она закована, избита и наполовину мертва от страха? - Его тон оставался спокойным, но каждое слово било с разрушительной силой, обнажая всю жестокость и примитивность методов Каэлана. - Страх - плохой показатель истинной природы. Страх делает монстрами даже невинных. Мне нужна истина. Сними ошейник. Каэлан стоял, сжимая и разжимая кулаки. Его взгляд метнулся от кардинала к Морвине, в глазах которого мелькало дикое торжество и новая, острая настороженность. Он видел, как его авторитет, его контроль над ситуацией тают на глазах. - Это против протокола. Против всех правил безопасности, - пробормотал он, но уже без прежней уверенности, ища опору в бюрократии. - Я и есть высший протокол в вопросах веры и скверны в этом регионе, - отрезал Валтар, и в его голосе впервые прозвучала сталь, готовая переломить любое сопротивление. - Или ты сомневаешься в моём суждении, командир? Это был прямой вызов. Вопрос, на который не было безопасного ответа. Каэлан замер, проигрывая битву. Он тяжело дышал, его взгляд, полный немой ненависти, скользнул по Морвине, словно обвиняя её во всём. Затем, скрипя зубами, он сделал резкий шаг вперёд. - Как прикажете, - проскрежетал он, и его рука потянулась к связке ключей на поясе. Морвина застыла, не веря происходящему. Холодное железо, давившее на её шею и душу все эти дни, вот- вот должно было исчезнуть. Что будет потом? Всплеск силы? Немедленная атака? Или ловушка? Взгляд Валтара, пристальный и нечитаемый, не сулил ничего хорошего. Он не снимал ошейник из милосердия. Он делал это, как хирург снимает повязку с раны, чтобы увидеть гной. И ей предстояло решить, что показывать. Каэлан уже поднял ключ, его пальцы дрожали от ярости и нежелания подчиняться. Он был в сантиметрах от неё, от этого символа его власти над ней, готовый вставить ключ в замочек ошейника. И тогда Валтар снова заговорил, нарушив этот напряжённый момент: - А теперь выйди и приведи лекаря. Это было уже слишком.  Каэлан замер, ключ застыл в воздухе. Он медленно повернул голову к кардиналу, и на его лице было написано такое потрясённое непонимание, что это граничило с комичным. Сначала заставить снять ошейник, а теперь - позвать лекаря? Чтобы лечить ведьму? В его мире, в мире солдата и охотника, это было полнейшим, абсолютным абсурдом. Его мозг, видимо, отказывался обрабатывать эту информацию. Морвина, несмотря на боль, страх и всю нелепость своего положения, не могла сдержать внутренней, горькой усмешки. Её забавляло - да, именно забавляло - наблюдать, как на лице Каэлена меняются эмоции. Ярость, с которой он вошёл, сменилась напряжённым ожиданием, затем - потрясением от приказа снять ошейник, перешедшим в немое сопротивление. А теперь - чистое, нефильтрованное недоумение, смешанное с растущим возмущением. Он был как бульдог, которого заставляют танцевать менуэт. Вся его прямая, грубая логика рушилась под холодной, непреклонной волей теолога. - Лекаря? - наконец выдавил Каэлан, и это прозвучало как хриплый шёпот. - Для неё? - Для человека, находящегося под моей опекой и допросом, - поправил его Валтар, и в его тоне не было места для обсуждения. - Её физическое состояние влияет на ясность ума и, следовательно, на ценность её показаний. Я не могу вести диалог с мертвецом. Ты выполнил свою задачу, командир. Ты привёл её. Теперь, я беру её на своё попечение. Выйди. И пришли ко мне брата- лекаря. Того, что умеет держать язык за зубами. Последняя фраза была сказана с лёгким, но ощутимым намёком. Валтар давал понять, что не хочет лишних свидетелей или разговоров. Каэлан стоял ещё несколько секунд, его челюсть работала, будто он пережёвывал стекло. Он бросил на Морвину взгляд, в котором было столько ненависти, что, казалось, он мог бы убить её на месте одним лишь усилием воли. Потом он швырнул ключ обратно на связку, резко развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел из кабинета, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжали стёкла в книжных шкафах. В комнате снова остались они вдвоём. Теперь уже без свидетелей. Воздух, казалось, стал другим. Напряжённым по-новому. Валтар медленно поднялся с кресла, подошёл к столу и налил в хрустальный бокал воды из графина. - Он опасен в своей прямолинейности, - заметил он, как бы про себя, и протянул бокал Морвине. - Но ограничен. Как и большинство инструментов. Садитесь, Марисса. Или как вас теперь зовут? Пока ждём лекаря, мы можем поговорить. О старых временах. О том, как грех, не сгоревший до конца, оборачивается новой, ещё более причудливой формой. Морвина не потянулась к бокалу. Она стояла, едва держась на ногах, но её взгляд был прикован не к воде, не к его лицу, а к тому, что всё ещё сковывало её. Она медленно, с усилием подняла руку - ту, что не была прижата к больным рёбрам. Не к бокалу. Её палец, дрожащий от слабости, указал на её собственную шею. На тусклое, жёлтое железо ошейника, который так и висел на ней, холодный и ненавистный. Молчание было её ответом. Ясным, не требующим слов. Он приказал его снять. Каэлан не выполнил приказ. И теперь этот кусок металла оставался не просто физическим ярмом, а символом. Символом неподчинения Каэлана, символом того, что слова кардинала, какими бы властными они ни были, всё ещё сталкивались с грубой силовой реальностью Ордена. И символом её положения - она всё ещё была вещью, пленницей, «активом», а не человеком, с которым можно «вести диалог». Её жест был немым укором. И вызовом. «Ты сказал. Он не сделал. Что теперь, Ваше преосвященство?» Валтар задержал взгляд на её указывающем пальце, потом медленно перевёл его на её лицо. В его ледяных глазах не промелькнуло ни раздражения, ни смущения. Лишь лёгкое, почти незаметное сужение - признак того, что он отметил этот факт. Он медленно опустил бокал на стол. - Да, - произнёс он тихо, как будто констатируя досадную техническую неполадку. - Командир Каэлан, переполнен рвением. Иногда оно застилает слух. Он не извинился. Не вышел, чтобы самому снять ошейник или приказать сделать это другому. Он просто принял этот факт, как часть сложившейся ситуации. - Он боится тебя, - продолжал Валтар, его взгляд снова стал аналитическим. - Не как воин боится противника. А как фанатик боится ереси, которая может заразить его собственную непоколебимую веру. Твоё существование, твоя живучесть ставят под сомнение простоту его мира. В этом его слабость. Он сделал паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе. - Ошейник - это его костыль. Его гарантия. Без него он чувствует себя голым перед тем, что не может понять, а потому стремится уничтожить. - Валтар снова посмотрел на неё. - А ты? Что чувствуешь ты, нося его? Кроме, разумеется, боли и унижения. - Чувствую себя собакой, - выдохнула она, и слова вышли хриплыми, но наполненными такой горечью, что они прозвучали громче любого крика. - На которую надели намордник, чтобы не укусила хозяина. Только хозяев тут много, а я даже не знаю, кто из них собирается меня бить, а кто - кормить с руки перед тем, как зарезать. Валтар слушал, не моргнув глазом. Казалось, он взвешивал каждое слово, каждую ноту в её голосе. Его лицо оставалось непроницаемым, но в самой глубине его взгляда, возможно, мелькнуло что-то - не сочувствие, а удовлетворение? Как будто он получил именно ту реакцию, которую и ожидал. Подтверждение своей теории. И в этот момент дверь снова открылась.  Вошёл Каэлан.  Его лицо было таким же каменным, но по напряжённой линии плеч было видно, что он едва сдерживается. За ним, почти жался к косяку, вошёл брат- лекарь - пожилой, сутулый мужчина в простой серой рясе, с умными, испуганными глазами за толстыми стёклами очков и потертым кожаным саквояжем в руках. Он робко оглядел кабинет, его взгляд задержался на кардинале, потом скользнул по избитой фигуре Морвины, и он чуть заметно сглотнул. Каэлан остановился, выпрямившись по стойке «смирно», но его поза была вызовом. - Лекарь, как приказано, ваше преосвященство, - отчеканил он, глядя куда-то в пространство над головой Валтара. Кардинал медленно перевёл взгляд с Морвины на Каэлана. Его лицо не выражало ничего. - Сними, - повторил он. Всего одно слово. Но на этот раз оно прозвучало тише, холоднее и в тысячу раз более неотвратимо. Он не уточнял, что именно. Не нужно было.  Все в комнате понимали. Каэлан вздрогнул, будто его ударили плетью.  Его пальцы снова сжались в кулаки. Он бросил быстрый, яростный взгляд на лекаря, который потупился, делая вид, что изучает узор на ковре. Потом его взгляд скользнул по Валтару, чьё молчаливое ожидание было страшнее любой угрозы. В воздухе повисло напряжение, густое, как смог. Лекарь казался готовым провалиться сквозь пол. Морвина замерла, следя за Каэланом, чувствуя, как её собственное сердце колотится где-то в повреждённых рёбрах. И наконец, с тихим, скрежещущим звуком, который, казалось, вырывался у него из самого горла, Каэлан снова шагнул вперёд. Его движения были резкими, механическими. Он достал ключ, вставил его в замочек ошейника на её шее. Щёлк. Холодное железо разомкнулось. Каэлан с силой стянул его с её шеи и отшвырнул в угол кабинета, где он с глухим лязгом ударился о деревянную панель и упал на пол. На её коже остался красный, воспалённый след, но это было ничто по сравнению с ощущением, которое её охватило. Это была не просто физическая свобода. Это был вздох. Глубокий, всепоглощающий, как если бы она всплыла из-под воды после долгого утопления. Мёртвая, давящая пустота внутри внезапно наполнилась. Тёплая, живая, пульсирующая сила хлынула обратно, затопив каждую клеточку её тела. Это было головокружительно, почти болезненно после долгого отсутствия. Она непроизвольно пошатнулась, и лекарь инстинктивно сделал шаг вперёд, но замер, не решаясь прикоснуться без приказа. Каэлан отступил, его лицо было искажено немой яростью и каким-то странным, почти паническим страхом. Он смотрел на неё, как будто ожидал, что она сейчас превратится в чудовище и сожжёт их всех. Валтар же наблюдал за ней с неослабевающим интересом, словно учёный, фиксирующий реакцию подопытного на снятие ограничителя. - Теперь, - сказал он, кивая лекарю, - можешь приступать. Осмотри её. Окажи необходимую помощь. И помни о молчании. Лекарь кивнул, боязливо подошёл к Морвине.  Каэлан же стоял, как изваяние, его взгляд, полый и горящий, был прикован к кардиналу, а не к ней. Брат Бернард, всё ещё дрожа от страха и благоговения перед кардиналом, приступил к осмотру. Он осторожно обработал антисептической мазью ссадины и синяки на её лице, на руках, его тонкие пальцы едва касались кожи. - Позвольте, перевязать ребра, - пробормотал он, уже доставая широкий бинт. И тогда Валтар, наблюдавший с холодной отстранённостью, нарушил молчание. - Всё тело лечи, брат Бернард, - произнёс он тихо, но так, что слова прозвучали как неоспоримый приказ. Лекарь замер, его глаза за стёклами очков растерянно заморгали. Он посмотрел на грязное, изорванное платье, скрывавшее остальные повреждения. - Мне нужно, для полноценного осмотра… - он замялся, боясь произнести вслух. - Можете… снять… - он сделал неловкий жест руками, указывая на её одежду, и покраснел до корней волос. Морвина напряглась.  Её взгляд, полный внезапной, животной тревоги, метнулся к Каэлану, который стоял у двери как каменный страж. Мысль раздеться перед ним, перед этим человеком, который её избивал, была настолько отвратительной и унизительной, что пересилила даже страх перед кардиналом. Валтар следил за этим мгновенным, непроизвольным движением её глаз. Он не повернул головы. - Выйди, командир, - сказал он Каэлану. Голос был ровным, но в нём не осталось места для обсуждения. Каэлан замер. Его челюсть сжалась так, что послышался скрип. Он явно хотел возразить, остаться, быть свидетелем этого последнего унижения, этого акта полного контроля. Но авторитет кардинала был абсолютен в этих стенах. Секунда напряжённого молчания, и он резко, почти рывком, развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что даже невозмутимый Валтар слегка приподнял бровь. Теперь в комнате остались они трое: Валтар, бледный и потный лекарь, и она. Морвина стояла, глядя в пол, чувствуя, как щёки горят от стыда и ярости. Это была не медицинская необходимость. Это был ритуал. Ритуал слома. Лишить её последних покровов, последней приватности, поставить в положение абсолютной уязвимости перед мужским, аналитическим взором. Она медленно, с трудом раздвигая склеенные кровью и грязью застёжки, начала снимать платье. Движения были скованными от боли и отвращения. Брат Бернард, потупив взгляд и бормоча что-то невнятное, помог ей стянуть грубую ткань через голову, стараясь не касаться тела больше, чем необходимо. И вот она осталась. Голая. Посреди кабинета. В полосе пыльного света от высокого окна. Её тело было картой насилия, нанесённой грубыми, безжалостными руками. Глубокие фиолетово-жёлтые синяки расползались по рёбрам, животу, бёдрам - тёмные, неровные пятна, где кожа казалась тонкой, натянутой на сломанные кости. На шее ярко алел рубец от удавки ошейника - воспалённый, с тёмными следами от металла, будто кто-то пытался вырвать из неё жизнь. На левом плече выделялся свежий, ещё не до конца затянувшийся след от стрелы: рваная дыра в плоти, окружённая запёкшейся кровью и свежим воспалением, где кожа вокруг была багровой и опухшей. Ссадины покрывали колени и локти - грубые, сочащиеся сукровицей, от падений и грубых толчков. Она стояла, не пытаясь прикрыться или хотя бы опустить руки. Руки висели по швам, ладони открыты. Стыд жёг её изнутри, как раскалённое железо, но она подняла голову и посмотрела прямо на Валтара - не с вызовом, не с ненавистью. С абсолютной, выжженной пустотой. Она позволила ему увидеть всё. Каждую метку. Каждую рану. Всю эту жестокую, унизительную картину, которую он сам же инициировал. Брат Бернард, красный как варёный рак, не поднимая глаз, начал суетливо наносить мазь на самые страшные синяки и раны - его пальцы дрожали, прикосновения были быстрыми, почти механическими, лишёнными какого-либо тепла или сочувствия. Он старался не смотреть на неё слишком долго, будто боялся, что один лишний взгляд обожжёт и его самого. Валтар же не отводил взгляда ни на секунду. Его исследование было клиническим, холодным, лишённым и похоти, и жалости. Он изучал следы, как следователь изучает улики на месте преступления: медленно, методично, составляя в уме полную картину того, что с ней сделали. Рубец от стрелы на плече задержал его взгляд дольше всего - он чуть наклонил голову, будто оценивая точность попадания и глубину раны. Никакого раскаяния. Только расчёт. - Теперь, - сказал он наконец, когда лекарь закончил и поспешил отвернуться, дав ей возможность накинуть обратно платье (которое теперь казалось ещё грязнее и отвратительнее), - когда иллюзии сняты вместе с одеждой, мы можем начать. Истина часто прячется под слоями ткани и притворства. Вы показали мне тело. Теперь покажите мне душу, Марисса. Что двигало вами, когда вы бежали из того пожара? Что заставляет вас цепляться за жизнь, которая приносит лишь боль? Молчание после его вопроса повисло густое, тяжёлое, как сам воздух в кабинете, наполненный запахом лекарств, старой бумаги и её собственного немого стыда. Она стояла, снова в своём грязном платье, которое теперь казалось не защитой, а ещё одним унижением, подчеркивающим её наготу. И тогда Валтар сделал нечто совершенно неожиданное. Он поднялся с кресла, подошёл к ней. Его движения были плавными, почти бережными. Он наклонился, и его пальцы - длинные, холодные, не грубые, как у Каэлана - обхватили её локоть. Он помог ей подняться с того места, где она застыла, её ноги подкосились от слабости и пережитого напряжения. Не отпуская руки, он снял с вешалки у двери свою длинную, ало- бархатную накидку кардинала - парадную, с меховой оторочкой и тяжёлой серебряной застёжкой. Он не просто накинул её ей на плечи. Он завернул её в этот плащ, его ткань была неожиданно мягкой и тёплой, пахнущей тем же дорогим ладаном, что и он сам. Он поправил складки, чтобы она покрывала её от шеи до пят, скрывая грязное платье и синяки. Этот жест был настолько парадоксальным, таким резким контрастом всему, что было до этого, что её разум на мгновение отказался его понимать. Затем он подвёл её к тому же креслу, в котором сидел сам, и усадил её. Не на жёсткий стул для допроса. В глубокое, удобное кожаное кресло. Сам же остался стоять рядом, опершись о край своего стола, его алое одеяние теперь контрастировало с алым же плащом на её плечах. Он создал для неё островок относительного комфорта и достоинства посреди кошмара. И сделал это так легко, так естественно, что это было страшнее любой угрозы. Потому что это означало, что он полностью контролирует ситуацию. Он мог быть жестоким. Мог быть «милосердным». И то, и другое было инструментами в его руках для достижения цели - той самой «души», о которой он говорил. Морвина сидела, закутанная в бархат, который пахла им, чувствуя остаточное тепло его тела в ткани. Это было невыносимо интимно и от того ещё более жутко. Она смотрела на него, на его бледное, невозмутимое лицо, и в её груди клубился хаос - остатки стыда, вспышка недоумённой благодарности (проклятой, нежеланной), и старая, как мир, ярость. - Зачем ты исчезла? Он ждал. Ждал ответа на свой вопрос. Она медленно выдохнула, и её голос, когда он наконец прозвучал, был тихим, но абсолютно чётким, лишённым дрожи: - Я хотела жить. - Пауза. Она посмотрела прямо в его ледяные глаза. - И живу. Это было всё. Не оправдание. Не объяснение. Не рассказ о боли, страхе, любви или ненависти. В этих трёх словах заключалась вся её история - от пожара, в котором погибла Марисса Валь, до этой самой секунды в кабинете кардинала. Она хотела жить тогда. И она продолжала хотеть этого сейчас, несмотря на всё. Это желание было тем ядром, вокруг которого кристаллизовалось всё остальное - её магия, её бегство, её страх, её ярость, её странный союз с Торвином. Это была не сила духа, не величие. Это был базовый инстинкт, который оказался сильнее страха, сильнее боли, сильнее даже их систем и верований. Валтар слушал, не двигаясь. Его лицо не изменилось. Но в его глазах, казалось, что-то шевельнулось. Не одобрение. Не осуждение. Понимание. Как будто она наконец дала ему ключ, который он искал. Не ключ к её магии, а ключ к её мотивации. К той силе, что двигала ею все эти годы. - Да, - произнёс он наконец, тихо, почти про себя. - Это основа всего. Желание жить. Самое простое. Самое сложное. Его можно направить на созидание. Или на разрушение. Его можно вознести до небес. Или низвести до уровня животного. - Он выпрямился. - Вы выбрали жизнь, Марисса. Но какую жизнь? Жизнь в страхе, в бегах, в вечной войне с миром? Это ли та жизнь, которой вы хотели? Она пожала плечами под тяжёлой бархатной накидкой. Жест был почти подростковым, полным усталого безразличия. - За столько лет ни разу не воевала, в распрях не участвовала, людей и животных не убивала, - перечислила она монотонно, как будто зачитывала скучный отчёт. - Решила уйти в Вольные Долины. Тишина. Покой. А тут… - она кивнула в сторону двери, где недавно стоял Каэлан, - …этот втянул меня во всё это. Подговорил своих двоих, те меня и сдали. Она говорила о Торвине и Лориане.  И в её словах звучала горькая, но простая правда. С её точки зрения, так оно и было. Она хотела просто уйти. Они - со своими проблемами, своим прошлым, своим долгом - стали магнитом для беды. Валтар слушал, не перебивая. Когда она закончила, он молча закрыл тонкую, кожаную тетрадь, лежавшую перед ним на столе. Жест был окончательным, как будто он поставил точку в одном разделе расследования и переходил к следующему. Его взгляд снова стал пронзительным. - Верю, - произнёс он, и это короткое слово прозвучало странно весомо. Он верил не в её невиновность вообще, а в конкретную часть её рассказа - про её изначальные намерения. Потом задал следующий вопрос, вытекающий из их «старого знакомства»: - Как ты устроила пожар? Вопрос был прямым и неожиданным. Он возвращал их к тому самому событию, к «смерти» Мариссы Валь. Он не спрашивал «кто устроил», он спрашивал «как ты устроила». Он исходил из предпосылки, что это была она - ведьма, способная на такое. Морвина посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то вроде горького изумления. Он всё ещё видел в ней ту женщину? Ту, что могла бы спалить собственный дом? Или он проверял её, пытаясь понять глубину её отчаяния тогда? Она покачала головой, и на её губах дрогнула кривая, безрадостная улыбка. - В особняке? - переспросила она, и её голос стал тише, но отчётливее. - Это не я. Это муж. Гендрик. Она сделала паузу, давая этим словам проникнуть в сознание. Картина, которую она рисовала, была иной, куда более банальной и трагичной. - Он узнал. О нашей связи. Не сразу, но узнал. - Она говорила о связи с братом Ансельмом, будущим кардиналом. - Он был не злым. Просто простым. И очень любил свой дом, свою репутацию, меня - такую, какой я была для него. И когда иллюзия рухнула, он не пошёл к властям. Не вызвал инквизицию. Он… - она замолчала на секунду, словно вглядываясь в то давнее пламя, - …решил очистить свой дом сам. Огонь - великий очиститель, как вы знаете. Он хотел сжечь меня из-за нашей связи. Уничтожить позор. Вместе со всем, что напоминало о нём. И почти преуспел. Она говорила это спокойно, почти отстранённо, но в её глазах стояла тень давнего, детского ужаса - не перед магией, а перед простой, человеческой яростью и болью преданного мужа. Эта версия делала её не коварной ведьмой, подстроившей свой побег, а жертвой - жертвой страсти, жертвой ревности, жертвой того самого «простого» мира, который Валтар, казалось, презирал в Каэлане, но который мог быть так же жесток. Теперь Валтар молчал.  Его ледяной взгляд был прикован к ней. Он изучал её, взвешивая каждое слово. Эта история бросала новый, неудобный свет на его собственное прошлое. Его связь с ней не просто погубила её репутацию. Она едва не погубила её физически, руками обманутого мужа. И он, Ансельм, тогда ничего не знал? Или предпочёл не знать? Вопрос, который он задал следующим, был неизбежен, но теперь он звучал уже по- другому: - И как ты выжила? Молчание после её слов о муже- поджигателе стало ещё гуще. Валтар не двигался, его лицо было маской, но в его ледяных глазах, казалось, промелькнула рябь - отголосок давнего чувства? Вины? Или просто переоценка фактов? - И как ты выжила? – повторил он. Вопрос был логичным продолжением. Если пожар устроил муж с целью убийства, а тело «Мариссы Валь» было найдено, значит, было подставное тело или ей помогли. Морвина смотрела на свои руки, спрятанные в складках его бархатной накидки. - Меня забрал ковен, - сказала она просто, без интонации. Валтар слегка наклонил голову. - «Чёрные Ласточки»? - уточнил он. Название прозвучало в кабинете с лёгким отзвуком презрения, но и с холодным знанием дела. Это было не просто «какой-то ковен». Это было конкретное имя. Он знал их. Или знал о них. Морвина медленно кивнула, не поднимая глаз. - Да. Признание было тихим. Оно связывало её не с абстрактным «ведовством», а с конкретной организацией, которая, судя по всему, была на плохом счету у Ордена. «Чёрные Ласточки» - имя, говорящее само за себя. Возможно, ковен воровок, шпионок, специализирующихся на проникновении и исчезновении. Или нечто более мрачное. - Они следили за мной, - продолжила она, всё так же монотонно, будто рассказывала чужую историю. - Видимо, видели во мне потенциал. Или просто хотели досадить местным властям, выдернув грешницу из- под носа инквизиции и разъярённого мужа. Они подменили тело. Какое-то… подходящее по сложению. Одели в моё платье, бросили в самый пыл пожара. А меня вытащили через потайной ход, который вёл из винного погреба в канализацию. Я была почти не в себе. От дыма, от страха, от предательства. Они отвезли меня далеко. И начали учить. Учить по-настоящему. Она наконец подняла на него взгляд. - Так Марисса Валь умерла. И родилась Морвина. Не по своей воле. Не потому что захотела «силы». Потому что другой выбор был - лежать мёртвой в угольной яме. Она не оправдывала ковен.  Не восхваляла его.  Она просто констатировала факт: они стали её единственным спасением и, одновременно, новой клеткой. Они дали ей новые навыки, новую идентичность, но втянули в свою игру. И, в конечном счёте, их внимание к ней, как к «интересному активу», в итоге привлекло и внимание Ордена, замкнув круг. Валтар слушал, и его лицо снова стало непроницаемым. История обретала чёткость. Это была не история злобной искусительницы, совратившей священника. Это была история цепочки падений и спасений, каждое из которых толкало её дальше от нормальной жизни. Его связь с ней была первым камнем, вызвавшим лавину. Пожар мужа - вторым. Ковен - третьим. И теперь она была здесь, перед ним, продуктом всех этих сил, и всё так же цепляющейся за эту проклятую жизнь. - «Чёрные Ласточки», - повторил он задумчиво. - Их гнездо в этих землях было разорено несколько лет назад. Выжившие разбежались. Ты одна из них? Вопрос был уже не про прошлое. Он был про настоящее. Про её связи. Про потенциальную угрозу. - Я ушла от них, как только смогла, - ответила она честно. - До того, как вы их нашли. Мы расходились во взглядах на многие вещи. Вольные Долины были моим выбором. Не их. Он кивнул, как будто ставя в тетради ещё одну галочку. Потом вдруг спросил: - А почему «Морвина»? Откуда имя? Вопрос казался незначительным на фоне всего остального, но Морвина почувствовала в нём ту же хирургическую точность. Имя - это идентичность. Почему именно оно? - Это имя одной из Ласточек. Старой. Она научила меня основам. И умерла, защищая меня во время одной из стычек с вашими охотниками. Я взял её имя. Чтобы помнить. И, может быть, чтобы часть её могла добраться до тех самых Долин, куда она сама мечтала. Валтар смотрел на неё, и в его глазах, казалось, наконец что-то сформировалось. Полная картина.  Не святой и не демона.  А сложной, трагичной, упрямой человеческой жизни, исковерканной обстоятельствами, страстями и системами, в которые она попала. И теперь ему предстояло решить, что с этой жизнью делать. Слова Валтара упали в тишину кабинета как тяжёлые, холодные камни. Он не спрашивал. Он констатировал, вбрасывая новую, опасную информацию прямо в центр уже и без того сложной картины. - Тебя ищет Илга, - произнёс он, и его ледяной взгляд был прикован к её лицу, ловя малейшую реакцию. - Пыталась подкупить наших охотников на низовом уровне. Так же устойчива ко всем нашим приспособлениям, как и ты. Он сделал едва заметную паузу, дав ей осознать сравнение. - Она твоя мать? Настоящая? Или ещё одна «Ласточка»? Имя «Илга» пронзило Морвину острее любого лезвия. Это было не просто имя. Это было прозвище Красной Ведьмы, той самой, которую она называла «матерью» - главы ковена, могущественной, непредсказуемой и абсолютно беспощадной старухи, в чьей власти она провела столько лет. Услышать, что Илга разыскивает её, причём уже пыталась действовать через Орден, было новым, леденящим слоем угрозы. Морвина почувствовала, как под бархатной накидкой холодеют её ладони. Но её лицо, благодаря долгой практике скрывать чувства в логове ковена, осталось почти бесстрастным. Только глаза чуть сузились, а в уголке губ дрогнул едва заметный нерв. Она встретила его взгляд, стараясь, чтобы голос звучал ровно, с лёгкой, усталой досадой, но без страха: - Я не знаю, что нужно этой старой прошмандовке. - Презрительное прозвище сорвалось само, отголосок старых, сложных отношений, смеси страха, благодарности и ненависти. - Я ушла спокойно. Меня никто не удерживал. Дали денег, дали совет, и указали на дверь. Она пожала плечами. - Может, передумала. Может, я что-то ей должна, по её мнению. А может, просто хочет убедиться, что я не наговорю лишнего тем, кто её разыскивает. - Она кивнула в его сторону, делая намёк на то, что Орден явно интересуется «Чёрными Ласточками». Она не стала отрицать связь. Это было бы бесполезно. Но она старалась представить свой уход как мирный, а интерес Илгы - как каприз или меру предосторожности, а не как активную охоту. Хотя в душе она знала: если Илга ищет, то причина всегда серьёзная. И никогда не сулит ничего хорошего. Валтар изучал её. Он видел лёгкое напряжение, слышал скрытую злобу в слове «прошмандовка». Он понимал, что отношения были далеки от идиллических. - «Устойчива к приспособлениям», - повторил он задумчиво. - Как и ты. Интересная наследственность. Или обучение. - Он сделал паузу. - Она научила тебя сопротивляться ошейникам? Или это твоя врождённая особенность, которую она в тебе развила? Морвина замолчала. Это была не пауза для размышления.  Вопрос Валтара был слишком точным, слишком близким к самой сердцевине её тайны. Он касался не просто фактов её жизни, а механизма её существования. Её устойчивости. Того, что делало её не просто ведьмой, а особенной ведьмой, даже среди таких же изгоев. Она опустила взгляд, уставившись в узор на бархатной накидке, скрывавшей её руки. Она точно не хотела отвечать на этот вопрос. Признать, что это врождённое - значило признать себя чем-то особенным, редким экземпляром, который Орден мог бы захотеть изучить, разобрать на части, а может, и попытаться воспроизвести. Признать, что этому научили - значило выдать методы и, возможно, слабости ковена «Чёрных Ласточек» и лично Илгы. Любой ответ вёл в тупик или открывал новую опасность. Тишина в кабинете затянулась, стала звонкой. Брат Бернард, казалось, даже перестал дышать где-то у двери. Каэлан, будь он здесь, наверняка бы воспользовался этой паузой, чтобы обвинить её в скрытности и злом умысле. Но Валтар просто ждал. Он не давил.  Не угрожал.  Он позволял тишине делать свою работу, зная, что иногда молчание говорит громче слов. Оно выдавало её страх. Её знание. Важность темы. Наконец, она подняла глаза. Не на него. В пространство над его плечом. - У каждой травинки есть свой корень, который держит её в земле, когда дует ветер, - сказала она тихо, обходя прямой ответ поэтической, уклончивой метафорой. - У кого-то корень глубже. У кого-то - цепче. Почва разная. Ученье разное. А ветер, - она наконец посмотрела на него, и в её взгляде была усталость, - …ветер один и тот же. И дует всегда с одной стороны. Она говорила о давлении системы, об Ордене, об их «приспособлениях». Она говорила, что её устойчивость - просто способ выживания в этом постоянном шторме. Она не отрицала факт. Но и не давала ему конкретики, за которую можно было бы ухватиться. Валтар слушал, его лицо оставалось непроницаемым.  Он, мастер слов и догм, конечно, понял её уловку. Но, возможно, в этой уловке он увидел то, что искал - не ответ, а отношение. Её отказ говорить был красноречивее любого признания. Это подтверждало, что её устойчивость - ключевая часть её сущности. И что она её охраняет. Он медленно кивнул, как будто ставя мысленную галочку в невидимой колонке. - Да, - произнёс он, наконец. - Ветер один. И он очищает. Одних - унося прочь. Других - закаляя, пока они не станут такими же твёрдыми и безжизненными, как скала, о которую он бьётся. Он говорил о себе? О процессе, через который прошёл он сам, превратившись из пылкого Ансельма в ледяного Валтара? Или это было предупреждение ей? - Ты выбрала цепляться за свою почву, какие бы корни в ней ни были, - продолжал он. - Это дало тебе силу выстоять. Но это же приковало тебя к месту. К прошлому. К тем, кто знает твою почву. К Игле. И ко мне. Он поднялся, его движение нарушило напряжённую статику комнаты. - Допрос окончен. На сегодня. Брат Бернард отведёт тебя в келью. Ты останешься под охраной церкви. И под моим наблюдением. У тебя есть время подумать, Морвина. О корнях. О ветре. И о том, хочешь ли ты продолжать цепляться за старую, отравленную почву или позволить себя пересадить. В почву, где может вырасти нечто иное. Где ветер может не только ломать, но и опылять. Он обошёл стол, остановился прямо перед ней. Близко. Ближе, чем было допустимо. Его присутствие, давило на неё даже сквозь бархат накидки. Инстинктивно, желая разорвать эту близость, вернуть себе хоть какую-то дистанцию и контроль, Морвина встала. Её движения были скованными от боли, но решительными. Она сбросила с плеч тяжёлую, ало-бархатную накидку и протянула её ему. Ткань, всё ещё хранившая её тепло и запах страха, повисла в воздухе между ними. Брат Бернард, стоявший у двери, поспешно отвернулся к выходу, делая вид, что крайне интересуется резьбой на дверном косяке, давая им иллюзию уединения. Валтар не сразу взял накидку. Его ледяной взгляд задержался на ней - не на ткани, а на её фигуре, снова обнажённой в своём грязном, на следах побоев, на том, как она держалась прямо, несмотря на всё. И тогда он сделал нечто, чего она не ожидала.  Вместо того чтобы принять накидку, он взял из её рук и, одним плавным движением, снова накинул её ей на плечи, запахнув спереди, его пальцы на мгновение коснулись её рук, поправляя складки. - Иди, - сказал он тихо, и в этом слове не было ни приказа, ни снисхождения. Он слегка подтолкнул её к выходу, не грубо, а направляя, как пастух направляет овцу, которая ещё не поняла, куда её ведут. Морвина, ошеломлённая, позволила себя вести. Брат Бернард, услышав шаги, поспешно открыл дверь и засеменил вперёд, указывая путь. Валтар шёл сзади, его алое одеяние мерно колыхалось в такт шагам. Их путь теперь вёл не вниз, в мрачные подземелья, а по другому, более чистому коридору, который соединял административную часть с церковным комплексом. Они прошли мимо тихой, пустой трапезной, мимо двери в скрипторий, откуда доносился запах пергамента и чернил. Наконец они остановились у неприметной дубовой двери с железным засовом, но без угрюмого вида тюремной камеры. Бернард открыл дверь.  Внутри была келья. Крошечная, но не ужасная. Чистая каменная клетка с узкой койкой, покрытой простым, но свежим одеялом, маленьким столиком и табуретом. В стене - высокое, узкое окно с решёткой, но через него лился настоящий дневной свет, а не тусклый отсвет факелов. В углу стоял кувшин с водой и глиняная миска. Пахло сыростью, но и мылом, и сушёными травами. - Здесь, - пробормотал Бернард и поспешно отступил. Валтар остановился на пороге, не входя внутрь. - Отдыхай, - сказал он, его голос звучал уже отстранённо, как будто его интерес к ней на время удовлетворился. - Тебя будут кормить. Лекарства принесут. Никто не войдёт без моего ведома. - Он посмотрел на неё, и в его взгляде снова была та ледяная, аналитическая пустота. - Пользуйся временем. Для размышлений. Он повернулся и ушёл, его шаги быстро затихли в коридоре. Брат Бернард, кивнув ей последний раз, закрыл дверь. Засов щёлкнул, но звук был не таким угрожающим, как в подземелье. Морвина осталась одна. Закутанная в бархатную накидку кардинала, которая теперь казалась не защитой, а странным, двусмысленным ярлыком, клеймом его внимания. Она подошла к окну, упираясь лбом в холодные железные прутья решётки. Внизу открывался вид на внутренний двор Хельдрана - серый, упорядоченный, бездушный. Но был свет. И был покой. Относительный. Она сжала складки накидки в кулаках. Он снял с неё ошейник, но накинул другую, невидимую узду - свою заинтересованность, своё «наблюдение», свои двусмысленные предложения о «пересадке». И где-то снаружи её искала Илга. А где-то ещё, быть может, Торвин пробирался сквозь эти стены. Она стояла в центре кельи, и бархатная накидка вдруг показалась ей не защитой, а очередной ловушкой, тканью, пропитанной его волей и холодным анализом. С резким движением она сбросила её с плеч. Тяжёлая ткань упала на каменный пол беззвучным, тёмным пятном. И она осталась голой. Совершенно. Воздух кельи, сырой и прохладный, моментально обнял её кожу, заставив вздрогнуть от холода. Мурашки побежали по рукам, спине, бёдрам. Но в этом холоде была и свобода. Ничего чужого на ней. Ни ошейника, ни его плаща. Только её собственная, избитая, но живая плоть и следы, которые оставили на ней другие. Она постояла так несколько секунд, привыкая к ощущению, к дрожи, которая была не только от температуры. Потом, медленно, как во сне, подошла к кувшину на столике. Подняла его дрожащими руками, поднесла к губам и сделала несколько долгих глотков. Вода была прохладной, чистой, без вкуса тюремной затхлости. Она смыла часть горечи со рта, немного прояснила голову. Затем, всё так же медленно, она подняла с пола накидку. Не для того, чтобы надеть её как прежде. Она завернулась в неё, как в грубое одеяло, укутавшись с головы до пят, оставив открытым только лицо. Бархат снаружи был холодным, но внутри ещё хранил остатки тепла её тела. Это был практичный жест выживания, а не принятия дара. Она легла на жёсткую койку, повернувшись на бок лицом к стене, и подтянула колени к груди, стараясь сохранить тепло. И только тогда, в темноте под тканью, в относительной безопасности этого каменного кокона, она позволила мыслям вернуться к нему. Кардинал Валтар. Ансельм… Спустя столько лет. Чувства были не ясным потоком, а вязким, мутным коктейлем, который она боялась размешивать. Стыд. Прожигающий стыд той молодой, глупой женщины, которая позволила себя обольстить красивым словам и тёплому взгляду. Стыд за ту ночь в церкви, за все последующие тайные встречи. Стыд, который смешивался со странным, запретным восторгом от того, что она - простая, скучающая жена купца - смогла увлечь такого человека. Ярость. Глубокая, тлеющая ярость за то, что он оставил её. Когда началась охота на ведьм, когда её жизнь повисла на волоске, он предпочёл свою веру, свою карьеру. Он стоял на том помосте и выносил приговоры.  Он не спас её.  Эта ярость была старше, чем ненависть к Каэлану. Она впитала в себя горечь предательства, которое ранило не как удар, а как медленное отравление. Страх.  Не тот острый страх перед палачом, а холодный, ползучий ужас перед тем, во что он превратился. Тот пылкий, умный, человечный юноша исчез. Осталась эта ледяная пустота в алой сутане, с глазами, в которых не было ничего, кроме расчёта и безжалостной веры.  Он был страшнее любого фанатика, потому что действовал не из ярости, а из холодного, абсолютного убеждения.  И он помнил её.  Значит, всё, что он делал сейчас - снятие ошейника, накидка, эти беседы - было частью какого-то плана. И этот план, она чувствовала, касался не просто её как ведьмы, а её как Мариссы.  Как его старого греха. И самое противное, самое неуместное чувство, пробивающееся сквозь все остальные - любопытство. Каким он был все эти годы? Что с ним случилось? Как пылкий романтик стал этим воплощением догмы? Была ли в этой трансформации её вина? Или он всегда был таким внутри, а она просто не хотела видеть? Она сжалась под накидкой ещё крепче . Эти мысли были опасны. Они затягивали, как трясина. Они заставляли видеть в нём не просто врага, а сложного, трагического персонажа из её прошлого. А это могло ослабить её бдительность. «Он садовник, - вспомнились ей слова Красной Ведьмы. - А садовник выпалывает сорняки с корнем». Он видел в ней сорняк. Старый, знакомый сорняк, выросший из семени, которое он сам когда-то посеял. И теперь он решил не просто вырвать её. Он хотел пересадить. Превратить во что-то иное. Возможно, в живое доказательство силы своей веры, способной исправлять даже самые закоренелые грехи. От этой мысли стало ещё холоднее. Она прижала ладони к лицу, чувствуя под пальцами шершавую ткань накидки и собственную горячую кожу. Нет.  Она не позволит.  Она не Марисса. И не просто ведьма, которую можно «перевоспитать».  Она - Морвина. Та, что выжила в огне, сбежала от ковена, прошла через горы и нашла в себе силы молиться в его же церкви. Она не сорняк. Она - репей. Цепкая, живучая, колючая. И если он попытается её пересадить, он ободрётся до крови. Утро пришло не с криком засовов, а с тихим стуком в дверь.  Морвина, уже бодрствующая и сидевшая на койке в его накидке, настороженно подняла голову. Дверь открыл не стражник, а молодая послушница с опущенными глазами. В руках у неё было аккуратно сложенное платье. Не грубая роба и не её старое, изорванное тряпьё. Это было красивое платье. Простое, но из добротной шерсти тёмно-синего, почти ночного цвета, с длинными рукавами и высоким воротом, который мог бы скрыть след от ошейника. Никаких украшений, но покрой был изящным, линия талии - чёткой. Оно выглядело скромно, достойно и очень дорого. Такое могла бы носить благородная дама в изгнании или кающаяся грешница высокого происхождения. Послушница молча положила платье на табурет, вместе с чистой нижней сорочкой и парой простых, но крепких кожаных туфель, затем так же молча поклонилась и вышла. Морвина подошла, коснулась ткани. Она была мягкой, тёплой. Этот жест «заботы» был таким же двусмысленным, как и накидка. Он говорил: «Ты не зверь в клетке. Ты гостья. Подопечная».  Она долго смотрела на платье.  Потом, с решимостью, родившейся из холодного расчёта, сняла накидку и надела его. Ткань приятно облегла тело, скрывая синяки. Оно сидело почти идеально - они, видимо, угадали с размером или специально сняли мерку, пока она была без сознания. Этот намёк на всевидящее наблюдение заставил её содрогнуться. Она надела туфли. Они тоже были впору. В таком виде, чистая, одетая в чужое, но качественное платье, она уже не выглядела жалкой пленницей. Она выглядела как та самая Марисса Валь, только постаревшая (внутренне) и побывавшая в переделках.  Это было жутко. Вскоре принесли завтрак. Не похлёбку в жестяной миске. Деревянный поднос с фаянсовой тарелкой: тёплая овсяная каша с мёдом и орехами, ломтик сыра, яблоко и глиняная кружка с травяным чаем. Пища для выздоравливающего, а не для узника. Она съела всё, до крошки. Сила нуждалась в топливе. Пока она допивала чай, дверь снова открылась. Вошла пожилая монахиня - та самая, что прошептала в церкви: «Она же человек…». Её лицо было строгим, но не жестоким. За ней, неспешной, уверенной походкой, вошёл Валтар. Он был в простой, тёмно-серой рясе, без кардинальских регалий, но его осанка и ледяной взгляд выдавали в нём хозяина положения. Он осмотрел её с ног до головы, и в его глазах мелькнуло что-то вроде удовлетворения? Как будто художник увидел, что холст подготовлен правильно. - Хорошо, - произнёс он, обращаясь скорее к монахине, чем к ней. - Спасибо, сестра Агата. Можешь идти. Монахиня поклонилась и вышла, бросив на Морвину быстрый, полный сложных эмоций взгляд - в нём было и сострадание, и тревога, и какое-то немое предупреждение. Теперь они снова были одни. Валтар подошёл к столу, взял пустую кружку, покрутил её в пальцах. - Тебе идёт синий, - заметил он неожиданно, как светский знакомый, делающий комплимент. - Цвет верности и глубины. Более подходящий, чем чёрное твое прежнее одеяние или серое тюремное тряпьё. Он снова использовал слова как инструмент, определяя её через цвет, через восприятие. «Верность» - кому? Ему? - Теперь, когда внешнее приведено в порядок, - продолжил он, ставя кружку на место, - можно заняться внутренним. Я пришёл предложить тебе сделку, Марисса. Или Морвина. Как тебе удобнее. Он сделал паузу, его ледяной взгляд скользнул по её аккуратно убранным, но всё ещё спутанным от грязи и нескольких дней небрежения волосам. Затем он отвернулся к узкому столику у стены, где кроме кувшина стояла ещё и простая деревянная расчёска. Он взял её в руки, повертел в длинных пальцах. Морвина замерла, не понимая его намерений. Он подошёл к ней не спереди, а обошёл сбоку и встал сзади. Не приказывая, не говоря ни слова, он мягко, но неотвратимо положил руку ей на плечо и повернул её спиной к себе. И затем он начал расчёсывать её волосы. Движения его были удивительно мягкими, терпеливыми. Он не дёргал, не торопился. Он методично разбирал колтуны, начиная с самых кончиков, потом поднимаясь выше. Каждое прикосновение расчёски к коже головы, каждое движение его пальцев, время от времени поправляющих пряди, было невыносимо интимным. Это был жест, который не вписывался ни в одну из категорий их отношений - не палач, не судья, не тюремщик. Это был жест… заботы. Странной, отстранённой, но заботы. От этого по спине у неё побежали мурашки, смешанные из ужаса, недоумения и какой-то древней, забытой тоски по простому человеческому прикосновению. И пока он расчёсывал, он продолжил говорить, его голос звучал прямо у неё над ухом, ровный и спокойный, как будто они вели светскую беседу. - Сделка проста, - сказал он, и расчёска мягко прошлась по очередной пряди. - Ты остаёшься здесь, под моей защитой и покровительством. Не как пленница. Как ученица. Кающаяся. Я дам тебе знания, которые ты искала, но не там. Не в тёмных гримуарах ковенов и не в бегстве от самой себя. Я научу тебя понимать твой дар не как проклятие или оружие, а как инструмент. Инструмент для постижения высшего порядка. Он сделал паузу, давая ей впитать слова. - Ты будешь жить в покое и безопасности. Ни Каэлан, ни его люди не тронут тебя. Никто из Ордена. Что касается твоих прежних связей, - он имел в виду и ковен, и Торвина с Лорианом, - мы найдём способ урегулировать этот вопрос. Чтобы они оставили тебя в покое. Или чтобы ты перестала быть для них целью. Он аккуратно разделил её волосы на две части, начал заплетать простую, но аккуратную косу у неё на спине. Его пальцы были умелыми. - Взамен, - его голос стал чуть тише, но оттого не менее весомым, - ты откажешься от старой жизни. Полностью. От имён, от связей, от старых обид. Ты позволишь мне направлять тебя. Помочь тебе искупить то, что можно искупить. И обрести новую цель. Не в бегстве. А в служении. Служении чему-то большему, чем собственное выживание. Он закончил косу, нашёл на столе тонкую кожаную ленту (оставленную, видимо, специально) и завязал конец. - Ты сильна, Марисса. Упряма. Жизнестойка. Но вся твоя сила до сих пор была потрачена только на то, чтобы убегать. От мужа. От ковена. От нас. Представь, если бы эту силу, эту волю направить на что-то созидательное. На защиту. На истинную веру, которая не сжигает, а преображает. Он отпустил косу, и она мягко упала ей на спину. Он обошёл её и снова встал перед ней, глядя в глаза. Его лицо было серьёзным, но не суровым. - Подумай. Ты меняешь жизнь в постоянном страхе и бегстве - на жизнь с смыслом, защитой и возможностью искупления. Для нас обоих. Он не ждал немедленного ответа. Он просто посмотрел на неё ещё мгновение, затем кивнул и повернулся к выходу. - У тебя есть время. До вечера. Вечером я приду за ответом. И он ушёл. Дверь кельи закрылась с тяжёлым, глухим стуком, от которого по каменным стенам пробежало эхо, а потом всё стихло. Осталась только она - одна посреди тесного пространства, в этом новом синем платье, которое ей неожиданно нравилось. Ткань была приятной на ощупь, цвет глубоким и спокойным, и в какой-то миг, когда она провела ладонью по рукаву, в ней шевельнулось что-то давно забытое - лёгкое, почти детское удовольствие от красивой вещи. Но это удовольствие тут же утонуло в другом. Запах его рук всё ещё витал вокруг - ладан, холодный металл, лёгкая горечь старого пергамента и чего-то ещё, почти неуловимого, мужского. Его слова висели в воздухе, как дым от только что погашенной свечи: «Ты можешь стать лучше. Я помогу тебе стать лучше. Просто доверься мне, Марисса». Морвина стояла неподвижно, глядя в пустоту перед собой. Раньше - годы назад, когда он был ещё Ансельмом, а не кардиналом, когда он смотрел на неё с той жадной, почти благоговейной нежностью, - она отдала бы всё, чтобы он так с ней обращался. Чтобы он выбирал ей одежду. Чтобы он сам заплетал ей волосы. Чтобы он говорил «Марисса» таким голосом - низким, тёплым, полным обещаний. Чтобы он видел в ней не ведьму, не беглянку, не угрозу, а женщину, которую можно спасти. Которую хочется спасти. Она мечтала о его руках на своей талии не как о насилии, а как о ласке. О его словах - не как о приговоре, а как о признании. Теперь же даже то, что платье ей нравилось, ощущалось как предательство собственного тела. Каждое прикосновение ткани к коже напоминало о том, что её тело больше не принадлежит ей полностью. Запах его рук на платье был уже не воспоминанием о любви, а напоминанием о власти. О том, что он может одеть её, раздеть, переименовать, переписать. Сделать из Морвины - той, кто сбежала, кто выжила, кто отказалась от ковена и от силы, - послушную тень давно умершей девушки. Сделка лежала перед ней, как отточенный клинок, обёрнутый в бархат. Отказ - и она вернётся к Каэлану. К его кулакам, к его ярости, к его обещаниям «истинного очищения», которое будет длиться неделями, пока от неё не останется ничего, кроме крика. Согласие - и она отдаст ему всё. Волю. Имя. Судьбу. Станет его проектом, его искуплённым грехом, его куклой. Морвина исчезнет окончательно, а на её месте воскреснет Марисса - тихая, покорная, идеальная. Та, которую он когда-то любил. Та, которую он теперь хочет воскресить любой ценой. Грудь сжимало так сильно, что дышать было больно. Она медленно подняла руки и коснулась косы на затылке. Пальцы дрожали. И в этот момент она поняла: даже если она скажет «да», даже если позволит ему переписать себя заново - внутри неё всё равно останется Морвина. Та, что ненавидит. Та, что помнит. Та, что никогда не простит. И эта Морвина будет ждать. Долго. Очень долго. Но она будет ждать.Она подошла к окну, оперлась лбом о холодные прутья решётки. Коса на её спине казалась тяжёлой, как кандалы. Стук в дверь прозвучал тихо, почти робко - спустя час после того, как Валтар ушёл. Морвина, всё ещё стоявшая у узкого окна, вздрогнула. Не время для ужина. И уж точно не время для кардинала. - Войдите, - сказала она, не оборачиваясь. Дверь скрипнула. В проёме замерла тонкая фигура в простой серой рясе - не высокая и властная, а скорее хрупкая, немного сутулая. Брат Элиас. Он вошёл осторожно, прикрыв за собой дверь так бережно, словно боялся потревожить даже воздух. В руках он держал небольшую плетёную корзинку, прикрытую грубой льняной тканью. Его миловидное, почти мальчишеское лицо было бледным, под глазами залегли тени усталости и тревоги. Взгляд его упал на неё - на новое синее платье, на аккуратно заплетённую косу - и в глазах мелькнуло сложное, почти болезненное выражение: облегчение от того, что с ней теперь обращаются лучше, смешанное с новой, глубокой тревогой. - Сестра… - начал он, и голос дрогнул. Он тут же поправился, словно споткнулся о слово: - Госпожа. Я… я принёс кое-что. От себя. - Он слегка приподнял корзинку. - Свежий хлеб. Мёд. Немного сухофруктов. Это не от него. - Он кивнул куда-то в сторону, имея в виду Валтара. Морвина медленно обернулась. Вид этого юноши - искреннего, напуганного, но всё равно пришедшего - вызвал в ней странное, почти забытое тепло. В этом месте, где каждый жест был частью игры, каждый взгляд - расчётом, он был единственным, чья доброта казалась неподдельной. - Спасибо, брат Элиас, - сказала она тихо. - За хлеб. И за тогда. В церкви. Он покраснел до корней волос, опустил глаза. - Я ничего не сделал. Я должен был… - Он запнулся, не находя слов. Выступить против кардинала? Невозможно. Защитить её? Смешно. - Я просто, я молюсь за вас. Каждый день. Он поставил корзинку на край стола и замер, теребя край рукава рясы. Его взгляд снова скользнул по её косе, по платью - и в этот раз задержался дольше. Он сглотнул. - Госпожа… - начал он почти шёпотом, словно боялся, что стены услышат. - Я… я слышал кое-что. Случайно. Вчера вечером. Кардинал говорил с кем-то в своём кабинете. Дверь была приоткрыта, и я… я проходил мимо. - Он опустил голову ещё ниже, будто признавался в грехе. - Он называл вас… не просто Морвиной. Он говорил о вас как о даме. Из высшего общества. Из очень старого, знатного рода. Говорил, что вы… что вы были рождены для другого. Что ваша кровь - благородная, чистая. Что вы заслуживаете… большего. Не этой кельи. Не ошейника. Не… всего этого. Он поднял глаза - в них была смесь ужаса и благоговения. - Я не должен был слушать. Но я услышал. И… если это правда… если вы действительно из тех, о ком говорят «леди» и «ваше сиятельство»… тогда вы заслуживаете гораздо большего, чем то, что здесь происходит. Вы заслуживаете свободы. И уважения. И… - Он запнулся, голос сорвался. - И чтобы вас не держали здесь, как… как пленницу. Простите. Я не должен был говорить. Но я подумал, вдруг вам станет легче, если вы узнаете, что хотя бы кто-то здесь видит в вас не только ведьму. А, человека. Даму. Которую обидно держать в цепях. Морвина молчала. Слова Элиаса упали в неё, как камешки в стоячую воду - круги расходились медленно, болезненно. Знатный род. Благородная кровь. Дама. Всё то, от чего она когда-то бежала, от чего отказалась, чтобы стать просто Морвиной - той, кто печёт булочки и собирает травы на лугу. А теперь эти слова возвращались к ней через чужие уста, через испуганного мальчишку в серой рясе, и звучали как насмешка. Или как ловушка. Или как последняя надежда. Она подошла ближе, взяла корзинку, коснулась пальцами тёплой корочки хлеба. - Спасибо, Элиас, - повторила она, на этот раз мягче. - И за слова тоже. Но знай: даже если во мне есть кровь знати… здесь, в этих стенах, это ничего не меняет. Кровь не спасает от ошейника. И не спасает от того, что кардинал хочет со мной сделать. Он кивнул - быстро, судорожно, будто боялся, что она сейчас прогонит его. - Я понимаю. Я просто… хотел, чтобы вы знали. Что не все здесь… - Он не договорил. Вместо этого сделал шаг назад к двери. - Я буду молиться. И… если вам что-то понадобится… хоть что-то… я постараюсь. Он поклонился - неловко, по-мальчишески - и выскользнул за дверь так же тихо, как и вошёл. Морвина осталась одна. С корзинкой в руках. С запахом свежего хлеба. И с эхом чужих слов в голове: «дама, из высшего общества заслуживает большего». Она медленно опустилась на край койки и закрыла глаза. Впервые за долгое время ей захотелось заплакать. Не от боли. От усталости. От того, что даже здесь, в самом сердце Хельдрана, кто-то всё ещё видел в ней человека. Не грех. Не пленницу. И это было страшнее всего. - Он… кардинал, он был здесь? - спросил он наконец шёпотом. Морвина кивнула. - Был. Предложил сделку. Элиас вздрогнул, как от удара. - Сделку? Какую? - в его голосе прозвучала неподдельная тревога. Он, видимо, знал или догадывался, что «сделки» кардинала Валтара редко бывают простыми. - Жизнь и защиту. В обмен на быть его ученицей. И отказ от прошлого, - кратко изложила она, не вдаваясь в детали. Лицо Элиаса стало ещё бледнее. - О, Господи… - прошептал он, и в его глазах читался настоящий ужас. - Вы не соглашайтесь. Пожалуйста. Это… это не то, чем кажется. - Ты что-то знаешь? - спросила Морвина, пристально глядя на него. Этот испуганный юноша мог быть источником информации. Элиас заерзал, оглядываясь на дверь, будто боясь, что его услышат. - Я… я не знаю подробностей. Но, я слышал разговоры. Старые братья вспоминают. Кардинал… у него были и другие… «ученицы». Те, кто сбился с пути. Сильные духом, но заблудшие. Он брал их под свою опеку. - Элиас проглотил комок в горле. - Они менялись. Сначала становились тихими, послушными. Потом… исчезали. Или оставались здесь, но это были уже… другие люди. Без воли. Без… огня. Как будто их… переписали. Он называет это «очищением» и «обретением истинной цели». Но я… я видел их глаза. В них ничего не было. Ничего своего. Он говорил тихо, быстро, полный страха и отчаяния. Его слова подтверждали самые худшие опасения Морвины. «Пересадка» была не метафорой. Это был процесс уничтожения личности и создания новой, удобной Валтару. - Почему ты говоришь мне это? - спросила она. - Ты рискуешь. Элиас посмотрел на неё, и в его глазах, полных страха, вдруг вспыхнула искра той самой, наивной, но непоколебимой веры, которая заставила его когда-то вступиться за неё. - Потому что в церкви… когда вы молились я увидел. Вы не пустое место. В вас есть душа. Настоящая. И её нельзя… нельзя так просто стереть и переписать. Это грех. Больший, чем любое колдовство. Он сделал шаг назад, к двери. - Я не могу помочь вам сбежать. У меня нет сил. Но я могу предупредить. И молиться. И… - он посмотрел на корзинку, - …приносить хлеб. Пока могу. Вечерние сумерки окрасили каменные стены кельи в свинцово-синие тона. Воздух стал ещё холоднее. Морвина сидела на койке, укутавшись в накидку Валтара поверх нового платья, не в силах согреться. Корзина от Элиаса стояла на столе нетронутой. Дверь открылась без стука. Вошел Валтар.  Он был снова в своём алом парадном облачении, как будто готовился к важной церемонии. Его лицо было бесстрастно, но в позе чувствовалось сосредоточенное напряжение. Его взгляд скользнул по ней, по косичке, которую он сам заплел, и на мгновение остановился на плетёной корзине на столе. На его губах, обычно плотно сжатых, дрогнуло что-то. Не улыбка. Брезгливая гримаса, быстро сглаженная, но успевшая промелькнуть. Как будто он увидел невинного, но назойливого жучка, заползшего в его стерильную лабораторию. Этот взгляд сказал ей больше любых слов: он знал, кто приходил. И это ему не нравилось. Доброта Элиаса была для него помехой, слабостью, которую нужно будет устранить. Он подошёл к столу, взял корзину, открыл крышку, заглянул внутрь. Потом, с тем же выражением лёгкого отвращения, поставил её обратно. - Милосердие - добродетель, - произнёс он тихо, но в его голосе не было одобрения. - Но слепое милосердие, лишённое разума, часто питает то, что должно умереть с голоду. Он повернулся к ней. И тут его лицо изменилось. Ледяная маска не растаяла, но под ней что-то зашевелилось - старая, давно закопанная трещина. Он смотрел на неё не как на подопечную или грешницу, а так, как смотрел тогда, в саду особняка Валь - с той же пронзительной, всевидящей интенсивностью. - Я очень скучал, Марисса, - сказал он, и его голос приобрёл странную, надтреснутую теплоту, абсолютно неуместную в этом месте и времени. - Все эти годы. Я искал тебя. Долгие, долгие годы. Когда нашли тело в пожарище, я не поверил. Не мог поверить. Это не мог быть твой труп. Его пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели. - Ты была слишком живой. Слишком яркой, чтобы так просто сгореть дотла. Я чувствовал, что ты где-то там. В тени. Живёшь под другим именем. Но я не мог найти. Пока твоё имя не всплыло в связи с ковеном. И с теми двумя перебежчиками. Тогда я узнал. Я понял, что это ты. Не сгоревшая тень, а выжившая. Превратившаяся во что-то иное. Он сделал шаг ближе. Его дыхание стало чуть слышным в тишине кельи. - И теперь ты здесь. Моя старая боль. Мой старый грех. Выросший в нечто удивительное и чудовищное одновременно.  В его глазах горел странный огонь - не любви, не ненависти, а какой-то болезненной, одержимой ностальгии, смешанной с холодным восторгом охотника, наконец нашедшего свою самую неуловимую добычу. Он протянул к ней руку. Не чтобы ударить. Чтобы коснуться. Но остановился в сантиметре от её щеки, его пальцы дрожали. - Всю эту ересь, эту магию, эту жизнь в страхе мы сотрём. Вместе. Мы вернём тебя. Не к той глупой, легкомысленной девочке, которой ты была. А к той сути, что была в тебе всегда. К той силе, той ясности, той преданности, которую я видел в твоих глазах тогда, когда мы говорили о Боге. Мы сделаем из тебя нечто большее. Нечто совершенное. Искуплённое. Его речь была полна безумия, но безумия холодного, рассчитанного, опирающегося на железную веру в свою правоту. Он не предлагал ей просто сделку. Он предлагал совместный проект по переписыванию её души. И в его глазах она видела, что для него это было не наказанием, а даром. Высшей формой любви, которую он мог ей предложить. Он опустил руку и выпрямился, снова становясь кардиналом. - Время думать истекло. - Его голос снова стал гладким и неумолимым. - Иди за мной. Это был не вопрос.  Это был приказ.  И в его тоне не было сомнений, что она подчинится. Он уже видел её будущее, распланированное и очищенное. И теперь вёл её туда, где это будущее должно было начаться. Куда? В часовню для какого-то ритуала «очищения»? В подземный кабинет для «бесед»? Или в нечто худшее? Морвина медленно поднялась с койки. Сердце колотилось где-то в горле. Она посмотрела на корзину Элиаса. Потом - на его протянутую, ждущую руку. И на его лицо, в котором смешались призрак юноши, которого она любила, и ледяной монстр, которым он стал. Она сделала шаг вперёд. Не к его руке. Мимо него. К двери. - Куда? - спросила она, и её голос прозвучал ровно, без дрожи. - К началу, - ответил он, и в его глазах вспыхнуло удовлетворение. Он думал, что она сдалась. Что её вопрос - первый шаг к принятию. Он вышел в коридор, и она последовала за ним, оставляя тёплую накидку и корзину с хлебом в холодной, опустевшей келье. Её шаги эхом отдавались по каменным плитам, в такт его тяжёлым, уверенным шагам.  Она шла навстречу тому, что он называл «началом».  А для неё это могло быть концом. Концом Морвины. И теперь всё зависело от того, что она успела подготовить за эти часы тишины, и от того, решится ли она использовать это, когда представится шанс. Или же она позволит ему увести себя в эту новую, стерильную тьму, которую он приготовил. Он вёл её по длинным, безликим коридорам, которые теперь казались ей лабиринтом, ведущим в самое сердце её кошмара. Потом они свернули к узкой, винтовой лестнице, уходящей вниз, в каменное чрево Хельдрана. Воздух стал холоднее, сырее, запахло плесенью, сыростью и старым железом. Шли они молча, только их шаги эхом отдавались в каменном горле. На одном из витков, где свет факелов в нишах был особенно скуден, он внезапно остановился. Быстро, как змея, его рука обвила её талию, а другая прижала ладонь к её рту, заглушив возможный крик. Он прижал её к холодной, шершавой стене, всем телом вдавив в камень. Его лицо опустилось к её шее, он вдохнул глубоко, с каким- то болезненным, животным звуком. - Я скучал, - прошептал он прямо в её кожу, и его голос был полон такой дикой, неконтролируемой жажды, что от неё похолодела кровь. Это был не кардинал. Это было что-то древнее, первобытное, что он обычно держал под семью замками. Потом он так же резко отпустил её, отшатнулся, выпрямился, снова надевая маску ледяного достоинства, будто ничего не произошло. - Идём, - сказал он ровно, и снова пошёл вниз. Сердце Морвины колотилось так сильно, что, казалось, вот- вот вырвется из груди и забьётся о каменные ступени. Это было хуже любого удара. Это была интимность насильника, смешанная с безумием фанатика. Он не просто хотел её переделать. Он хотел владеть ею. Старой и новой одновременно. Лестница вывела их в низкий, сводчатый зал, освещённый факелами. И здесь их уже ждали. Каэлан. Стоял посреди зала, его лицо исказила триумфальная, злобная ухмылка. Рядом с ним - ещё несколько охотников в полном боевом облачении, с холодными, ожидающими глазами. И мужчина в чёрной кожаной маске палача, стоявший у массивного, залитого тёмными пятнами пня, который явно служил плахой. В его руках был длинный, отполированный до блеска топор. - Вот оно как, - протянул Каэлан, его голос был полон сладкой мести. Он медленно подошёл к Морвине. - Решил всё-таки не морочить голову и сдать её по-человечески, ваше преосвященство? Или просто захотел посмотреть, как у неё отлетает голова? Он не ждал ответа.  Его рука взметнулась и ударила её по лицу, со всей ненависти, накопленной за эти дни. Удар был оглушающим, она едва устояла на ногах. Потом он грубо схватил её за руки, скрутил за спиной и поволок к пню. Он положил её голову на скользкое, вязкое от старых наслоений дерево. Его коленом он прижал её спину, а своими руками с силой удерживал её запястья. Он определённо получал удовольствие от этого. И тогда вперёд шагнул Валтар. Он подошёл совсем близко, наклонился над ней. Его ледяное лицо было всего в сантиметре от нее. В его глазах не было ни злорадства Каэлана, ни животной ярости.  - Я хочу, чтобы ты умерла красивой, - прошептал он так тихо, что только она могла услышать. Его дыхание пахло ладаном и холодным металлом. - Такой, какой я тебя запомнил. Молчаливой. Покорной. И мёртвой. - Он провёл холодным пальцем по её щеке, смахивая несуществующую слезу. - Это последняя милость, которую я могу тебе дать, Марисса. Чистое, быстрое окончание. А не долгое перерождение, которое, я вижу теперь, ты всё равно отвергла бы. Прощай. Он выпрямился, его лицо снова стало маской кардинала. Он медленно взмахнул рукой. Не в знак протеста. Как сигнал палачу. Палач взметнул топор выше. Послышался свист занесённого топора, рассекающий спёртый воздух подвала. Лязг металла, соскальзывающего с кожаного ремня или ударяющего о что-то. И затем. Удар. И тишина.