МХ

***

      В старшей школе я была пустым местом.       Это не метафора. В прямом смысле — меня не существовало для одноклассников. Я сидела на последней парте, у окна, и никто никогда не садился рядом со мной, даже когда в классе не хватало мест. Учителя перестали вызывать меня к доске, потому что каждый мой выход сопровождался шепотом и хихиканьем за спиной.       Я не знаю, с чего это началось.       Кажется, однажды я просто перестала быть «как все». Слишком тихая. Слишком странная. Слишком неудобная. Девочки в моём классе носили одинаковые банты в волосах, одинаковые улыбки на лице и одинаковые секреты, которыми они делились на переменах. Я носила только свои наушники и надежду, что сегодня меня никто не тронет.       Меня трогали.       Толкали в коридоре, прятали мои тетради, писали на парте «Ким Хэрин — психбольная» — с неправильной фамилией, потому что они даже не удосужились запомнить, как меня зовут. В моём шкафчике однажды оказались дохлые тараканы. Я закрыла дверцу и пошла на урок, никому не сказав ни слова.       Кому мне было говорить?       Директор? Он считал, что «дети есть дети». Родители? Они работали с утра до ночи, чтобы оплатить мою школу, которую они выбрали, потому что она «престижная». Я не могла сказать им, что этот престиж стоит мне рассудка.       К концу первого полугодия я перестала чувствовать.       Не то чтобы я стала роботом. Скорее, я превратилась в аквариумную рыбку, которая плавает по кругу и уже не помнит, зачем. Я смотрела на свои руки и думала: «Это мои руки». Я смотрела в зеркало и думала: «Это моё лицо». Но внутри не было ничего, что связывало бы меня с этим телом.       Я существовала отдельно. Где-то под потолком. Наблюдала за девушкой, которая механически ест, механически учится, механически отвечает «нормально», когда её спрашивают, как дела.       Никто не спрашивал.       Кроме неё.

***

      Ким Минджи перевелась к нам в начале второго полугодия.       Она вошла в класс, и все головы повернулись к ней. Высокая, с длинными ногами и идеально прямой спиной. Волосы собраны в аккуратный хвост, взгляд уверенный, спокойный. Она смотрела на класс не как новенькая, которая боится не вписаться, а как кошка, которая выбирает, на чей подоконник запрыгнуть.       Учительница оглядела класс в поисках свободного места.       Рядом со мной. — Хэрин, подними руку.       Я подняла. Механически. Привыкла выполнять команды.       Минджи посмотрела на меня, взяла рюкзак и села рядом. Без брезгливости. Без удивления. Без вопросов. — Привет, — сказала она. — Я Минджи.       Я кивнула.       Она не стала спрашивать, почему я молчу. Просто достала учебник и начала слушать урок. Как будто мы сидели вместе всю жизнь.       В тот день никто не трогал мои вещи. Никто не толкал меня в столовой. Никто не шептался за спиной. Я не сразу поняла, почему. А потом заметила: стоило кому-то подойти ко мне, Минджи поднимала голову и смотрела. Просто смотрела. Этого хватало.       Через неделю она заговорила со мной первой. — Ты всегда слушаешь музыку на переменах?       Я кивнула. — Что слушаешь?       Я протянула ей один наушник. Просто протянула. Сама не знаю, зачем. Я никому не давала свои наушники.       Она взяла. Вставила в ухо и закрыла глаза. — Хорошо, — сказала она, когда песня кончилась. — Мне нравится.       С того дня она слушала мою музыку со мной. Каждую перемену. Один наушник ей, один — мне.       Мы почти не разговаривали. Но нам было достаточно.

***

      Однажды Минджи спросила: — Почему ты молчишь?       Я долго думала над ответом. Не потому что не знала, а потому что слишком хорошо знала. Слова царапали горло, когда я пыталась их произнести. — Нет смысла, — наконец сказала я. — Всё равно никто не слушает. — Я слушаю, — ответила она.       И это было правдой.       С ней я начала говорить. Сначала короткими фразами, потом длиннее. Однажды я рассказала ей про тараканов в шкафчике. Она слушала молча, не перебивая, не задавая глупых вопросов вроде «а почему ты не пожаловалась?».       Когда я закончила, она сказала: — Если они ещё раз подойдут к тебе, скажи мне. — И что ты сделаешь? — Не знаю. Но они об этом пожалеют.       В её голосе не было угрозы. Просто факт. Как будто она уже решила, что так будет.       Я поверила.

***

      Мы сбежали с уроков впервые за полгода нашего знакомства.       Минджи просто взяла меня за руку и сказала: — Пошли. — Куда? — К морю.       Я не спрашивала, как мы туда доберёмся, что скажем учителям, что будет завтра. Я просто пошла.       Дорога была длинной и скучной: автобус, потом ещё один автобус, потом пешком по пыльной траве. Минджи купила мне лимонад на последней остановке, и мы пили его по очереди, передавая бутылку.       Море оказалось серым. Небо тоже было серым. Пляж — пустым, если не считать нескольких чаек, которые дрались за чей-то забытый бутерброд. — Красиво, — сказала Минджи. — Серо, — ответила я. — Это тоже красиво. Не всё должно быть ярким.       Мы сидели на песке. Я сняла обувь и зарыла ноги в прохладную влажную землю. Минджи сидела рядом, обхватив колени руками. — Знаешь, — сказала я, — я раньше часто хотела стать золотой рыбкой.       Она повернула голову, ожидая продолжения. — Чтобы плавать в море. Свободно. Без клетки. — Золотые рыбки — пресноводные, — спокойно заметила Минджи. — Они умрут в море. — Я знаю. — Я улыбнулась уголком губ. — Тогда это казалось хорошим способом.       Она долго молчала. Потом подвинулась ближе и обняла меня за плечи. Не спрашивая. Не жалея. Просто прижала к себе, и я почувствовала, как её тепло пробивается сквозь мою вечную холодность. — Не надо, — тихо сказала она. — Чего? — Умирать. Даже если ты рыба. Даже если море солёное. Я не хочу, чтобы ты умирала.       Я не ответила. Просто закрыла глаза и слушала, как бьётся её сердце под моим ухом.       Ритмично. Живо. Настояще.

***

      Я влюбилась в неё.       Это случилось не в один момент. Это накапливалось, как снег, который падает и падает, пока однажды ветка не ломается под его тяжестью.       Я ломалась каждый раз, когда она поправляла мои волосы. Когда покупала мне кофе, потому что «ты сегодня грустная». Когда сидела рядом и молчала — просто молчала, но так, что молчание становилось громче любых слов.       Я любила её.       И это было самое страшное, что со мной случалось.       Потому что я не знала, как быть с этим чувством. Оно не помещалось внутри. Оно распирало рёбра, давило на лёгкие, мешало дышать. Иногда мне казалось, что если я не скажу ей, то задохнусь.       Но я молчала.       Я всегда молчала.       А потом случилось то, что случилось.

***

      Десятого декабря был школьный концерт.       Минджи выступала. Она играла на фортепиано — я даже не знала, что она умеет. Сидела в зале, сжимая программку, и смотрела, как её пальцы летают по клавишам.       Она была красива. Так красива, что у меня болели глаза.       После концерта я ждала её у выхода. Хотела сказать... что? Я не знала. Просто хотела быть рядом.       Я увидела её в толпе. Она смеялась, разговаривая с кем-то из параллельного класса. Потом наклонилась и поцеловала его.       Парня.       Я не помню, как вернулась домой. Помню только, что шёл дождь, и я промокла до нитки, но не чувствовала холода. Не чувствовала ничего.       В ту ночь я впервые за долгое время достала лезвие.

***

      Спустя десять лет. Сегодня.       Я всё ещё храню ту фотографию.       Она лежит на самом дне старого альбома, который я прячу в ящике стола. На обороте моим тогдашним почерком выведено:       «10 декабря. Разбита и разочарована».       Я смотрю на это фото сейчас и вижу не ту девушку, которую любила. Я вижу себя. Свою боль. Свою глупость. Свою неспособность сказать то, что внутри.       Минджи даже не узнала, что я чувствовала. Она никогда не узнает. Мы до сих пор общаемся — она звонит раз в неделю, спрашивает, как дела, приходит в гости с пирожными. Она замужем теперь. За тем самым парнем с концерта. У них двое детей.       Она счастлива.       А я?       Я хожу к психологу. Я принимаю таблетки. Я улыбаюсь, когда она приходит, и говорю, что у меня всё хорошо.       Потому что так надо.       Потому что я не могу сказать ей правду.       Правда в том, что я люблю её до сих пор. Через десять лет. Через её замужество. Через мои попытки забыть, через других людей, через терапию.       Люблю так, что это не помещается внутри.       И это моя карма. Моё наказание за то, что я слишком долго молчала.

***

      Вчера Минджи пришла ко мне с тортом. — У Юнхо день рождения, — сказала она, ставя коробку на стол. — Я подумала, может, посидим? Ты, я, девчонки?       Я кивнула, хотя знала, что не пойду. Не могу видеть их вместе. Не могу делать вид, что мне всё равно.       Она села на диван, обвела взглядом мою комнату. — Хэрин, — сказала она вдруг. — Ты счастлива?       Я замерла. — Что? — Ты выглядишь... не знаю. Как будто тебя здесь нет. Даже когда ты здесь.       Я смотрела на неё и думала: если бы ты знала. Если бы ты только знала, что всё моё счастье закончилось в тот момент, когда я увидела твой поцелуй. Что я живу как золотая рыбка в аквариуме — плаваю по кругу, смотрю на мир сквозь стекло и не могу до него дотронуться. — Я в порядке, — сказала я.       Она не поверила. Я видела это по её глазам. Но она кивнула. — Хорошо. Если что — я рядом.       Да. Рядом. Но не со мной.

***

      Я снова достала альбом.       Снова смотрю на её фото. На улыбку, которую я помню наизусть. На глаза, в которых когда-то был свет для меня.       Психолог сказала на прошлой неделе: — Кан Хэрин, вы не пусты. Вы просто боитесь заполнить себя чем-то, что можете потерять.       Она права.       Я боюсь.       Я так боюсь потерять Минджи, что держу её на расстоянии вытянутой руки всю свою жизнь. И в итоге потеряла навсегда.       Потому что нельзя удержать то, что никогда не было твоим.       Я закрываю альбом. Ложусь на пол и смотрю в потолок.       Надо мной — бетонные плиты. Вокруг — тишина. Внутри — ничего, кроме старой, выцветшей любви, которая не умирает, как бы я ни старалась.       Завтра позвоню психологу. Скажу, что у меня прогресс.       Скажу, что я научилась жить с этим.       Но это будет ложь.       Я не живу. Я существую. Как золотая рыбка в слишком маленьком аквариуме. Как тень на стене. Как пустота, которая когда-то была человеком по имени Кан Хэрин.       На фото в альбоме Минджи всё ещё улыбается.       А я всё ещё люблю её.       И это единственное, что во мне осталось настоящего.

***

      Говорят, что время лечит.       Время — плохой врач. Оно просто затягивает раны тонкой плёнкой, под которой всё ещё скапливается гной. Достаточно одного движения — и всё вскроется снова.       Я не знаю, выберусь ли я когда-нибудь из этого.       Но сегодня я встала. Умылась. Сварила кофе. Ответила на сообщение Минджи: «Да, у меня всё хорошо».       Маленькая ложь во имя большого спокойствия.       Может быть, завтра я действительно поверю в неё.       А может быть, золотые рыбки просто рождены для того, чтобы тонуть.