Черный лебедь

И крыши видели закат, И стены помнили войну, А я так счастлив, я так рад, Что кто-то счастлив.

Не за что биться, Нечем делиться, Все об одном. Стоит ли злиться? Там, за окном – Птицa я, птица…

АукцЫон, «Птица»

***

– Да ну когда такое было, мамуль? Давай, все… Давай-давай… – Витя морщится, когда в дверях сталкивается с челноком, клетчатый «китай» прилетает по колену чем-то тяжелым, и Витя как бы невзначай, но не без удовольствия шпыняет челнока в ответ. – Я к вам заеду с Косом перед… Да ты че, ее не знаешь? Все в меру, голову откусит же. Москва Витю встречает проливным дождем. Сунув мобилу в карман и помахивая увесистой кожаной сумкой, он, щурясь, высматривает своих гавриков среди прилипших к серым влажным стенам встречающих и прибывших – те прячутся от воды под навесом здания аэропорта и дымят, кажется, всей толпой разом, точно химзавод. Вите дымить неохота, он уже успел надышаться непередаваемым миксом запахов в каждом пункте остановки на пути к выходу: рукав обдал его ароматом керосина и пластика; в толкучке на паспортном контроле воняло потом и алкоголем; в зоне багажа кто-то, видимо, посчитал очумелой идеей вылить одеколон на чемодан, прокатившийся на ленте мимо Вити раза четыре. Одеколон этот смешался с кислым амбре дерьмового кофе, какой не встретишь в Турции, зато в буфете аэропорта – завсегда. Еще и доплатят, чтобы взяли. А вон он, гаврик-то – торчит у колонны, зацепился с кем-то языком. Гогочет. У Вити дергается глаз. Он чертыхается под нос и пробирается мимо ежащихся от сырости тел: поводит плечами и освобождает локтевой коридор по старой привычке, корнями вросшей во времена Союза. Шереметьево-2 всосало прицепившийся к одежде воздух Стамбула и намотало Витину нервную систему на большой толстый прибор. Погранец с блеклым лицом, но цепкими зенками посмотрел на Витю сильно дольше нужного. Вежливо-злые и скучающе-хищные таможенники предложили открыть сумку – Витя, стиснув зубы, открыл, а те едва взглянули. В зоне встречающих на него бросился бомбила, но тут уж Витя зыркнул, и бомбила потерялся. В общем, лицо Вити оказывается достаточно говорящим, чтобы гаврик гоготать перестал в секунду, отшвырнул окурок на землю и, проведя рукой по ежику волос, исполнил пригласительный жест в сторону тачки. Мутные стекла аэропорта, обляпанные чужими ладонями и запотевшие от человеческого скопища, сменяются замызганным лобовым черной «Бэхи». Не Витиной, нет, еще бы он дал баранку кому другому, но все равно куда более привычной, чем сковывающие движения кресла самолета с серебристым крылом, прилагающиеся к ним ремни безопасности и держащиеся на соплях откидные столики. Витя не любит летать – он и летал-то в жизни раз два и обчелся, но этих разов ему хватило с лихвой. Рейс дневной, без пробок до центра они с гавриком долетают почти за час, тормозят только дождь, покоцанная Ленинградка и пару раз – светофоры на въезде. По дороге Витя успевает созвониться с Космосом: «Салам алейкум, блудная пчела! Ксюха на ночь выгнала меня к тебе на хату!» – и с Марь Ладимной, та выходит на связь сама и умудряется вылить на Витю мощнейший поток сознания, который в сухом остатке сводится к «ой, опять сердце екает» и «не дай господь свидитесь сегодня». Витя за заботу благодарит и мелочно радуется, что не ему пришлось встречать буйную Марь Ладимну из аэропорта днем ранее. В конторе он прорывается сквозь череду рукопожатий и почестей, принимает сигнал наведаться к Белому, как найдется время, но времени – ай как жаль, – не находит и топает по коридору прямиком к застывшему изваянием у двери Аркаше. Аркашу Витя все еще переваривает с трудом, хотя за пару лет сильные чувства притупились, оставив после себя назойливое желание Аркаше въебать или хотя бы подставить подножку, но, как говорит Валя, «лопатками махаться в песочнице будете», так что Вите остается только отсылать в адрес Аркаши всяческие негативные вибрации и хмурые взгляды. Аркашу это, по обыкновению, не трогает. Более того, Аркаша, как и всегда, идет Вите навстречу: – Не в настроении, – неоригинально рапортует он, когда Витя вопросительно кивает на дверь. – Че делает? – Чай пьет. Вооружившись ценными вводными, Витя выдавливает из себя хмурую рожу для острастки, хотя настроение его, по правде сказать, куда выше среднего, несмотря на погранцов, таможенников, долбоеба-гаврика и, собственно, существование Аркаши в природе. И, набрав в грудь воздуха, распахивает дверь без стука. – А что это мы не в настроении? – за здравие начинает он и, перешагнув порог без мгновенного пиздеца бумерангом, продолжает: – Чаевничаем? Да, Валя определенно не в настроении. Это Витя понимает по тяжелым, выглядывающим из-за чашки глазам. И если так уж по чесноку, Валя в настроении бывает реже, чем не в настроении, потому что Вале, как она однажды заявила, «все выносят мозг». Может быть, заявила она это не однажды. И может быть, Валя заявляет этот тезис с пугающей регулярностью, в разных вариациях и иногда просто под нос. Но факта не меняет. – Быстро доехали, – отмечает она псевдомиролюбиво, когда отрывается от своей чашки и сверяется с наручными часами – тоненькими, золотыми, их Витя ей вручил на прошлый Новый год. Или на позапрошлый. – Как добрался? Витя отмахивается чем-то по типу «да ниче, нормально», а сам бросает сумку на гостевое кресло и подбирается ближе осторожной – на всякий случай, – поступью. Валя – следит за его перемещениями и явно (Витя Валю знает как облупленную), явно сдерживается. Валин кабинет светлый, вопреки полуприкрытым жалюзи на окошке, и чистый, пахнущий намытыми полами, деревом, ароматическими свечами, от которых у Вити часто болит голова, но от которых Валина головная боль притупляется; пахнет горьковатыми духами, бумагой и кофе; изо всех, из последних даже сил пахнет олимпийским спокойствием. И пахнет Валей – этот запах въелся в папки с документами, в обивку кресел, в дубовую столешницу. Витя вдыхает его и чувствует, как отпускает стамбульскую усталость. Зрительный контакт Валя разрывает только тогда, когда Витя шмыгает ей за спину – так уследить за ним, не свернув шею, Вале не удастся. А когда Витя укладывает ладони на Валины маленькие плечи, завернутые в очередной черный жакетик, спина ее немного расслабляется, а голова даже легонько откидывается на Витино предплечье. Да, Витя тоже скучал. Он хочет сказать именно это, но, здраво оценивая обстановку, начинает издалека: – Ты че, все еще дуешься? Валя фыркает и показательно звякает своей чашечкой. – А с чего бы мне не дуться? – и отгораживается фарфором, точно щитом, а Витя чувствует, как под его ладонями снова каменеют острые плечи. Ей определенно есть что сказать в довесок, но Валя не договаривает, потому что все уже было обсуждено накануне Витиной поездки в Стамбул. Витя даже сказал бы – обругано: уезжал он из Москвы злым, с колючим раздражением под ребрами и увесистым каменюкой на сердце. Мириться – пытаться, если точнее, – пришлось из Турции по международному звонку под коньячным градусом и в середине ночи. Витя звонил и просил – нет, требовал! – не сердиться на него, потому что рациональные доводы в этом деле бесполезны, это он выучил за два года как отче наш. Валя не умеет проигрывать. И уж точно не умеет, когда выигрывает кто-то другой на ее поле. – Валь, – он чуть сжимает пальцы, пробует надавить, но Валя только плечом ведет, освобождаясь. – Ну чего ты? Сделка закрыта, все довольны. Мехмет передавал привет, кстати. – Мехме-ет, – Валя кривится, будто лимон разжевала. – Я с этим Мехметом два месяца переписку вела. Схемы ему рисовала, расклады по валютным рискам считала – в выходные, между прочим, – и то ли фыркает, то ли шипит, но один хрен – уничижительно: – Привет он передавал. Витя тоже взвешивает риски. Риски велики. – А еще Мехмет жалел, что не смог лично с тобой переговорить. – Да, действительно очень жаль, – и Валин голос мелодично истекает ядом. – Потому что в Стамбуле я должна была быть, – повторяет она с нажимом свою неглубокую, уже не раз озвученную мысль. – С тобой. Хотя бы. Вместо того чтобы… Валя снова замолкает, и в тишине опять повисает тяжелое, невысказанное и недосказанное. Витя обходит кресло, садится на край стола прямо перед Валей. Стол у нее новый, дубовый, тяжелый, с зеленым сукном, в которое так удобно втыкать кнопки – Валя и втыкает и, видимо, на месте сукна представляет Витины глаза. Стол этот она подсмотрела в каком-то каталоге и потом умотала Аркашу поисками «чего-то вот такого, только чтобы потемнее и посолиднее», и теперь этот монстр занимает полкабинета. На сукне, бесспорно, солидном – идеальный порядок: стопка бумаг слева, калькулятор справа, ручка под углом сорок пять градусов. И только чашка с недопитым чаем нарушает симметрию – Валя позволяет себе такой бардак, только когда злится. За ее спиной, в углу у подоконника, все еще живет тот самый цветок, который Витя самолично приволок два года назад. Разросся, заслонил пол-окна, лезет крупными листьями на стекло, и Валя каждую неделю ворчит, что надо бы обрезать, но руки не доходят. Витя знает: не обрежет. Трогать не даст. Валя тем временем щурится – это ее новый, выученный за последний год жест, когда свет бьет в левый глаз. Солнце, пробирающееся сквозь ноябрьскую хмарь, косо ложится на ее лицо, высвечивает шрам на глазу – кривую, уверенную линию, утратившую былой страшный бордовый цвет и стянувшуюся почти добела, ее Валя пытается прятать косметикой, но выходит паршиво. Там, где тянется шрам, в брови зияет тонкий разрыв – волоски так и не вернулись, и эта проплешинка выглядит почти нарочито. Витя привык, но замечает всегда и каждый раз внутренне сжимается, хотя виду не подает. – Вместо чего? – спрашивает он тихо и терпеливо, хотя ответ знает. Валя отводит взгляд. Смотрит в окно, на серое небо, на мокрые ветки за стеклом. Слова подбирает. – Вместо того чтобы по ресторанам таскаться и торты эти вонючие пробовать, – выдыхает она с такой интонацией, будто речь о каторжных работах. Витя участливо кивает. – Ксюша меня затащила на дегустацию, мне пришлось отменить встречу. Понимаешь? На де-гус-та-ци-ю. Три часа, Витя, мы сидели и ели ложками разные торты. С разных тарелок. И запивали разным чаем. И обсуждали, какой больше подходит к цвету скатерти. Как ты понимаешь, до этого мы с Ксюшей выбирали цвет скатерти. Белый, Витя, или молочный. Тебе какой больше нравится? Витя задумывается не на шутку и отвечает: – Белый. – А мы выбрали молочный. Она закатывает глаза – левый чуть медленнее правого, Витя и это замечает, – и откидывается на спинку кресла окончательно, теряя весь свой боевой запал. Кресло скрипит – старое, кожаное, с продавленным сиденьем, Валя отказывается менять его на новое, потому что «такое еще попробуй найди». – А еще раньше была примерка, – продолжает Валя. – Очередная. Еще четыре платья, хотя я уже выбрала. Но «надо же все померить», – дразнит она любимую подруженцию писклявым голоском. – Я стояла там как истукан, пока Ксюша вокруг меня хороводы водила и булавками тыкала. И талдычила, что это «волнительно». – А это, судя по всему, не особо волнительно? – вносит свою лепту Витя и тут же натыкается на выжигающий матерное клеймо на лбу взгляд. Валя теребит край жакета – строгого, по последнему писку моды, с серебряной пуговицей, которая, кстати, вот-вот оторвется. Витя ухмыляется, но ухмылку прячет за очередным делано понимающим кивком, потому что в ином случае может стать врагом народа. Впрочем, Валя бы и не заметила – она уже занялась своей трагедией. – В прошлый вторник мы ездили выбирать ресторан, – да-да, Витя припоминает, то был как раз день его отъезда. У ресторанов после такой ругани не было шансов. – Я думала, это займет час. Максимум – два. Мы объездили пять, Витя. Пять ресторанов. В каждом нужно было попробовать закуски и посмотреть на этих официантов. Пустоголовых, кстати, абсолютно – один, представь себе, вылил на меня вино, весь день потом спиртом воняла… В общем, горячего я не дождалась, мне надо было к Турку. Но если бы не Турок… Она переводит дух и наконец смотрит на него – прямо, в упор, своими глазами, в которых Витя привык читать все, и сейчас читает только усталость и легкую, очень легкую обиду. – А ты как в Стамбуле отдохнул? Вите в Стамбуле было нормально – там было солнце, Босфор, турецкий кофе и чай в прикольных мензурочках. Там была раки, как ее называли русские, или ракы, как ее кликали местные, там было море, соленый воздух, базар. Витя уезжал в Стамбул с неспокойной душой, потому что поругался с Валей и потому что Валю оставлял одну, но спустя пару дней тяжесть ушла, осталось только щемящее желание показать все это – ей. Вале бы понравилось. Куда больше, похоже, чем дегустация и примерки. Они поздно спохватились и поздно начали готовиться. Дела, дела, встречи, встречи. Командировка еще эта – нарисовавшаяся внезапно, они-то думали, что успеют потом, после, ан нет. Который раз они оба на этом спотыкаются. Валя, в целом, весьма хитроумно вознамерилась увильнуть от ответственности, конкретнее – попыталась почти полностью спихнуть подготовку на Витю. Витя эти все маневры уже отлично знает – когда они ремонтировали и обставляли квартиру, Валя его натурально заебала со своими плинтусами-паркетами-шторами-сантехникой. Витя не паразит, он-то помочь только рад, но с первого раза никак не получалось – Вале то это не нравилось, то другое не нравилось, а то, что нравилось, вполне могло разонравиться. Ругались ли они во время ремонта? Естественно. Ругались ли они во время выбора мебели? Разумеется. Жалеет ли Витя, что вписался во всю эту катавасию? Ну, с какой стороны взглянуть: геморрой страшный, но результат получился первоклассный, лучше, чем в любом, ну, каталоге. Когда Витя Вале об этом сказал, она снисходительно улыбнулась, но глаза ее сверкнули счастьем. Но одно дело – квартира, где плинтуса кое-как можно отнести к мужицкой заботе, а другое дело – свадьба. Ну че, Витя должен выбирать цвет скатерти? Или там – дегустировать торты? Фату, может, за невестушку померить? Витю на смех поднимут – это минимум. А максимум – ну уж на скатерть и торты ему, если честно, поебать. Еще Валя пыталась все спихнуть на Аркашу, а тот же безотказный. Ну, когда дело касается Вали – Вите хочется думать, что это все из чувства благодарности. В общем, Аркаша выразил нихуевую готовность помочь, но затем выяснилось, что платья за Валю Аркаша не померит, выбор торта тоже на чужого человека особо не повесишь, в скатертях Аркаша вряд ли что-то смыслит… Помощь Аркаши началась и закончилась на подписи приглашений, благо почерк у него удивительно близок к каллиграфическому. Мельком пробегаясь по этим воспоминаниям, Витя выдерживает паузу. Смотрит на Валю – на выпрямленные, но собранные в небрежный пучок волосы, выбивающиеся тонкими прядками у висков; на тонкую шею, обмотанную каким-то дурацким платком (зима же на носу, хотя в кабинете натоплено, батареи шпарят так, что форточку приходится держать открытой); на руки, сжимающие чашку с такой силой, будто это не фарфор, а спасательный круг. Чашка старая, еще из той, первой Валиной квартиры, с побитой ручкой и цветочками по боку. Валя отказывается ее выбрасывать. – Я не отдыхал, а работал, – напоминает Витя, хотя это полуправда. – Без тебя было скучно, – а это уже правда. – Еще бы, – хорохорится Валя, но он-то видит – приятно. – Ты права, – добавляет он и знает, что бьет наповал. – Полная фигня. На это Валя вскидывает бровь – ту, что без шрама. Типа, «Чего-чего, прости?» – Абсолютно права, – Витя наклоняется ближе, убирает выбившиеся из пучка волоски за ухо, задерживаясь кончиками пальцев на коже у виска. – Ну, суета вся вот эта – фигня. Торты, салфетки, рестораны – тоже фигня. Ксюша, конечно, молодец, но она ж не сечет поляну, да? Ей просто делать нечего по жизни. А у нас с тобой дел дохрена. Так? Валя смотрит подозрительно. – Так, – соглашается она, а сама ждет подвоха. – Значит, главное что? – Что? – А главное, – Витя растягивает слова с интонацией заслуженного ментора, – это чтобы мы завтра до ЗАГСа дошли и расписались. Остальное – поебень. Валя несколько раз пространно кивает, не отводя испытывающего взгляда от Витиных глаз. Витя изо всех сил удерживает серьезную морду лица. – Ты мне зубы не заговаривай. – Кто заговаривает? – удивляется Витя и лезет в нагрудный карман пиджака. – Я заговариваю? Ну когда такое было, птица моя. – Витя… – Цыц. Он являет на свет свою гордость. Покупал Вале, а рад был, будто себе отхватил. Берег как зеницу ока – Витя любит финтифлюшки ручной работы именно за то, что двух одинаковых не найти. И если бы у Вити эту финтифлюшку спиздили, второй такой он бы не купил. А воров там, в благословенной Турции – мама не горюй. Бархатная коробочка, небольшая, темно-синяя, немного покоцанная, потому что не конвейерного разлива, ложится на зеленое сукно стола, и Валя смотрит на нее так, будто та может взорваться. – Открывай, – кивает Витя. Она открывает. Медленно, двумя пальцами, а внутри-то – серьги. Крупнющие, из белого золота, с большими и мелкими камнями, они переливаются даже в тусклом свете московского ноября, умудрившемся просочиться даже сквозь вечно грязное окно, за которым хлещет дождь. Валя молчит долго, и Витя слышит, как за окном шуршат шины по мокрому асфальту, как где-то в коридоре перекликаются голоса, как под дверью топчется Аркаша. И Витя уже начинает перебирать в голове варианты – не угадал, перебор, не в ее вкусе, зря потратился, Космос идиот (вешать на него проебы очень удобно), Ксюха тоже хороша (на нее проебы не повесишь, но сейчас та, видимо, в немилости)… – Это что? – спрашивает Валя наконец. – Да вроде серьги, – пожимает плечами Витя. – Из Стамбула. Там на базаре… Ну, ты знаешь, я в этих ваших побрякушках не разбираюсь, а Космос еще перед отъездом сказал – бери, не прогадаешь. А Космос – сама знаешь, – если Ксюха его надоумила… Валя фыркает, но это фырканье выходит безобидным, как у промокшего, озябшего зверька. Витя умолкает, чтобы не похерить момент. – Красивые, – признает она нехотя. – Просто красивые? – Ну, очень красивые, да. – Ну то есть нравится? – дожимает Витя и уже не прячет ухмылки. – Нравится. – Ну и носи, – он беспечно разводит ладонями. – Завтра, например. Под цвет скатерти подойдут? Валя шлепает его по руке, но беззлобно, скорее для проформы. А потом вдруг тянется и целует куда-то в угол губ – быстро, будто украдкой, и Витя чувствует вкус чая, сигарет и конфеты «Батончик». – Спасибо, – шепчет Валя. И улыбается. И Витя, в целом, готов протащиться повторно через пол-Москвы, через таможню, через долбоеба-гаврика и через косые взгляды погранцов. Или готов прям сейчас сорваться обратно в этот долбаный Стамбул за еще одной парой сережек. Или за подвеской для комплекта. Или сорваться туда вместе с Валей – чтоб она тоже надышалась соленым воздухом и насмотрелась на такое разное и цветом, и характером море. Улыбка у Вали редкая, экономная, но, когда появляется – освещает все вокруг, даже этот прокуренный кабинет с его дубовым столом и вечным бардаком на полках. – Надень сейчас, – предлагает он. – Зачем? – Ну, позырим, есть ли предел совершенству. Валя усмехается ехидным «интеллектуал доморощенный» и вынимает одну серьгу, вертит в пальцах, рассматривает на свету. Витя следит за ее руками – тонкими, быстрыми, с короткими ногтями, с одним большим и ярким кольцом на безымянном пальце правой. Эта каменюка – так, проба пера. Обручальное колечко она наденет только завтра, и эта мысль отдается у Вити теплом под ребрами. Она всегда так делает – разглядывает подарки подолгу, пристально и внимательно, но ни разу еще Витя, видимо, не проебался. Ну, точнее, ни разу его еще не развернули, с подарками-то. Другое дело, что впору бы пообижаться на такую привередливость, но Витя понял, с кем связался, еще два года назад, а теперь он вообще на Валю обижаться разучился. Где-то спустя полгода их… чего у них там? Романа? Жизни? Через год после того… случая он сделал ей предложение – и получил отворот-поворот. И немудрено – это предложение, как и первое «люблю», вывалилось изо рта внезапно, как будто не могло удержаться больше ни секунды, как будто Витя долго-долго хранил секрет, а потом нелепо проговорился. И потому же – Витя вообще этого предложения не планировал. Он просто смотрел, как Валя сидела за столом – старым еще, другим, из прошлой, кажется, жизни, – грызла ручку и чертила какие-то немыслимые схемы (она обычно называет их «графами», а Витя в уме дошучивает «Монте-Кристо»), и спросил: «Выйдешь за меня?». И никакого кольца у Вити, конечно, не было. Валя даже ручку не отложила – посмотрела на него исподлобья долго и тягуче и сказала «нет». Витя тогда, помнится, растерялся. Он вообще не привык, чтобы ему отказывали. А ведь этот отказ – болючий, обидный, а тогда еще и казалось – несправедливый. Однако после него не изменилось ровным счетом ничего – они доделали ремонт и начали обставлять квартиру, никто ни от кого не собирался сбегать, Валя по-прежнему смотрела на Витю своим сложным, одновременно острым и непередаваемо нежным взглядом и шептала взаимное «люблю» в постели и перед началом рабочего дня. А Витя так просто отступать не собирался. С кольцом он заявился спустя полгода – с дорогим кольцом, пафосным, с бриллиантищем, его Вите посоветовал Космос, который «сам там же брал» и у которого «Ксюха в восторге была, сразу согласилась». Витя на пороге их с Валей арбатской квартиры на одно колено встал, букет роз протянул, кольцо продемонстрировал и зачитал речь, которая заканчивалась словами: «Прошу руки и сердца, о, моя Валентина». Валя тогда охуела, это Витя отлично запомнил. Но кольцо забрала, примерила, придирчиво рассмотрела и вынесла вердикт: «Подумаю». А когда розы в вазе на подоконнике совсем завяли и высохли, Валя кольцо вернула: «Дурацкое какое-то кольцо. И вообще, я еще не решила». На этот раз Витя не раздосадовался, потому что Витя Валю очень хорошо знал уже тогда, и в ее зеленых, упертых, очень вредных глазах он рассмотрел настоящую нерешительность, а еще каплю детской надежды. И спустя еще пару месяцев – с запасом, чтобы тревога притупилась, – Витя поменял кольцо. Оно все еще было крупным, бросающимся в глаза, но хотя бы не орущим. Не пугающим вредных институток своим напором. Валю он застал на подоконнике большого кухонного окна, с прижатыми к груди коленками, сползшей с плеча футболкой, сигаретой в правой руке и банкой-пепельницей – в левой. Было лето, шел дождь, воздух был влажный, кухня – полутемная, освещенная лишь оранжевым светом уличных фонарей. Было тепло, пахло свежей зеленью и табачным дымом, эти запахи перебивали амбре ароматических свечей. У Вали в тот вечер опять болела голова, а Витя в тот вечер умотался как собака. Поэтому он долго молчал и вместе с Валей смотрел на ночной двор – домашним светом горели редкие окошки, какой-то полуночник выгуливал собаку, гаражи блестели дождевой влагой в отсветах уличного освещения. Потом Витя тоже присел на подоконник, вытащил колечко, натянул его на Валин худой безымянный палец и спросил: «Давай, а?». Валя кивнула разок, а потом еще несколько раз, и с каждым кивком ее улыбка расползалась шире и шире – вначале удивленно-неверящая, а следом радостная и искренняя. А потом они долго, очень-очень долго целовались. – Помоги, – просит Валя и отворачивается, подставляя ухо. Витя встает, берет серьгу, осторожно продевает в мочку. Пальцы на секунду задерживаются, втягивая тепло кожи, и Валя чуть заметно выдыхает. Вторая серьга идет легче, а когда Витя заканчивает, Валя поворачивается обратно, встряхивает головой, а серьги качаются, ловят свет, играют бликами на зеленом сукне стола. – Ну как? Витя смотрит – Валя красивая. Всегда красивая. Даже когда злится, даже когда устала, даже когда смотрит на него недоверчиво и с подозрением. А с серьгами этими – особенно. Камни горят у самых ее щек, оттеняют глаза, делают их еще больше, еще зеленее. Не насмотреться. – Ну богиня, – от чистого сердца характеризует все происходящее Витя, и Валя ухмыляется: – Иди ты к черту, Пчелкин. И тянется к нему сама – обнимает за шею, утыкается носом куда-то в ключицу, и Витя чувствует, как напряжение уходит из ее тела волнами. Так всегда – сначала буря, потом оттепель. И в этой оттепели он готов стоять часами, гладить ее по спине, вдыхать запах духов, слушать, как тикают на стене часы и бьется Валино сердце. – Свадьба завтра, – бормочет Валя на выдохе, усталом, но умиротворенном. – Ага. – Ты не передумал? – А ты? Валя молчит. Витя знает, что не передумала – Валя заднюю никогда не дает, если уж что решила, то насовсем. Но Валино сердечко ускоряет темп, Витя специально прислушивается и ловит ее волнение сначала собственной грудью, а потом кончиками пальцев – ими он снова смахивает обрамляющие лицо короткие волоски и задевает рубец над бровью. От этого жеста Валя пытается спрятаться. Боится Валя, но никогда не сознается. – Я тебя люблю, – говорит Витя так, чтобы каждый слог был ну прям со смыслом. – И завтра я на тебе женюсь. Даже если торт будет полное говно. Ты меня поняла? С шрамом, без шрама, с ссорами и без, с турецкими сделками, с капризами и бело-молочными скатертями. А если торт реально будет говно, Витя не расколется. – Поняла. – Ты только волосы не выпрямляй, лады? – А то не женишься? – Не, ну почему, – Витя хмурится и легонько поддевает Валю под ребрами, отчего она взбрыкивает, хихикает и пытается вывернуться, но куда ж Витя Валю отпустит после этого ужасно долгого и мозговыносимого Стамбула. – Тоже женюсь. Но буду грустить. – Ой ли. – А че? – Там же коньяк будет. Это задевает Витю за живое. – Кстати, да, – хмурится он. – А что с коньяком? Валя все-таки умудряется вывернуться, но не отстраняется совсем – ведет своими короткими, но от этого не менее цепкими коготками по натянувшемуся на Витиных предплечьях пиджаку, забирается под его полы и скребет по рубашке, отчего по телу бегут мурашки, напрягаются мышцы, а мысли мгновенно опошляются и оттекают от мозга. – А алкоголь на твоей совести. – В смысле? – Витя и не пытался понять – Валины пальцы уже на пряжке ремня. – В коромысле. Сегодня не закупитесь – будет у нас трезвая свадьба. А нам еще к Белову. Ты пойдешь к Белову? Мысли отважно пытаются собраться – оттечь, – обратно в кучу, но ворочаются с трудом – перелет, мелкая перепалка и Валины руки, так и замершие мертвой хваткой на ремне, не позволяют сосредоточиться, и Витя плывет по течению, потому что он устал и потому что – что плохого может сейчас произойти? – Пойду к Белову. Куда я денусь от Белова. – Ну и пойдем тогда к Белову, – Валя вновь расплывается в улыбке, теперь уже с фирменной хитрецой, а Витя качает головой с легкой укоризной и отмахивается – шагай, мол, вперед, дай человеку очухаться. Валя прихватывает со стола книжечку и стучит низким каблучком по паркету, а затем и по ковру до двери кабинета. – А серьги красивые, – доносится из-за Витиного плеча задорным, довольным, Валиным голосом. – Правда. – Я знаю, – отзывается Витя. – Я ж говорил – Космос надоумил. – Врешь, Витя. – Ну… Чуть-чуть. За окном все так же хлещет дождь, где-то в коридоре покашливает Аркаша, на стене тикают часы. Витя смотрит на открытую дверь и пустой коридор, куда секунду назад канула Валя, и обещает себе – еще рывок, еще рывочек, капелюшечка еще. Собраться, отчитаться, дожить до конца дня, а потом – будет что-то куда лучше всего, что было раньше.

***

Витя узнает, кого принесла нелегкая, еще в коридоре – Космос колотит в дверь и орет «Пчела, открывай, свои!». Упомянутый Пчела, питающий слабость к всякого рода сабантуйчикам, в этот раз к сабантуйчику относится с некоторой долей смирения, потому что выдохнуть после перелета и разбора результатов поездки он успел всего на полчаса. Выдохнуть – в пустой квартире, без Вали, хотя кажется, что Валя – единственное обстоятельство Витиной жизни, которому в данный конкретный момент он был бы рад. Но Валя умотала по своим невесточьим делам сразу, как Саня свернул лавочку – на парковке уже скакала энергичная Ксюша, и Валя только успела оставить беглый поцелуй на Витиной щеке, прежде чем Ксюша обеими руками утащила ее в машину и укатила в закат. Витя-то – остался еще на часик и вдумчиво составил список алкогольных закупок, потому что трезвая свадьба – это варварство. Отправил гонцов, к которым на нездоровом энтузиазме присосался Космос. Так что перед тем, как вернуться домой, к родителям Витя заехал в одиночку. Там ему мягко, но настойчиво пропесочили бошку – «смотри не переборщи», «не проспите», «забери у Космоса кольца перед пьянкой этой вашей». И только после этого Витя вернулся в квартиру – пустую. Достоверно не известно, с какого момента начинает действовать уважаемая Марь Ладимной примета – о том, что жениху и невесте накануне свадьбы видеться нельзя. От своей мамы Витя только знает, что нельзя перед свадьбой вместе спать. Что тоже какая-то хуйня, учитывая, что Витя с Валей вместе живут два года. Но да, спать вместе накануне нельзя (мама фигни все-таки не скажет), и, скорее всего, оттуда проистекает и все остальное, но, положа руку на сердце, Витя не слишком суеверный, особенно если правила суеверия продиктованы настолько размыто. Витя открывает входную дверь – на пороге топчется делегация. Космос – красный с ноябрьской холодрыги, в распахнутом пальто, из-под которого торчит явно не первый слой свитеров («Ксюха закутала, – пояснит он позже. – Говорит, ветер холодный, а ты у меня один»). За Космосом маячит Валера с двумя ящиками, кажется, водки в руках, а сзади переминаются двое гавриков, нагруженные еще тремя ящиками, пакетами с закуской и какой-то необъятной сумкой, из которой торчит горлышко коньяка. – А где Саня? – Витя сторонится, пропуская процессию. – С парковки идет, – Валера крякнул, пристроив ящики в прихожей. – Там машину никак не приткнет, место какое-то узкое. Орет на всю стоянку. – Зачем орет? – Да че-то настроение у него кривое. В прихожей становится тесно, и суета медленно, но верно начинает отдаваться внутри – все-таки Витя сабантуйчики любит. Он бы закатил что помасштабнее, но с самого начала с этой подготовкой какая-то жопа. Честно говоря, Витя о мальчишнике забыл – помнил-помнил, держал в голове, а потом все завертелось, Стамбул этот еще… Однако же теперь простое человеческое собраться на хате старой доброй компанией в непринужденной обстановке, без довлеющих над головой дел, сделок и контрактов, без нервяков и напряжения, настороженного или азартного, кажется самой подходящей идеей. В конце концов, сил у Вити на большее сейчас реально ничерта не осталось. А оттопыриться по-крупняку смогут и потом. Космос скидывает пальто, оглядывается и поправляет пиджачок. Витя замечает: хоть и новый, а уже любимый, пиджачок-то; свадебный, черный как смоль (под цвет глаз Ксюхи, как Космос сам и объяснял). – Ну вообще, Пчел, хозяйство у вас… – качает головой Космос и шествует в сторону кухни. – Каждый раз вижу – будто в первый. Дорого-богато, а? – заглядывает в гостиную и хлопает в ладоши: – Опа-а, это че? Диван новый? Кожаный, натурпродукт? – Это Валюха выбирала, – жмет плечами Витя. – Я особо не вникал. Гостиная и правда изменилась с тех пор, как Валю петух клюнул в голову и она принялась за «капитальную косметическую перестановку». Появились новые шторы – тяжелые, плотные, бордовые, Витя считает их излишними, но плюсов отрицать не может: шторы эти не пропускают утреннего солнца и реально удлиняют сон. На подоконниках разместились цветы в горшках, и Витя подозревает, что такой маневр Валя подсмотрела в каком-то журнале, потому что сама она за цветами ухаживать забывает, но утверждает, что с зеленью стало «посвежее» и «поуютнее». На стенах – какие-то лютые картины, на которых ничего не понятно, но Валя вешала их с таким видом, будто решала уравнение. Ну, вешал Витя, а Валя бдела со сложной физиономией. Вообще, как считает Витя, стало лучше, чем та, первая меблировка на скорую руку. Какое-то оно такое, не похожее ни на что – ни у кого такого нет. Тоже, типа, ручной работы – с душой, что ли. Гаврики сгружают провизию на кухне, Космос уже хозяйничает в холодильнике, Валера торчит у окна и молча смотрит на вечернюю Москву. Витя чувствует, как усталость – такая, внутренняя, потому что спать по-прежнему хочется зверски, – отступает. Легче становится. Осознание происходящего подогревает ребяческое предвкушение: то, что сейчас – это перед завтра, а вот завтра… – Ало, уважаемые! А где жених? – слышится из прихожей вслед за топотом ног по придверному коврику, и через секунду на кухне появляется Белый, все еще в пальто, стряхивает с плеч капли дождя. – О, уже накрываете. Молодцы какие. Он хлопает Витю по плечу, крепко, по-дружески, но «Курс-Инвест» за порогом не оставляет. Или это Витя никак не может оставить за порогом «Курс-Инвест». – Ну что, – Белый оглядывет собравшихся, в его жестяных глазах, выражение которых не меняется ни с улыбкой, ни с хмуростью, сейчас посверкивают задорные огоньки. – Мальчишник, значит. Конец свободной жизни. – Ага, – Космос встревает, жуя и потряхивая бутербродом в правой руке. – Последний из могикан ты, Пчел. Понял, да? Все при женах, один ты у нас как неприкаянный. – Не, еще Кабан, – напоминает Витя, и Космос даже демонстрирует на лице мозговую деятельность. – Ну ты божий дар с яичницей-то не сравнивай, – качает он головой наконец. – Одно дело – Кабан. А вот ты – ты ж брат. Другое дело, Пчел. У Космоса Витина свадьба вызывает радости едва ли не больше, чем у самого Вити. С Ксюхой они поженились очень быстро, спустя каких-то пару месяцев с тех пор, как Витя, собственно, узнал о наличии в природе Ксюхи. С того знаменательного дня, который Витя вспомнить может с трудом, Космос всем вокруг задвигает, что мужчина только тогда становится мужчиной, когда находит свою женщину. «Надо, чтобы цельно все было, цельно – половинка к половинке, иначе что за жизнь-то?» – говорит Космос. Еще что-то добавляет про ребро Адама, но тут уж Витя не воспроизведет. То ли Космос ебнулся, то ли Ксюха промыла ему мозги. Впрочем, когда у них – у Холмогоровых то бишь, – все устаканилось, Космос стал своей радостной рожей освещать серые будни – и так уже два года. Вите за этим наблюдать весело и, может быть, приятно. – Ну давайте, что ли, вздрогнем? – предлагает отошедший от окна Валера и сопротивления, естественно, не встречает. Разливают по-простому, но в хитровыебанные коньячные стаканы, которые Витя специально для таких случаев держит в серванте. Тосты – короткие: «За жениха», «Чтоб не засох», «Чтоб Валентина не съела». Выпили, закусили. Потом еще по одной. Где-то после третьей Космос размякает совсем, расстегивает пиджак и лезет обниматься. – Пчела-а, брат! Ты понимаешь хоть, во что ввязался? А? – повиснув у Вити на плече, так что галстучек съехал, он трясет всей пятерней перед самым Витиным носом, дыша коньяком и какой-то непередаваемой нежностью. – Я ж рад за тебя, понимаешь? Сам знаешь, Ксюха моя – тоже та еще фурия. Хоть и добрая. Но ураган – ух! А когда она рядом… – он прижимает руку к груди, сдерживая сердечные муки. – Я без нее не могу, Пчел. Совсем. Утром просыпаюсь – ее нет, и сразу плохо. А она – ну чисто на кухне сидит, чай пьет. Но я ж-то не в курсе! – Кос, ты бы полегче с нежностями, – Валера усмехается, подливая коньячка в стакашку. – А то слезу пустишь сейчас, Ксюха приедет – спросит, кто обидел. – Да иди ты, – морщится Космос, но отвлекается только на секунду – принимается тыкать Витю к грудь указательным пальцем, и как бы ни благодарен Витя был за теплоту, от пальца этого хочется отмахнуться. – Нам всем, сечешь?.. Всем крупно повезло… – Ну кому если не нам, с другой-то стороны, – лыбится Витя и пытается поднести стакан к губам, не расплескав содержимое от Космосовых закидонов. – …Жены – красавицы. Бабла – куры не клюют. Жизнь – малина. Это че значит, Пчел? – Витя вопросительно выгибает бровь. – А это значит, – поясняет Космос, – что вот сейчас проебаться – как два пальца об асфальт. Во, держи огурец. Ксюхины огурцы, кстати! Сам солил, между прочим. Ну, помогал. Она сказала, что я безрукий, но я старался. За окном уже совсем темно, дождь перестал, только мокрый асфальт блестит в свете фонарей. Из кухни перемещаются в гостиную, потому что времена кухонных посиделок остались где-то в девяносто первом, а еще потому что Витя отказывается раздвигать стол, чтобы все разместились по-людски (это Витя на перспективу думает – потом еще этот стол обратно собирать). В гостиной – тот самый кожаный диван, скрипит под телами, но быстро греется от чужого тепла, и вот уже вся квартира пропитана сердечностью и шумит хлеще, чем Беловский кабинет после очередного успешного контракта. Горит только торшер, который тоже выбирала Валя («Слишком ярко, Витя, глаза болят»). Тени пляшут на стенах, бутылки пустеют, разговор становится все более разрозненным. Космос травит байки о том, как на собственной же свадьбе Ксюха заставила его петь, а он, дебил, спел, и теперь у них дома есть видеокассета, которую она грозится показать всем гостям завтра на банкете. Валера подхватывает, поддакивает и пугает, что его Тамара тоже втихую задокументировала этот цирк. Витя смотрит на своих старых, дорогих друзей, слушает вполуха чужой поток сознания, который заглушает музыку, давно никому не интересную. Саня глядит на Витю поверх стакана, участвует в шумихе своей кривой усмешкой, но сам – где-то не здесь, будто мысли его бродят по своим маршрутам, никому кроме них самих не известным, и маршруты эти явно Саню не веселят. Саня теперь такой почти всегда. Витя ему в душу не лезет, не следит и не наблюдает, но оно ведь само в руки бросается. И с Олькой у них явный разлад, и бизнес грузит – Саня в окончательный легал собрался, а как отмываться в таких особо крупных масштабов, пока не знает даже Валя. И чем дальше все они заходят в этих делах, чем больше становятся, тем сильнее личное просачивается в общее. Тем сложнее отделять разговор по душам от разбора полетов по сделкам. Тем реже Витя видит в Сане того, с кем пол-Москвы исхожено, с кем распивалась бутылка пива на Воробьевых горах, с кем море было по колено и с кем юность была смешливой и несерьезной. Сколько бы Саня ни держал хвост пистолетом, ходит он загруженный как ЭВМ. Витя поднимается со своего места, лениво, будто просто размять ноги, и одним шагом ныряет в завесу сизого сигаретного дыма, который Саня меланхолично выпускает сквозь напряженную линию губ. Когда Витя опирается локтями на спинку кресла, в котором Саня обосновался, тот и бровью не ведет – только чуть поворачивает голову, обозначив, что заметил. – Че такой кислый? – без преамбул начинает Витя и исхитряется чокнуться своим стаканом с Саниным. – Как на похоронах. – Ерунды не говори, – хмыкает Саня и стряхивает пепел в вычурную пепельницу. Ни Витя, ни Валя этой пепельницей не пользуются, только гостям втюхивают, для солидности. – О вечном думаю, Пчела, о вечном. – А надо думать о насущном. Саня выгибает шею и пару секунд молча пялит Вите прямо в душу. У Вити же мышцы лица уже наполовину атрофированы алкоголем, поэтому в ответ удается только заговорщически дернуть бровями. Саня – ухмыляется: – Ну давай, не тяни кота за яйца. Витя кивает, невообразимо довольный собой, и меняет дислокацию – пододвигает под зад кофейный столик (Валю хватил бы удар) и устраивается напротив кресла. Саня сверлит прямым, вполне себе мирным и даже тоже уже немного затянутым пьяной поволокой взглядом. – Вслушайся, Сань, в звучание этих двух прекрасных слов. – Ну? – Кавказская нефть. Шум голосов смешался с музлом в однородный фон, сигаретный дым переплелся с запахом спиртного и почему-то мандаринов – Космос притащил целый пакет, сказал, что «для настроения». На столе уже образовался живописный беспорядок: пустые бутылки, надкусанные бутерброды, разбросанные орешки и та самая банка с огурцами, которая кочует от Космоса к Валере и обратно. Саня смотрит исподлобья. – Нефть, значит, – повторяет он без особого интереса, но и без отторжения, словно пробует на вкус. – И что с нефтью? – С нефтью как раз-таки все заебись, – заверяет Витя и, болтанув в стакашке коньяк, упирается локтями в колени. – В Стамбуле пока был – пересекся с людьми. Серьезные люди, я отвечаю. У них выходы на переработку, на порты, на все. Там такие бабки, Сань, у меня глаза чуть не лопнули! И, теперь к сути, – Витя прищуривается и вкладывает в каждое слово душу, честное пионерское. – Им нужен партнер здесь, в Москве. В первую очередь – банк. Во вторую очередь уже, конечно, логистика и какая-нибудь аккуратная крыша, но! Сань, у нас же есть банк, а? Стоит-простаивает, по мелочи шевелится. Мы можем… – Можем. Вопрос – надо ли? – Саня перебивает вкрадчиво, но железобетонно, и раздражение мгновенно вспыхивает у Вити в груди. Что, видимо, все-таки отражается на морде лица. – Погоди-погоди с горячкой своей. Послушай. Дело, конечно, хорошее, но Кавказ – он Кавказ и есть. Там свои понятия, свои люди. С нашими не всегда срастается. – А нам не надо, чтобы срасталось, – говорит Витя, а слышит себя будто со стороны – недовольный и нервный, едва сдерживающийся. – Они качают, толкают через нас, бабки текут через банк, нам нихуевая такая доля… – Пчел… – Издержек, по сути, вообще нет. Риски… ну, риски просчитываемые. – Пчел, я услышал. Ферштейн? – еще несколько секунд Саня задумчиво лупит в пустоту, и Витин запал затухает – вроде как и правда услышал. – Валя в курсе? – Не в курсе. – Точно? – В каком смысле? Развивать тему Сане не хочется, и он этого не скрывает ни в жестах – небрежно пожимает плечом, – ни в мимике – досадливо морщится, точно так же, как всегда морщился после провальных контрольных по математике. – Ну, у Вали всегда светлых идей – море разливанное. – Конкретнее. Витя снова начинает злиться. Давно его так не мотало – то ли усталость дает о себе знать, то ли алкоголь как-то по-особенному ударил в голову, то ли все вместе. То ли Витя уже вымотался от этих полутонов и полунамеков – тянутся они не первый и не второй месяц. – Давай-ка выпьем, – понимающе кивает Саня и подливает колдовства в тару. – Не быкуй. Все взрослые люди, все всё прекрасно понимают. Держи огурец. Витя решает, что, если очередная порция алкашки и очередной «вот этими вот руками» засоленный огурец приблизят их, наконец, к сути, отказываться – грех. Тем более всегда можно совместить приятное с полезным. – Жена, Пчел, это жена, – продолжает Саня, пока Витя жует пресловутый огурец и немного чувствует себя придурком. – А дело – это дело. И мешать их не надо. Витя хмурится. – Бог дал нам рот, Сань… – А я поясню, не боись, – Белый соглашается спокойно, без нажима, но каждое слово ложится тяжело. – Валя – наш бухгалтер. Хороший, лучший, каких я видел. Она свое место знает, мы свое знаем. Не надо ничего менять только потому, что вы распишетесь рядышком на бумажке. Витя хочет возразить, но Саня поднимает руку: – И я не про то, что она плохая. А то хер тебя знает – мало ли че тебе в голову придет. Повторяю еще раз: Валя – золото. Но структура, Вить, она для того и структура, чтобы в ней каждый на своем месте был. А если мы начнем перетасовывать карты, потому что кому-то захотелось… – он не договаривает, но и так понятно. – Она ничего не просит, – Витя сжимает стакан. – Она вообще никогда ничего не просит. Ты сам знаешь. Валя в последнее время и правда изменилась. Витя ловит себя на мысли, что не всегда понимает, что у нее в голове. Ну, понимает меньше, чем раньше. Раньше она лезла во все дыры, спорила до хрипоты, доказывала, что ее решение, ее выбор, ее схема – лучше. Как бешеный хорек… или там – бешеная белка… короче, как бешеный зверек билась до конца. А теперь – сидит на общих сборах молча, покачивает ножкой в туфельке, поверчивает ручечкой и рта не открывает, пока не спросят. Глазами своими зелеными водит по лицам, будто сканирует, и молчит. А когда спрашивают – отвечает, конечно, но коротко, по делу и без явного энтузиазма. И кажется тогда – все Валя видит, все она знает и, может быть, сверх меры даже. Просто не говорит. Или говорит не до конца. А почему? Почему помалкивает-то? Бережет, наверное. Или копит. – Знаю, – отвечает Саня, и чудится, что в голосе его просачивается сочувствующая теплота. – Потому и говорю. Не просит – но ты внезапно можешь решить, что она заслуживает большего. И я с этим даже спорить не буду – заслуживает, базара ноль. Но тогда это будет не мое решение, не наше общее. А твое. И ты готов за это отвечать? Для ответа Витя слов не подбирает, потому что Саня прав, и от этого никуда не деться. – Я не хочу, чтобы ты понял меня неправильно, – продолжает нудеть Саня, хотя сказано уже было достаточно. – Я ей доверяю, но... – Да не пизди, – огрызается Витя. – Я ей доверяю, – а Саня повышает голос на полтона, – ровно настолько, насколько ей разумно доверять. Как и тебе. Как и Косу. Как и себе. Так устроен бизнес, Пчел. Ты это знаешь лучше многих. Его тяжелая ладонь ложится Вите на плечо, сжимает крепко-крепко, почти болезненно, так что пальцы едва не забираются под ключицу, но это отрезвляет, и со зрения будто сползает мутная пленка, нехотя, но неотвратимо. Витя смотрит на Саню и даже видит капельку совестливости на его хмурой роже – наверное, просек, что сказанул лишнего, и явно не в той обстановке, не в тот день и не в тот час. Сказанул, а теперь пытается сгладить углы. – Рад за тебя, – говорит Саня очень предсказуемо. – Честно. Вы с Валей – хорошая пара. Она баба умная, ты, ну, м-м… упертый, – тут уж Витя, не удержавшись, фыркает. – Долго друг друга точить будете, зато потом – не разлей вода. – Спасибо, Сань. – Я серьезно. – Я тоже серьезно. Еще несколько секунд они молча глядят глаза в глаза. – Порядок у нас? – спрашивает Саня. – Порядок, порядок, – согласно качает головой Витя, а обстановка в зрении движется медленнее привычного. – Вот и славно, – еще один хлопок прилетает по плечу, и вот этот жест уже щемяще знакомый, сдобренный щепоткой ностальгии и вытащенный откуда-то из прошлой жизни. – А по нефти… Я подумаю, лады? Данные дашь, посмотрим. А сейчас – свадьба у тебя, потом разгребем. Не горит же? – Не горит. И сильные чувства Витю отпускают, уступая место пустынному умиротворению – хоть и ясно, что вопрос не закрыт, а просто отложен. Пауза затягивается, в очередном молчании лучше слышна музыка и чужие разговоры. Космос с Валерой уже перешли на обсуждение высоких материй. Что-то там про кольца Сатурна и квантовую неопределенность. На квантах, похоже, серьезно зарубились – гомон стоит такой, что, кажется, стены вибрируют. – Слушай, – Белый вдруг понижает голос и становится совсем серьезным. Хотя, казалось бы, куда уж больше. – Там, в Стамбуле… с тем контактом что? Ну, по Лебедеву. Витя кривится. – Глухо, – отвечает он коротко. – Как в танке. Три дня торчал, людей напрягал, Мехмет помогал, своих гавриков дал – ноль. То ли наводка ложная, то ли он пронюхал, то ли… Да какая разница. Нет его. Белый задумчиво клонит подбородок на грудь, и его плечи устало опускаются. – Че, не думаешь, что хватит? Два года уже. Я понимаю, ты должок чувствуешь, Вить, я все понимаю. Но жизнь-то идет. Женишься, бизнес растет, Валя… ты на нее посмотри. Цветет и пахнет, дальше живет, десять раз уже забыла. А ты все за тенью гоняешься. Витя молчит. Смотрит в стакан, где на донышке плещутся остатки… что это, бля? На вкус оказывается смесью коньяка и водки. Отвратительно. – А если б с Олей что? Как и ожидалось, ответа не следует, потому что Саня о таком не разговаривает ни с кем. Витя это, конечно, уважает, но, когда ему в нутро запускают клешни, он обычно тем же и отвечает. Саня помогает, как и обещал тогда, на той чертовой болотистой полянке, где остались кормить червей все, кроме ебучего Лебедева. Саня и людей подключал, и бабки давал, и наводки откуда-то вытаскивал – то из Питера, то с югов, то из-за границы даже. Раз пять за эти два года возникала надежда. Раз пять Витя срывался, летел, ехал, шел и полз. И раз пять возвращался ни с чем. – Не, Сань, – вздыхает Витя и чувствует себя неудобно. Не так, конечно, неудобно, как когда после очередной развалившейся надежды смотрел Вале в глаза, но тоже в достаточной мере: гоняться за фантомом и заставлять всех остальных заниматься тем же – и правда признак шизы. – Я не брошу. Ты меня знаешь. – Знаю-знаю, – усмехается Саня. – Если тебе это надо – я с тобой. До конца. Договор? – Витя рвано кивает, едва ли не клюя носом в стакан, и Саня, наконец, искренне, широко и очень юно улыбается. – Ну все-все, кончай грузить. Э, мужики! – орет он с несвойственным себе задором. – Хорош уже огурцы делить! У нас тут, между прочим, жених последние холостые часы отсиживает с постной миной. Давайте-ка за него нальем, чтоб не просыхал! Космос, до этого равномерно распластавшийся по дивану, воскресает – только благодатного свечения не хватает, – и, мигом забыв про соленья, хватается за бутылку: – О! Это мы уважаем, это мы поддерживаем! Давай, Сань, тост давай! Белый поднимает стакан, ждет, пока все наполнят, и задвигает: – За Пчелу нашего! Чтоб у него все было, и чтоб ему за это ничего не было! А если будет – так мы рядом, подсобим! – Сань, ну с языка снял, – восхищенно качает головой Космос и вставляет свои пять копеек: – И детей, Пчел, детей целую ораву! Чтобы район держали, а? Чокнулись, выпили. Водка – а это уже сто процентов водка, Витя следил, – течет теплом, разгоняя кровь. Космос тут же затягивает какую-то заунывную песню про свадьбу, Валера подхватывает, воет Белый, криво, но с душой. Витя смеется и делано кривится от разногласного хора, чувствует, что большая, широченная благодарность ко всем и всему вокруг не оставляет места ни для червячка сомнений, ни для досады, подозрений или усталой беспомощности. Витя очень, очень благодарен, что у него есть свои, что у него есть Валя и что завтра у него будет свадьба. Все будет. Когда-нибудь.