Черный лебедь

Безрыбье в золотой полынье, Вездесущность мышиной возни, Злые сумерки бессмертного дня.

Долгая счастливая жизнь, Такая долгая счастливая жизнь, Отныне долгая счастливая жизнь, Каждому из нас.

Гражданская оборона, «Долгая счастливая жизнь»

***

Главное – не обзываться. Ни в коем случае нельзя обзываться, потому что, если Валя начнет – она ведь не остановится, а ей, вполне возможно, ответят, а она не стерпит, одно потянет за собой другое, дай бог не случится рукоприкладства, а затем прибежит мама, расстроится Ксюша, произойдет орбитальный коллапс и ни до какого ЗАГСа Валя так и не доедет. Как следствие, никакого банкета, никаких белых… или молочных? Какие они там? В общем, никаких скатертей, никакого торта с клубничной прослойкой и пропитанным бисквитом с ванильным кремом по бокам, никаких закусок, горячего, снующих туда-сюда официантов, свадебных подарков и салюта. И все угроханные на сии увеселения бабки будут спущены в унитаз. Еще и Витя расстроится. Валя щурится и всматривается внимательнее, придвинувшись к трюмо вплотную и едва ли не впечатавшись носом в зеркало. Трюмо – старое, антикварное, оттого и зеркало темное, и отражение никакого удовольствия Вале не приносит, в нем она бледная до синевы, будто не невеста, а привидение. Она приподнимает брови на пробу, затем хмурится, после – морщится. Выдавливает улыбку. – Ну как, Валентина Львовна? Помимо Вали в отражении маячит Инночка – выглядывает из-за Валиной спины концентрированной настороженностью и хлопает размалеванными глазами в ожидании вердикта. Когда Валя смотрит прямо на Инночку, та ловит взгляд и широко улыбается. – А вы как считаете? – искусно уходит от ответа Валя, оттягивая момент до взрыва. – Так главное же, чтобы вам нравилось, – искренне лепечет Инночка и нервно дергает себя за косичку. Волос у нее богатый, светлый, оттого и прическа кажется безупречной даже в самом своем простецком исполнении. Вале отчего-то хочется косичку-то у Инночки из головы выдрать. – Ну что вы там? Справились? Ксюша впархивает в комнату аки ласточка и приносит с собой запах свежеиспеченного яблочного пирога и мудреных восточных благовоний, которыми увлеклась относительно недавно, не на шутку впечатлившись Валиными ароматическими приблудами. Разница между благовониями и приблудами в том, что первые – ненавязчивые, мягкие и очень разнообразные, а вторые – тяжелые, крепкие и однотипные, всегда почему-то отдающие розой. Ксюша впархивает и слегка сбивает градус, потому Валя устало откидывается на спинку стула и вновь глядит в отражение, только теперь ничего особо не видит – не фигура речи, там действительно два больших пятна, повыше и пониже, только силуэты угадываются. Пятно повыше, то есть Инночка, оборачивается и, ведомая Ксюшиным шиканьем, ретируется восвояси, тихонько прикрывая за собою дверь. Ксюша нависает над Валиным плечом и с любопытством пялится в зеркало. – У тебя негативная аура, – убежденно кивает она. – Да ты посмотри, это фиаско, – жалуется Валя и раздраженно отбрасывает полотенце, которое Инночка зачем-то заткнула Вале за воротник. – Где ты ее надыбала? Она же безрукая абсолютно. – А мне нравится, – горячо заверяет Ксюша и сжимает Валины плечи. – Ну, насколько возможно, замазала. Куда уж больше? А все остальное – ну, хорошо. Ты прям, Валь, помолодела. – Ой как смешно. Валя утыкается носом в зеркало и собственноручно соскабливает с брови черную краску. Та, как назло, забивается под один ноготь, а затем и под другой, а никакой маникюр Валя и не думала делать, поэтому пальцы у нее теперь, как у шахтера. В брови снова дыра, а шрам ехидно кривится вместе с Валиной недовольной мордой лица, под толстенным слоем косметики всех видов и сортов он только больше привлекает внимание. – Сейчас ты глаз себе выковыряешь, – качает головой Ксюша и, поймав Валю за подбородок своей узкой теплой ручкой, принимается самостоятельно устранять штукатурку, бережно, взявшейся из ниоткуда салфеточкой. И естественно, Ксюша продолжает щебетать, как щебетала весь вечер накануне и все утро напролет: – Инночка, на самом деле, умничка, ни разу меня не подводила. У нее опыт большой – она ведь не только у меня, она и у Томы бывает, а Тома, ты знаешь, очень, как бы это сказать… Ну ладно, так и скажу – привередливая-я, мрак! А ведь всегда довольна остается, клянусь тебе. Только ты у нас всегда недовольная. Ну что ты хмуришься? Не мешай давай. Деловитости Ксюше теперь не занимать, появилась у нее, что называется, хватка. Вкупе с легендарным искусством забалтывания собеседника – гремучая смесь. Если бы не смесь эта, прогорел бы давно Ксюшин бордель. Хотя нет, тут Валя преуменьшает свои заслуги – бордель бы прогорел, если бы Валя, разок взглянув на бухгалтерскую книгу, не впечатлилась размахом катастрофы и не села бы на пару деньков разбираться, что же там наворотила Ксюха. А наворотила она немало: выпросила у Космоса заведение, воспользовавшись состоянием влюбленного аффекта, и принялась вершить демократию – своим труженицам отстегивала куда больший процент, чем раньше («Валь, я сама из индустрии, я позабочусь, чтобы девочки ни в чем себе не отказывали»), а счет расходам на содержание всего остального утеряла («Валь, деньги – брызги. Мне так Космос говорит»). Космос, кстати, так говорить перестал, как только Валя ему весь этот беспредел продемонстрировала. Состоялся диалог, Ксюша Космоса выселила на неделю, но потом молодые помирились и взялись за головы. – А потому что надо было поспать по-человечески, и ничего бы не слезилось. А ты сидела, полуночничала, – приговаривает Ксюша, осторожно смахивая случайную слёзку с левого глаза. – Ну вот, – улыбается она и осторожно ставит подбородок на Валину макушку. – Красавица. Роковая. Валя не отвечает, немного терпит Ксюшины нежности, а затем спешит убраться подальше от зеркала и прячется за створкой шкафа – там платье, а уже пора. За дверью слышатся голоса, они приближаются, и Валя остро чувствует, что не продохнуть ведь, никакого кислорода не осталось в этой шумной квартире, но все-таки оборачивается, когда слышит мамины шаги. Маме Валя всегда рада. Мама сегодня нарядная, в темно-синем платьице в мелкий цветочек, которое делает ее похожей на учительницу музыки из старого фильма. Купила она его себе сама, в секрете хранила, никому не показывала и не рассказывала, даже папе, а теперь красуется. На шею, правда, повесила весьма занятные бусы, которые будто бы с платьицем никак не вяжутся и даже немножко делают маму похожей на новогоднюю елку, но ей идет. Маме все идет, когда она так улыбается. Именно это Валя собирается озвучить, никого не стесняясь, но мама ее опережает: – Валюшка, чего смурная такая? – удивляется она и тут же бросается взбивать подушку, которая никому не нужна и вообще внимания не привлекала. – Из-за дождя что ль? Да, дождь фантастический – льет как из ведра, тарабанит по оконным стеклам, струится по ним ручейками и будто бы пробирается под кожу сыростью, хотя форточки вроде как плотно закрыты. Ноябрь в этом году выдался на редкость мерзким: мокротá, ветер, серость, от которой охота вешаться или хотя бы забраться под одеяло и не вылезать до весны. Ксюша, впрочем, утверждает, что это «очень романтично». – И чего это вас понесло в ноябре жениться? – всплеснула руками мама, подтверждая, что мысли у них с Валей иногда сходятся. – Летом бы, как люди... Тепло, зелень... – Не терпится, мамуль, – ухмыляется Валя, а сама думает, что отложи они всю эту суматоху до лета, может, вообще бы руки не дошли. Там как раз кончаются сроки по парочке договоров, а пролонгации особо не светит, амбиций у ребят на той стороне многовато, а значит надо будет изворачиваться, плюс полугодие закрыть чистенько, плюс Банкиров что-то вымучивает и загадочно намекает на то, что июль – золотое время во всех смыслах этого слова. Короче говоря… – Не терпелось бы, год назад бы уже раз-раз – и дело в шляпе! А там и… Ай... – мама досадливо машет ладонью и тут же упирает руки в бока – снова улыбается, как же она улыбается, как много улыбается, Вале век не наверстать. – Ну что ты встала как истукан, Валюшка! Ну! Давай одеваться скорее! Ни мама, ни папа ничегошеньки не знают. Витя для них из науки ушел, чтобы всецело посвятить себя бизнесу – и не какому-нибудь, а международному, чтобы все двери были открыты, чтобы мир посмотреть и себя показать. Им, так до конца и не уверовавшим в тот факт, что железный занавес безвозвратно пал, такие возможности кажутся пределом мечтаний. Сами-то за границу ни ногой – сколько бы Валя ни предлагала им съездить поглазеть на какое-нибудь чудо света, они всякий раз умудрялись найти отговорку. Зато вот сбагрить за границу дочь только рады: «Там же, Валь, порядки совсем другие! А люди-то, люди!». Не знают они и о том, откуда взялось боевое ранение – Валя с Витей вместе придумывали достоверную историю, что-нибудь про варварское нападение в подворотне славного Беляево, но, встретившись с родителями глазами, Валя растерялась и наплела пурги. Упала, очнулась, гипс. Они и поверили, к Валиному удивлению. А может быть, хотели верить. В любом случае, даже с такой паршивой легендой стало легче, чем до нее – утаивать Вале было мерзко, а в секрете она свою бандитскую пулю умудрилась хранить аж несколько месяцев. До первой встречи. Платье Вале очень нравится, хотя мама ворчит, что простенькое выбрала – она просто не знает, во сколько это обошлось папаше Дорсету, то есть Вите Пчелкину. Впрочем, об этом не знает и Витя Пчелкин, потому что Витя Пчелкин шлялся по Стамбулам, пока Валя стоически выносила муки приготовлений. Однако же мама сразу поднимается духом, когда видит Валины новые серьги – из того же Стамбула, – и поминает будущего зятя кучей добрых слов. Ксюша на это дело смотрит с сомнением и осторожно говорит: – Мне кажется, немножко из другой оперы. – Ничего страшного, – улыбается Валя, щупая пальцами украшения. – Я обещала. – Вообще-то, очень здорово! – с этими словами в комнату заглядывает Оля Белова, Валя хорошо видит ее в зеркале, но все равно вздрагивает от неожиданности. Ксюша, конечно, предупреждала, что пригласила Олю «помочь с организацией», но Валя надеялась, что та откажется. Не отказалась. Красивая, статная Оля, с правильными чертами лица, яркими глазами и всегда намеченной на губах улыбкой, появляется с сыном на руках, точно Богоматерь на иконе, хотя, на Валин взгляд, сын мог бы и сам дойти. – А мы вам помогать пришли, да? – говорит Оля вроде всем вокруг, а вроде своему чаду. Чадо оглядывается по сторонам, с любопытством рассматривая интерьер, и ковыряет машинку в крохотных пухленьких ручках. А когда Оля спускает его на землю – хватает ее за указательный палец. – Ты чудесно выглядишь, Валь. Хороший сегодня день. Оля говорит это мягко и приветливо, но Валя не может не уловить ноту печали. Если б не видела главу семейства на ежедневной основе и если б не стала пару раз невольным свидетелем телефонных ссор, может и не уловила бы. Но теперь от этого чувства никак не отделаться, и Валя, тихо вздохнув, подходит ближе и присаживается на корточки – поздороваться. Маленький Ваня хмурится, храбрится, но смотрит в ответ с плохо скрываемым страхом, а следом и вовсе укрывает нос в подоле Олиной бежевой юбки. Та гладит его по голове и вроде как делает замечание, настаивает, чтоб ответил приветствием, но Валя только отмахивается – она знает, что Ваня ее побаивается. В шраме ли дело, или же Валина аура взаправду пухнет от негатива – неизвестно, но факт остается фактом: с наследником начальника добрых отношений выстроить не удалось. Валя, кстати, не особенно пыталась. – Он у тебя стеснительный, – только и говорит Валя, распрямляясь, на что Оля вроде беспечно, а вроде – да что ж такое, опять эти полутона, – виновато жмет плечами: – Он маленький еще. Валя кивает и хватается за фату. Разговор не клеится, спасать его никто не собирается, а у Вали еще куча дел. Фата вот. Прицепить бы ее еще по-человечески – так думает Валя, зачем-то увернувшись от маминой помощи. Ксюша после недолгого замешательства, за которое Валя ее, без шуток, корит, утаскивает, наконец, Олю на кухню – показать новый тюль («Ты только посмотри, ну шелк!»). Маленький Ваня, оглядываясь, покорно семенит следом. За ним, заинтересовавшаяся, видимо, достоинствами тюля, скрывается мама. Валя остается одна. Даже дышать становится легче – за утро ей не удалось выкроить времени, чтобы привести голову в порядок. Прическа вроде хороша, а в черепушке сущая каша. Эту кашу Валя упорно пыталась разгрести ночь напролет, почти не спала, думала, думала, думала, всю кухню Ксюше прокурила. Осталась бы она в своей арбатской квартире – не беспокоилась бы вообще, у них там всегда дымовая завеса, но в свою квартиру посторонних Валя не зовет никогда. Не позвала бы и Инночку, и даже Олечку – никого, только тех, кого видеть хочет и может. Ксюша называет это паранойей. Но свадьба требует жертв и сосет из Вали жизненные силы. Хотя она ведь рада – действительно рада, просто не осознает еще. Суматоха не позволяет ни нервяку заняться, ни воодушевлению прийти – а ведь Валя выходит замуж впервые. И через несколько часов у нее будет, ну, муж. Витя будет не просто Витей, не Виктор Палычем даже и не Пчелкиным В.П. где-то в документах – он будет зваться «мой муж». И звучит это странно, непривычно. Но, в общем-то, неплохо. Валя карябает камушек на колечке и улыбается, а глаз опять немножко слезится. Когда-то нужно было. А она все ждала и ждала, а он приходил ни с чем, с виноватыми глазами, трогательно изогнутыми бровями и поджатыми губами. И божился – в следующий раз, мол, смогу, найду, приведу, мозги все выпущу и проверну через мясорубку и еще много всего, что в эфир пускать не стоит. Валя верила, успокаивала и тоже говорила, что в следующий раз – обязательно. А потом нервно наматывала на палец телефонный провод, когда получала пустые новости. Ну и перестала спрашивать в конце концов. Она не забыла, конечно, но смирилась, потому что вечно трепать себе и Вите нервы невозможно. Ну и согласилась наконец на предложение руки и сердца темным дождливым летним вечером, ведь у Вали, на самом деле, хорошая, классная жизнь, почти такая, какую хотела – которую надо жить. Ей и кошмары почти не снятся. И на улице она перестала оглядываться, несмотря на извечный личный эскорт на хвосте. И большую малознакомую тусовку она обязательно когда-нибудь соберет на Арбате. Голова только болит – но тут уж ничем не помочь. – Не оторвешь мне уши? – по-настоящему опасливо дает о себе знать Ксюша, которая, оказывается, умудрилась незаметно проскользнуть в комнату, пока Валя предавалась мыслям о высоком. – Да что ж вы все меня демонизируете, – кисло возмущается Валя, получает многозначительный взгляд и пропускает смешок. – Нервничаю я. Похоже. Если переборщила – извини. – Это нормально. Я перед своей свадьбой вообще поседела. Космос говорит: «Ты чего?», а я ему: «Я за тебя замуж выхожу, вот чего». А он: «Ну, это дело поправимое». Представляешь? Поправимое! Чуть не убила, ух! Ксюша смеется, и смех у нее легкий, искренний, заразительный. Валя ей вторит – и словно камень с плеч. – Ну вот, – довольно констатирует Ксюша. – Ожила хоть. Я уж понадумала себе… – Да чего ты там понадумала, – фыркает Валя. – Ну мало ли! – Ну чего-чего? – Ну передумала вдруг! – Пургу-то не неси, мыслительница, – Валя закатывает глаза и радуется тому, насколько легким стало тело. – Ничего я не передумала. Куда же я передумаю. – Да-а… – тянет Ксюша многозначительно и усаживается прямо на трюмо. Трюмо угрожающе покачивается. – Аркаша там уже весь район выхлопом задымил. Время еще есть, но как только скажешь – мы ка-ак стартанем! Быстрее ветра, Валь! Обгоним твоего принца ненаглядного! – Ах он теперь принц, – ухмыляется Валя, потому что Ксюша Витю большую часть их знакомства недолюбливала, и только когда узнала о грядущей свадьбе, прониклась уважением. Но, даже прекрасно зная о корреляции этих двух событий, Валя все равно ехидно спрашивает: – Это когда это ты так решила? – А вот когда постригся по-человечески! Ну, тут не поспоришь. И, задумавшись о метаморфозах благоверного, Валя не сразу замечает, как Ксюша серьезнеет и смотрит тем самым своим взглядом, который означает жгучее желание что-то ляпнуть, когда боязно. Валя подозревает, в чем тут соль. И именно поэтому не собирается бросать соломинку утопающей Ксюше. Но Ксюша подкралась явно с умыслом, а потому, покусав губу и поболтав ногами на на ладан дышащем трюмо, все-таки сподобилась: – Расскажешь ему? – О чем? – включает дуру Валя. – Ты знаешь о чем, – супится Ксюша. – Нечего мне рассказывать. Ксюша откидывает свои пышные локоны назад, как всегда делает, когда чем-то в высшей степени недовольна, но сказать-то вроде нечего. Валя решает закурить последний раз перед выездом – свадьба у нее или где?

***

«Волга» Аркаши мягко вкатывается в Малый Харитоньевский переулок, и Валя так же плавно вываливается из своих мыслей. Дождь невероятный, нещадный, лупит по машине, по лужам на тротуаре, по крыше особняка – бирюзового, с белыми колоннами и лепниной, которая в такую буйную погоду кажется почти черной от влаги. Красивый, дом этот, парадный, праздничный, будто сошел со старой открытки, он Валю вроде ждет, а вроде равнодушно пестреет в ноябрьской серости монументальной дореволюционной постройкой. А Валя смотрит на него сквозь помутневшее от воды стекло и думает – ничего-ничего, будем брать штурмом. В руках у нее букетик, аккуратный, светлый, с белыми розами, его Ксюша спешно впихнула Вале, прежде чем дверь «Волги» захлопнулась и отсекла пути к отступлению. Валя отмеряла каждый шаг и делала мысленные засечки: вот повернулся ключ в замке квартиры Космоса и Ксюши, вот защелкнулся подъезд за спиной, вот завелся мотор, вот один светофор, другой, третий – и ЗАГС. Приехали. Остальные отправились следом на водителях, а большая часть их маленькой компании должна присоединиться уже внутри – папа, Валера с женой, Космос, Витины родители и Белов, будь он неладен. А сейчас они с Аркашей вдвоем, молчат, тишина, магнитола выключена, только дождина отбивает чечетку почти что на макушке. Зачем сидят, чего ждут – непонятно. Мыслей даже нет, голова пустая. Просто Вале кажется – сейчас она выйдет, и закрутится калейдоскоп, завернется ураган, начнется свистопляска, и снова не вздохнуть. Может быть, Валя оттягивает последние минуты прежней жизни, потому что чудится: вот она переступит порог, и будет совсем по-другому.  – Готовы? – говорит Аркаша впервые за день, и голос его отдает хрипотцой от долгого молчания. – Хоть сейчас в космос, – кивает Валя и глубоко вдыхает. А выдыхает только тогда, когда Аркаша распахивает заднюю дверь и протягивает в салон свою большую ладонь. Его неизменная кожанка мокнет под дождем, несмотря на широкий зонт над головой. Под кожанкой – белая рубашка, праздничная, как Валя поняла, потому что белые рубашки Аркаша доселе не надевал. Валя Аркашу пригласила на банкет, а Аркаша принял приглашение нехотя, хоть и недолго раздумывал, и Валя до последнего отчего-то не была уверена, что он все-таки будет. Глядя на эту самую белую рубашку, понимает – зря сомневалась. От этого осознания на лицо лезет улыбка, а в груди трепещет задор. Валя в Аркаше обычно не сомневается – несмотря ни на что, – и начинать не стоило. А вот сомнения Аркаши ясны как день – Витя его не переваривает и ни капли этого не скрывает (можно даже сказать, сознательно выставляет напоказ), а внушительную часть своего свободного времени выдумывает поводы для того, чтобы Аркашу турнуть с работы или хотя бы подальше от Вали. Витя, как оказалось, может быть очень мерзким работодателем, которого приходится терпеть, помолясь. Валя просекла расклад сил очень быстро, хотя Аркаша ей и слова не сказал, а потому деньги тот теперь получает непосредственно от Вали. К Витиному сожалению, теперь ему досадить Аркаше особенно нечем, а махать пушкой он почти завязал. Поэтому Витя на это дело молча злится. Валя – не уступает. Аркаша безвозвратно мокнет под дождем, зато ни капли не попадает на Валю – он выше, но зонт держит так, что его светлые волосы цепляются за спицы. Держит и Валю – за руку, некрепко, но надежно; ждет, пока она соберет юбку и примет устойчивое положение на асфальте. Туфля влажнеет мгновенно – грязный ручеек заливает мыс и пачкает белый цвет чем-то коричнево-серым, чисто московским. – Вы очень красивая сегодня, – говорит Аркаша, и Валя поднимает на него глаза, оторвавшись от вороха одежды, которая никак не укладывается в пальцы вместе с букетиком роз. Вторая рука занята, все еще покоится в Аркашиной теплой ладони. На свежем холодном воздухе это странно. – Я всегда красивая, – ухмыляется Валя. Сторонится, ждет, когда Аркаша закроет дверь и двинется к крыльцу, но тот почему-то никуда не двигается. – Это так. Я рад с вами работать. Ветер мажет по губам и забирается за воротник, волоски лезут в глаза и щекочут нос, ресницы дрожат – тоже на ветру. Валя зачем-то Аркашу запоминает. – Пойдемте, Валентина Львовна, – говорит Аркаша и бережно прикрывает дверь «Волги». – Промокнете, жалко. Он доводит ее прямо до тяжелой двери с резной ручкой, и та будто бы открывается перед Валей сама собой. Аркаша исчезает, потому что церемония только для самых близких, а Валя ныряет в тепло и сухость и замирает перед парадной лестницей – та уходит вверх плавным изгибом вместе с отполированными тысячами рук перилами. И только Валя думает, что здесь очень легко затеряться, как приветливая женщина в строгом костюме материализуется поблизости, подсказывает куда идти, и анфилада приводит к, как было любезно сообщено, комнате невесты. Стены – персиковые, освещение – мягкое, пуфы – уютные, зеркало – в позолоченной раме. В общем, все так, чтобы не нервировать нервных невест. Незатыкающаяся Ксюша конфискует букет, причитает, что розочки измялись, но Валя ее не слушает, потому что находит взглядом папу. А папа неотрывно смотрит на Валю – маленькими из-за толстых диоптрий очков глазами, такими добрыми, по-детски удивленными и даже, может быть, растерянными. Он снова в костюме, который надевает на линейку в честь начала учебного года. Щупленький, сухонький, старенький уже, но самый любимый, самый умный папа никак не может понять, куда деть руки – засунуть в карманы брюк или же сложить перед собой. Валя к нему тянется будто бы неосознанно. Они обнимаются, шепчут друг другу бессмысленные глупости, Валя млеет от родной руки на собственных лопатках и едва удерживается от скупой женской слезы. Папа – тоже удерживается, но его усы трогательно подрагивают. Долго он так не выдерживает – никогда не умел справляться с сантиментами, в этом они похожи, – и сиротливо отбредает к маме. Ее он тоже обнимает, а мама – счастливо улыбается. Валя передергивает плечами: – Ну чего вы, а? Еще есть время для стратегического отступления. – Валя! – осуждающе восклицает мама, а Валя недобро посмеивается. – Шутки у тебя… – А кто шутит? Вот смотри, – и вопрос залу, то есть Ксюше: – Приехал? Ксюша вылупляется испуганно, точно ее поймали с поличным, и осторожно отвечает: – Пока нет. – Ну! – продолжает ухмыляться Валя. – А я о чем! А сердце отчего-то вздрагивает. За неимением альтернатив, Валя принимается ждать. Ожидание она выражает в статичной позе на пуфе и в неотрывном наблюдении за тем, как Ксюша меряет шагами комнату и кроет благим матом «чертов кирпич» (это она о телефоне) и «лопоухого гада» (это она о муже). Мама теребит платочек в руках, разок заглядывает Тома и дарит всем свою спокойную добрую улыбку. Оли нет (как Валя думает, слава богу), потому что «Ванечку надо долго собирать», отсюда следует, что по ЗАГСу шатается одинокий Белов, людей пугает, и Вале кажется очень странным, что они с женой отправились на праздник порознь. Впрочем, Валя и Витя тоже порознь, потому что Валя наотрез отказалось от всяких традиционных выкупов и прочих беснований – тем более что погода не особенно благоволит. Погода натурально гадит, если откровенно. Валя смотрит в окно и думает, что пробки в столице, наверное, только копятся. В этом все дело. – У них мальчишник был, – тихо напоминает Валя Ксюше, когда та злобным ветром проносится мимо ее дислокации в который раз. – Может, Валера знает? Саша? – Да ничегошеньки они не знают! – Ксюша трясет в ответ рукой и ее многочисленные дорогие браслеты бряцают на запястье. – Космос с ним, черт такой. Не берет трубку, паршивец! – Угу, – вдумчиво заключает Валя. – А кольца где? – У Космоса! – шипит Ксюша. – Угу, – повторяет Валя и смотрит на свои руки. Ей, наверное, приятно, что Ксюша мечется как загнанный зверь в клетке – ну, насколько само обстоятельство может быть приятным, конечно, – пока мама с папой сидят рядышком на диванчике у окна, держатся за руки, как молодые. Как положено – группа поддержи нервной невесты на тот случай, если персиковые стены не справятся с техническим заданием. Вот и все, кто у Вали есть – это немало. Но отсюда проистекает, что больше-то у Вали нет никого. А у Вити – вон сколько. Родители – да, но ведь еще Космос, который с ним с детства и даже теперь потерялся не отдельно от Вити, а в тандеме с ним. Еще Валера Филатов – молчаливый, но всем – от озабоченной физиономии до бессменной кобуры на теле, – внушающий надежность. Еще Саша Белов, стремный, суровый, себе на уме, но ведь тоже, как они все друг друга обзывают, брат. Даже жены упомянутых «братьев» – близкие. Странно, кстати, что их Витя не кликает сестрами, смешно было бы. Валя даже ухмыляется. Да что там эти… братья – Витя еще порывался позвать на церемонию Кабана. Кабана! Валя тогда посмотрела на него долгим взглядом и спросила раз пятый за их знакомство: «Это имя или фамилия?» Витя обиделся, но тему закрыл. Кабана, кстати, Валя видела однажды мельком и вообще не уверена, что то реально был, ну, м-м… Кабан. Как же так вышло, думает Валя, что у нее никого нет? Это потому, что у нее взаправду нет никого, или потому, что она к такому относится по-другому? Она смотрит на часы – двадцать минут задержки. – Случилось что? – пространно говорит мама – она больше не улыбается, задумчиво глядит в окно, и Вале кажется, что мама на самом деле понимает гораздо больше, чем говорит. – Да что могло случиться, – с деланой веселостью кривится Валя. – Просто нельзя было оставлять Виктор Палыча наедине с Космос Юричем. Лёлек и Болек, господи. – Уши оборву. Обоим! – обещает Ксюша и хлопает дверью, уносясь в недра ЗАГСа. Могло ли что-нибудь случиться? Тогда бы Вале уже сказали. Тогда бы серолицый Белов уже нарисовался в комнате невесты, отвел бы в уголок, оповестил бы и своим настойчивым взглядом потребовал бы не устраивать истерику. Такое бывало однажды, когда уважаемый Виктор Палыч загремел за решетку – кстати, история, связанная с загадочным Кабаном. А был ли мальчик, как говорится. Впрочем, ничем серьезным не закончилось – выкупили Виктор Палыча из лап бравой милиции, а потом отпаивали рассолом, чтобы проморгался. Но Валя тогда понервничала – попробуйте не нервничать, сидя на кухне в три часа ночи, глядя на часы и размышляя, словил ли он пулю или же опять уехал куда-то без предупреждения, чтобы потом позвонить из, внезапно, Самары и рассказать, что «напал на след», но снова ничего… Белов в ту ночь приехал лично, даже не доверил новость (которая, как оказалось, яйца выеденного не стоила) Аркаше. Сейчас Валя думает – Саша озаботился ее нестабильной кукухой, словно Валя не знает, что за пьяный дебош нет-нет, да и загремишь в ментуру. Но Белов долгое время – месяцы, наверное, – на Валю косился с настороженным подозрением, будто готовясь в случае чего ловить обморок и тащить нашатырь, и Валю, которая не собиралась ничего подобного вытворять, это так раздражало, так бесило, ну прямо до обидных слез после окончания рабочего дня. Вот с той самой ночи Белов на Валю так смотреть перестал – Валя изъявила желание лично поглядеть на суженого в обезьяннике. Опыт веселый, Валя время от времени Вите эту оказию припоминает. Витя говорит, что ничего не помнит. – Дождь проклятый, – монотонно твердит мама. – Пробки, Валь. – С Арбата до Чистых со всеми пробками минут сорок, – отвечает Валя машинально. – Да больше, – отмахивается мама. – Столица, чтоб ее черти драли. Задержка – двадцать семь минут. Теоретически, можно перенести. Хотя это хлопотно. Надо обзванивать гостей, договариваться с рестораном, с ЗАГСом. Ресторан, скорее всего, потребует неустойку. Хотя в случае форс-мажора – не потребует. А что есть форс-мажор? Если, например, помер кто-то из новобрачных. Валя все-таки надеется, что никто не помер. ЗАГС, наверное, тоже просто так дату не перенесет. Очереди, записи, предновогодний ажиотаж, даже если учесть, что все нормальные люди женятся в теплый сезон. Но малоадекватных, таких, как Валя с Витей, тоже много – в процентном соотношении капля в море, однако в абсолютных категориях – стоит только задуматься, сколько же в Москве рвущихся сию минуту пожениться… Может, только в декабре получится, а то и в январе. А январе свадьбы никто не играет, все с бодуна после Нового года. Но если очень просить, если подключить связи, может и получится. Турок, например, мог бы помочь – у него какие-то знакомые в мэрии, он говорил. Или Банкиров, у него везде знакомые. Если так прикинуть: один только ресторан – пять тысяч долларов, плюс банкет, плюс алкоголь, плюс торт, который, кстати, уже испекли и, наверное, даже кремом промазали. Вот за торт обидно, торт не вернешь. Торт, наверное, съедят сотрудники кондитерской или пустоголовые официантики, которые любят проливать на Валю вино. Или Ксюха заберет – она сладкое любит. Цветы – их уже нарезали, собрали в букеты, везут сейчас куда-то. Деньги за них тоже в топку. Оплата музыкантам – задаток, и тот невозвратный. Фотограф... Валя морщится. Фотографу придется заплатить хотя бы половину, он же время забронировал, мог бы другую свадьбу снять. Так и в трубу вылететь можно одним только переносом. Тридцать пять минут. – Сволочуга! – остервенело трясет прической Ксюша, которая снова вернулась в штаб, то есть в комнату невесты, и швырнула телефон на маленький диванчик. А если отменить? Ну, свадьбу. Издержки-то те же, какая разница? Объявить еще так: всем спасибо за участие, в следующий раз. Тактика? Тактика. А что со стратегией? И вообще – вот на кой Вале свадьба? – Я предупредила о задержке, они ждут, – это Тома тихо подобралась к неистовствующей Ксюше и теперь, понизив голос, наговаривает ей что-то еще. Валя не слышит. Тридцать восемь минут. Это они специально так – чтобы Валя не слышала. Берегут они Валю. А Вале хочется сказать, что не надо ее беречь, она не хрустальная. Она здраво мыслит и взвешивает, что называется, профит энд лосс. Что Вале дает роспись? Фамилию. Валентина Пчелкина – звучит, кстати, галимо по сравнению с Валентиной Кац. По-старушечьи как-то – на Валин наметанный взгляд, конечно. Ну, она же часто с документами работает – вот так посмотришь на фамилию, и сразу предрассудок формируется. Например, Николаю Табуреткину Валя деньги бы не доверила. – Валь, хочешь воды? Перекусить, может? Сорок минут. А Валя ведь даже готовить не умеет. Витя тоже не умеет – только яичницу с луком и помидорами, но зато какую! А вообще, готовит у них приходящая Елена Георгиевна, какая-то тетка двоюродной сестры подруги Томы, хорошая женщина, веселая, чем-то маму напоминает. Наготовит всякого вкусного, в квартире приберется, цветочки польет – и тихонько уйдет, они с Валей почти не пересекаются. Зато, когда пересекаются – чаевничают иногда. – Давай я Аркашу отправлю, проверит? Сорок две минуты. Из Вали бы вышла так себе мать. Она совсем не похожа на Олю. Да и отец из Вити получился бы никудышный. Он бы обязательно забыл отпрыска в школе. – Ты чего? – перед глазами возникает Ксюхино раскрасневшееся лицо, и Валя глупо хлопает глазами в ответ. Надо было сразу соглашаться. С первого раза и без кольца. – Чего? – Да ты белая как полотно. – Это у меня железо упало. – Он сейчас придет, – говорит Ксюша ужасно, слабоумно убежденно, с такой уверенностью, что Вале хочется Ксюше поверить хотя бы для того, чтобы не обижать. – Вот прям сейчас придет, я знаю. Ты же не думаешь, что не придет? – Я? Не думаю, – послушно отзывается Валя. Что-то ей подсказывает, что неповиновение сейчас опасно для жизни. – А мне кажется, что думаешь. – А мне кажется, что тебе кажется. – А мне кажется… Тьфу, Валь! – Ксюша легонько огревает Валю свадебным букетиком по коленкам. Кирдык розам, думает Валя. – Ну куда же он денется, сама посуди! С ним же Космос. – Аргумент. – Я серьезно. Космос, может, раздолбай редкий, но уж такое… Это для него святое. Я-то знаю. А помнишь, как я замуж выходила? Я, если честно, специально пыталась в тебя цветами зарядить. Я как будто, знаешь, ну чувствовала! А ты, а? Коза такая, отпрыгнула два метра. Это плохая примета! – Что именно? – Валя спрашивает, а сама смотрит на часы. – От букета невесты шарахаться! – Это ты только что придумала. – Неправда, я вообще-то… Дверь в штаб, то есть комнату невесты, распахивается с грохотом – створка отлетает, ударяется о стену ручкой, а Валя замечает, что нет ни доводчика, ни пимпочки на полу, чтобы сберечь несчастную персиковую отделку. Впрочем, если присмотреться, на той стене уже есть вмятинка и побитости. Мало ли тут баталий случалось – Валя точно не первая и далеко не последняя. Персиковые стены явно сдерживают буйных невест через раз. В дверном проеме народу является Космос, взъерошенный, со слипшимися то ли от пота, то ли от влаги волосами, в пиджаке, который точно промок насквозь, но с такой сияющей рожей, словно сам женится.  Впрочем, своими горящими глазищами он смотрит именно на Ксюшу, так что все может быть. – Спокойно, граждане неравнодушные! – орет Космос, пока Ксюша неотвратимо движется в его сторону со сложным выражением лица. – Все под контролем! Пробки в метро. Труханули? Валюха – руки в ноги, фату на мордочку, давай-давай, только тебя ждем! Родная, – а это уже с предупреждающими нотами обращено к Ксюше напрямую, – увидимся в зале, ага? Всё-всё, на позиции! Комната приходит в движение, на Валю и правда натягивают фату, вновь пихают ей в руки свадебный, повидавший уже виды букетик. Ей щиплют щеки и смахивают осыпавшуюся тушь, чтобы не дай бог не попало в глаз и не заслезилось в самый неподходящий момент. Валя чувствует себя счастливой впервые за день.

***

Витя клялся и божился, что это его последнее опоздание в жизни. Что он больше никогда не будет пить, особенно коньяк, особенно водку, и ни в коем случае вперемешку. Пытался изо всех сил убедить Валю, что он дурак, ну форменный идиот, ну кусок придурка, что нет ему прощения и вообще – надо будет, он все отменит и четвертый раз предложение сделает. Торт выберет сам. Вот что говорил Витя шепотом под носом у регистраторши, сознавшись, что они с Космосом проспали будильник. Валя его слушала – и не улыбалась, потому что не могла насмотреться. И потом тоже не улыбалась – Валя была под, если так можно выразиться, впечатлением, так что Витя напряженно напомнил: «Валь, да-да-нет-да». А затем на Валино «да» Витя уточнил «Реально?», и от этого смеялся даже Белов. Надо ли говорить, как хохотала мама. Грохотали аплодисменты, невразумительно галдели мужчины, Ксюша вприпрыжку налетела на Валю, а потом извинялась. Мама была в слезах, Павел Викторович чуть душу из Вали не вытряс: «Ну поздравляю! Ну молодцы! Ну умники какие!». Даже маленький Ваня, до того притихший и ни разу не пискнувший на протяжении всего действа, зарядился всеобщим ажиотажем и вертелся как волчок на руках у вполне себе радостной Оли. Потом Валю несли на руках и кружили вокруг собственной оси под навесом Грибоедовского ЗАГСа. Витя говорил: «Да что нам дождь, Валь! Ну хочешь, я тучи разгоню?». И вот тогда улыбка, ошалелая и бесконтрольная, выпрыгнула на лицо. Витя Валю крепко целовал, а потом пил шампанское прямо из горла под одобрение ближних. И снова целовал – от этого казалось, будто на языке пляшут хмельные пузырьки. Витя Валю засунул во внезапно нарисовавшийся на горизонте лимузин (Валя стукнулась головой и недовольно шипела, а Витя примирительно хихикал). Никакого Аркаши за рулем не было – был другой кто-то, знакомый, конечно, но не запоминающийся. Тоже молчаливый, но функция, а не человек – и у Вали прям-таки от сердца отлегло, она могла свободно и беззастенчиво целоваться, выгибать шею под Витиными губами и хохотать, когда тот окончательно терял рамки приличий. Под шутки-прибаутки и жаркий шепот с повторяющимся сотню раз «люблю», которое от частоты звучания теряло семантику, они докатились до проклятого ресторана очень быстро, без пробок. По лужам проскакали к крыльцу, намокли, Валина прическа растрепалась, а косметика размазалась. Витя на это сказал, что Валя похожа на панду – и большими пальцами утер грязюку под веками. Теперь в ресторан они входят под оглушительное «Горько!» и грохот посуды. Валя щурится от яркого света, от мельтешения лиц, от того, что реальность после сегодняшних американских горок наконец-то начинает выравниваться и обретать берега. Зал сияет огнями. Люстры, хрусталь, белые скатерти, салфетки, сложенные лебедями – Ксюха небось распорядилась, это ее почерк. Валя смотрит на все это великолепие и чувствует себя немного ряженой – слишком уж много «слишком». Слишком ярко, слишком парадно, слишком громко. Но Витя сжимает ее руку, ведет к столу, отодвигает стул, придвигает стул и даже чопорно укладывает салфетку на коленки: «Сильвупле, мадам», – и постепенно ощущение чужеродности тает, растворяется в шуме голосов и звоне бокалов. Космос уже стоит с шампанским, и по его просветленному лику ясно – сейчас будет тост. Много тостов. Он в своей стихии – галстук съехал набок, рубашка выбилась из брюк, глаза горят, и Ксюха рядом смотрит на него с таким выражением, будто он как минимум Нобелевский лауреат, а не просто пьяный (Как, уже?) свидетель. – Дорогие друзья! – гаркает он так, что зал мгновенно стихает и внемлет с придыханием. – Я тут подумал: а почему мы вообще сегодня собрались? «Ну скажи уже!» – орет кто-то Вале незнакомый, а Витя в это время крепче сжимает ее ладонь. Колечки – их два теперь, – больно врезаются в кожу. – А собрались мы потому, – ораторствует Космос. – Что два человека… Вон они сидят, не отлипают. Два человека, совершенно разных и, прямо скажем, вообще без точек, что называется, соприкосновения – соприкоснулись. Да так крепко соприкоснулись, скажу я вам по секрету, что Виктор Палыч на человека стал похож. Валь, ну полностью твоя заслуга, где б он был, если бы не ты. Да я даже больше скажу, – это Космос входит в раж, и Валя подпирает щеку ладошкой, – где б я был! Где б мы все были, а, Валь? Лев Семенович, Марь Ладимна, не девочку воспитали, но танк! Правда-правда! Ксюша дергает Космоса за полу пиджака, и взгляд его проясняется. – Короче, не буду растягивать. Пчела, я тебе уже все сказал, что хотел сказать. Мы ж почему опоздали, граждане неравнодушные? Сплетничали полночи. Так вот, Пчел, если меня спросят, что мой брат сделал великого в жизни, я скажу – женился на Валентине Львовне. Респект и уважение, друг. Валь, – Космос салютует бокалом и таращит на Валю многозначительный взгляд, – крепись. За то, чтобы у наших молодых все получилось, а? Ура! Ксюша снова дергает Космоса за пиджак. Тот хмурится и вопрошает: «А че?». А потом, опомнившись, взбрыкивает вновь: – А, да! Горько! Грохот бокалов, «Горько! Горько!» – вторит зал, и Витя наклоняется к Вале, опять целует – долго, крепко, не обращая внимания на улюлюканье, так что не остается кислорода, ноют губы, а руки цепляются за его воротник, плечи, волосы, только бы не свалиться на пол. От Вити пахнет коньяком (да, уже), дождем и счастьем. Валя закрывает глаза – и чувствует, как внутри разливается что-то теплое, мягкое, наивно беспечное. Потом начинается очередная карусель. Гости подходят, поздравляют, дарят цветы, конверты, какие-то коробки и пакеты. Валя улыбается, кивает, говорит «спасибо», но имена и лица сливаются в одно пестрое пятно. Голова начинает гудеть – привычно, но навязчиво. Бессонная ночь дает о себе знать, подбитый глаз устал от яркого света, от мельтешения, от того, что приходится постоянно щуриться. Голова у Вали болит очень часто – можно даже сказать, болит она чаще, чем не болит. Врачи разводят руками и говорят, что это последствия старой травмы. Рекомендуют не терпеть, пить обезболивающие, но как-то травить себя ими постоянно совсем не хочется. Так что Валя жжет ароматические свечи и иногда дремлет днем. Сейчас – ни подремать, ни свечу запалить. Витя носится по залу как угорелый, пожимает руки, принимает поздравления, сверкает новехонькими наручными часами и трясет декантером, который Витя называет стеклянной уткой, потому что декантер и правда в форме утки, с большим клювом и детально выточенными перышками. Этой самой уткой Витя грохочет по их с Валей столу, когда уматывается скакать аки горный… лев. Грузно падает на стул, и только поворачивается к Вале с глазами, полными невысказанных чувств (которые непременно должны быть высказаны, а может и продемонстрированы сию минуту, Валя Витю наизусть знает), как рядышком подсаживается персонаж в ярком пиджаке от «Версаче» и рассказывает Вите анекдот. Витя гогочет так, что люстры трясутся. – Бабушка, а бабушка, – начинает Витя анекдотом на анекдот и пухнет от сдерживаемого смеха. – А почему у тебя такой большой хвост? А это не хвост… Да, думает Валя, другого такого она точно не найдет. Самородок среди камней, бриллиант среди стекляшек, золото среди позолоты и так далее и тому подобное. Как минимум, только Витя знает пугающее множество похабных анекдотов (и охотно делится мудростью с Валей). Как максимум – только у Вити за спиной (или еще где) есть неугомонный пропеллер. Другой бы устал, уже напился бы или отсиживался за столом, а Витя – летает, как на крыльях (или на пропеллере, как угодно), делится со всеми своей энергией и счастьем. И Валя тоже заряжается. В конце концов, не так много времени осталось до конца. – Валька-а! – звенит знакомый голос, и Валя оборачивается на звук. И тут же оказывается утянутой цепкими ручками с острыми коготками – это Анечка Банкирова оторвалась от супруга и едва ли не прыгает на своих высоченных каблуках-сваях, полная восторга. У Анечки ярко-красное платье, идеальная укладка, не идущая в сравнение с растрепавшимся Валиным гнездом, и такое количество золота на шее, что можно открыть небольшой ювелирный. – Ты просто Голливуд! – повизгивает Анечка. Валя знает, что это искренне, потому что на неискренность Анечка не способна. – Положение обязывает, – ухмыляется Валя и выпутывается из прохладных Анечкиных рук. – И шрамика почти не видно, реально! Серьезно, смотрю на тебя и думаю: вот она, настоящая невеста. Не то что я в свое время – замотанная, задерганная, вся в слезах... – Ты плакала на своей свадьбе? – удивляется Валя, игнорируя остальное, а сама, бочком-бочком, оттесняет Анечку туда, где потише. Краем глаза Валя замечает, что Витя за ней следит. Но с трудом, там обмен анекдотами вышел на региональный уровень. – Еще как! – Анечка машет рукой, и бриллианты на пальчиках бесстыже сверкают. – Артем тогда сказал, что я похожа на мокрую курицу. Но это он злой был, у него тогда сделка сорвалась, сама понимаешь. А вообще – я тебя поздравляю, дорогая. Ты замечательная, и Витя твой… ну, слушай, был бы свободен, я бы может… В общем! Пусть у вас все будет! Кстати, выборы прошли, все устаканилось, теперь новые проекты запускаем. Вот как ты думаешь… Анечка Банкирова – она же любимая и единственная дочка великого и ужасного замглавы Госналогслужбы Носова, она же Анечка-репортерша, – репортершей быть перестала примерно год назад – теперь она большая и важная мадам на одном из возмутительно центральных каналов телевидения. В узких кругах поговаривают, что без Валиной помощи тут не обошлось. Валя не подтвеждает, и не опровергает. В конце концов, кто-то с кем-то поговорил, кто-то кому-то занес – стоит ли внимания? Важен не процесс, а результат: договоренности с Носовым соблюдены, быть у него в милости – приятно морально и с практической точки зрения, а Анечка умела быть благодарной и не забывает напоминать об этом при каждой встрече. А встреч случается все больше и больше, потому что в офис к Артему Банкирову Валя ходить не любит, а в неформальной обстановке – где Артем, там и Анечка. Не разлей вода, короче говоря. Вот и сейчас Артем подплывает ближе, удовлетворенно оглядываясь по сторонам, прижимает Анечку к своему боку и стукается с Валей стаканчиками. У него в стаканчике – коньяк. У Вали – компотик. – Новости слышала? – ни привета, ни поздравлений, Артем любит по делу или об астрофизике. Об астрофизике не любит Валя. Явно не на собственной свадьбе. – МВФ очередной транш одобрил. Ставки еще ниже поползут. Я думаю, к осени протестируют двадцатку. – Да раньше, – пожимает плечами Валя. – Рынок перегрет, ГКО уже не те. Сто десять процентов летом, сейчас на семьдесят пять пунктов ниже… Темп если и замедлится, то не сильно. К лету будет двадцать. – И что думаешь? – А я думаю, что индивидуальные рекомендации даю только своему глубокоуважаемому руководителю. Особенно, – выделяет Валя и улыбается со всем добродушием, – если дело касается ГКО. – А кто говорит о ГКО? – Банкиров обводит зал своими непонятными глазами с поволокой и качает головой: – Кто делает ГКО, знаешь? Валя щурится, чтобы повнимательнее рассмотреть Банкирово лицо. – Ну Сбербанк, – это, похоже, Банкирова не удовлетворяет, и Валя нехотя добавляет: – И еще парочка уполномоченных, – потому что за этим рынком Валя не следит. Ей незачем. – Я делаю ГКО. – Я за тебя очень рада. – Спасибо-спасибо. Ань, погуляй-ка. Валя выгибает бровь. Артем улыбается той своей улыбкой, от которой нормальные люди принимаются нервно оглядываться. – Вот будут ставки пятнадцать процентов. После сотни-то. Куда бабки потекут? – Куда? – подыгрывает Валя, дабы возрадовалось эго ближнего. – В корпоратов. В нормальный бизнес, Валь, пойдут деньги. Я сейчас смотрю на несколько структур – серьезные активы, отчетность… понятная, амбиции, в конце концов. Думаю, года через два-три это будет главный рынок. – Да какой рынок-то? – вот теперь Валя откровенно улыбается. – Облигаций. Не ГКО, а ваших, корпоративных. Мы друг друга понимаем? Они друг друга, к счастью или сожалению, понимают. Валя тоже об этом думала, но так, с опаской. Тягаться с Минфином, у которого заоблачные процентные ставки, который нет-нет да и напечатает деньги, который выпускает эти самые ГКО пачками и неизменно находит спрос у народа – самоубийство. Но ставки-то действительно падают. А бизнес-то растет. А сами по себе ГКО Вале вообще видятся большой финансовой пирамидой, которой хотя конца и края пока не видно, но спрос имеет свойство истощаться. Рассчитываться по своим долгам за счет новых долгов – идея сомнительная. Вот и что будут делать власть имущие, когда башенка посыпется? И это, слава богу, большим начальникам не пришло в голову засунуть часть прибыли в гособлигации, пронесло. Иначе не вылезти им оттуда до конца века. Кстати, до конца века осталось всего ничего. – Думаешь, потянем? – задумчиво спрашивает Валя, а в Банкировом хищном, всегда голодном до прибыли лице, припорошенном, впрочем, насмешливым взглядом и хитрой полуулыбкой, читается безальтернативная уверенность. Прожженный, мать его, делец. – А кто, если не вы? – Артем разводит руками. – Я бы, например, с удовольствием посмотрел на ваши циферки. И, возможно, даже поучаствовал бы, – он вытягивает шею, сканирует глазами зал, и Валя следит за его взглядом: тот приводит к смурному Белову, который сидит за столом, бухает водку и изредка морщится на комментарии Валеры по правое плечо. – Предложи своему… глубокоуважаемому руководителю. Скажи, что если выгорит, то рост будет кратный. На этой бодрой ноте («На связи, Валь. Да, кстати, поздравляю») они расходятся в разные стороны. Банкиров ловко лавирует прочь от тех, кто его узнает, но быстро зацепляется языком с Турком. Валя замечает Турка уже тогда, когда усаживается за стол рядом с Витей. Витя смотрит на Валю, Турок – тоже смотрит на Валю. И если Витя смотрит безобидно-вопрошающе, то в Турке Валя без труда читает озабоченность. Он будто спешно проталкивается сквозь толпу прямо к Вале, пытаясь сбросить Банкирова с хвоста, но его фигуру неумолимо скрывают чужие тела. Больше рассмотреть Турка Вале не удается, хотя она очень старается. Нехорошее предчувствие собирается в груди – чтобы Турок на своем лице кирпичом выдал обеспокоенность, надо, чтобы произошло что-то серьезное. И Валя вначале хочет подняться и отправиться на поиски сама, но Витя настойчиво кладет ладонь ей на колено и заставляет обратить на себя внимание: – Че такое? А что такое? Валя вновь всматривается в толпу, но Турок как сквозь землю провалился. – Ничего. Банкирова не заткнуть. – Миллиарды пересчитывали? – ухмыляется Витя. И опять Валю целует – раз, еще раз и еще, даже юбка платья мнется и задирается, обнажая щиколотку и пуская сквозняк по коже. А когда Валя осторожно отодвигается, поправляя волосы и непроизвольно проводя пальцами по виску, Витя ловит жест моментально: – Болит? – Ну так, – вздыхает Валя. – Я-то не выспалась в отличие от некоторых. – Ой-й, – тянет Витя и кукурузит просто ужасающую рожу. – Какая ж ты злопамятная, Валентина Львовна, – и Валя на это поджимает губы, пытается выдавить улыбку, но выходит нечто стремное, так что Витя осторожно разглаживает Валину фату, смахивает волоски с ее лица, смотрит своими чуть замутненными, но по-прежнему яркими и очень открытыми глазами, и просит: – Потерпи еще чуть-чуть. Поедем скоро, лады? – Лады, – Валя не выдерживает и глупо хихикает. Тем же заражается Витя. А затем серьезнеет, придвигается ближе, почти вжимаясь носом в нос, и шепчет коньячным дыханием в который раз за этот день: – Я тебя люблю. Валя очерчивает пальцами его руки, пересчитывает костяшки и натыкается на обручальное кольцо – оно горячее. Горячее и идеально подходящее по размеру, как и Валино собственное колечко. Большой, широкоплечий, теплый Витя умудряется глядеть исподлобья тяжело и выжидающе и одновременно по-детски нетерпеливо и лучисто. Мощная смесь, такая мощная, что напор ее Вале приходится сбить: положить ладонь Вите на щеку, отчего его ресницы мгновенно смыкаются. Валя тоже закрывает глаза. – Я всегда буду с тобой, – говорит она. И Витя снова смотрит в упор, ничего детского не осталось в помине. Долго смотрит, протяжно и без улыбки. Валя физически чувствует ход секунд. – Договор, – кивает он наконец.