Черный лебедь

Человек и кошка дни с трудом считают,

Вместо неба синего – серый потолок...

Человек и кошка по ночам летают,

Только сон не вещий – крыльев не дает.

Ноль, «Человек и кошка»

***

Они продержались три дня. – Витя. Витя переворачивается на другой бок, зарывается носом в подушку и пытается натянуть одеяло на плечи, но одеяло отчего-то не поддается – сопротивляется, почти трещит по швам и в итоге вероломно слетает прочь. На это Витя жалобно мычит. И обхватывает ладонью с космической скоростью остывающее плечо. – Ви-тя. Витю хватают за указательный палец. Потом царапают ногтями по спине, толкают, покачивая в разные стороны, и даже дергают за волосы – противно так дергают. Но Вите снится дождливый Гран-При в Монако, где пилоты один за другим сходят с трассы, где Шумахер расфигачивает машину на первых кругах, где из-за мокрой дороги до финала добираются всего три пилота из двадцати одного стартовавших. А Витя поставил все бабки на чувака с именем как у салата, он вытягивает шею и пытается разглядеть, добрался ли тот до финиша, но льет дождь, суетится толпа, чужие головы заслоняют обзор, его обидно пихают под ребра, мир шатается, дергается и… – Витя! И темнеет. Витя чувствует себя самым несчастным человеком на свете. Вите кажется, что глаза горазды вытечь из орбит, хотя солнце бьет в закрытые веки, а не прямо в зрачки. Витя медленно, со скрипом, но думает, что он заболел. Да, наверное, у него температура, потому что голова чугунная, мозг катается по черепной коробке и бьется о стенки с глухим стуком, хотя, может, это на самом деле в висках тарабанит пульс. Витя несчастен. Витя ничего не просит от жизни – только выспаться. Витя хочет выспаться хоть раз за эти годы, потому что есть ощущение, что эти годы Витя вообще не спал. – Да что ж такое, Витя! Витя страдает. Витю возведут в лик святых, великомученик Виктор – тот, кто никогда не смыкал глаз. На этой ноте Витя глаза размыкает и бездумно пялится на паркетный пол – по нему тянется выжигающая зрение солнечная полоса, такая, сука, задорная, что хочется заколотить окна. Еще хочется Валю придушить. – Че такое? – хрипит он. – Там труп. Вот теперь он с ловкостью гепарда перекатывается на спину и, щурясь, фокусирует зрение на бледном большеглазом лице. Румяные округлые щеки у Вали исчезли уже давно, черты заострились, глаза стали крупнее и глубже, всегда в какой-то тени, а оттого темнее и тяжелее теперь взгляд. И вот в этом самом взгляде Витя не видит ни паники, ни испуга, ни капелюшечки беспокойства. Валя на Витю глядит скорее требовательно и сурово. Может быть, нагло. Витя чувствует себя преданным. – Че? – недоумевает Витя. – У нас на террасе труп, – повторяет Валя ровным голосом. Она сидит на коленках, остроугольных и бледных, уперла руки в бока, на голове – лохматая вермишель, и всем своим видом Валя Вите напоминает зловредного воробья. Только Валя не воробей. Валя – гарпия. Так Витя решает сегодня утром. – Какой… – приходится прочистить горло и приподняться на локтях, чтобы не смотреться или хотя бы не чувствовать себя жалко. – Какой нахуй труп, Валь? – Ну так иди и посмотри. И это не предложение, это, разумеется, требование, Валя сопровождает его нетерпеливым и, может быть, злобным сопением. Витя страдает невозможно, так никто доселе не страдал, он уверен. Он страдает, когда, пошатываясь, поднимается на ноги с кровати; когда невразумительно шарит по стулу и комоду, но находит треники на полу; когда мнет глаза и с усилием ерошит волосы на затылке, чтобы поскорее прийти в себя. Когда вываливается на кухню – тоже страдает, там пахнет свежесваренным кофе (уж кофе-то Валя готовит отлично), который Вите явно не светит, пока тот не повстречается лицом к лицу с, собственно, трупом. После свадьбы каждой новоиспеченной семейке полагается медовый месяц. На деле, естественно, речи о месяце обычно не идет – только о парочке недель где-нибудь на югах. В случае Вити и Вали в качестве медового месяца была запланирована одна единственная неделя в пределах границ необъятной Родины. А именно – близ славного города Калязин. С одной стороны, уезжать надолго нельзя. Если бы Витя вот так надолго куда-нибудь уезжал по собственной прихоти, бизнес не то что не расцвел бы – он бы сдох в утробе, то есть в девяносто первом году. С другой стороны, если и уедешь, то недалеко – а если форс-мажор? А если надо будет быть, а Витя, ну например, в Австралии? Или еще в какой Ебатории? Нет, надо, чтобы почти в шаговой доступности – но все-таки на благоразумном расстоянии от Сани и «Курс-Инвеста», чтобы хоть немного выдохнуть. С третьей стороны, у Вали пунктик на безопасности – читай: чтобы по возможности периметр был утыкан вооруженными гавриками. Обеспечение такой возможности, естественно, все последние два года как влитая ложится Вите на плечи. А везти гавриков с собой на юга – ну, как минимум, затратно. И даже если бы сами гаврики были не против (еще бы было наоборот), был против Витя. Это уж совсем маразм. В общем, Витя, давя в груди мученические стоны, тащится к двери на террасу, которая является частью большого, просторного, всегда замечательно освещенного, пахнущего деревом и лесным воздухом домины, арендованного Витей на медовую неделю. – Ну? – бурчит он, попутно открывая дверь. Валя пристраивается где-то сбоку, греет Витин бок своим маленьким тельцем и тычет пальчиком на уличный коврик у порога. На коврике – мышь. – Это мышь, – констатирует Витя и смотрит на Валю так, чтобы ей стало стыдно. Вале, конечно, не стыдно. – Это труп мыши, – возражает она. – Освежеванный. – И че? – Я не могу выйти на улицу, когда у меня на пути лежит освежеванный труп мыши. А я уже два часа жду, когда ты проснешься. – Ну пнула бы ее подальше, – предлагает Витя. – Или перешагнула бы. Как вариант. И с этим Витя глядит на Валю – та раздувается от возмущения и ошеломленно качает головой. Еще и приговаривает драматичным шепотом: «Кош-шмар…» Витя чешет переносицу, косится на плиту, на которой в лучах утреннего солнца приветливо переливается турка ароматного свежесваренного кофе, поводит плечами, где до сих пор еще не рассосалась сонная нега. И сокрушенно кивает: – Я понял. Первый день прошел нормально – так думает Витя, вооружившись каким-то ржавым совком из закромов местного сарая и с переменным успехом перекатывая в него «освежеванный труп мыши». Даже хорошо прошел первый день. Немного впечатление подпортил похмелос, потому что помчали они в славный Калязин на следующее после свадьбы утро. Но Витя вполне себе выспался по дороге (Валя утверждает, что Витя пустил слюни ей на плечо, но Витя ей не верит). Короче говоря, Витя проспался, потом тяпнул кофейку, перекурил на свежем загородном воздухе, ожил. Они осмотрели дом, обменялись восторгами и задержались на пару часов в спальне. Ближе к вечеру Витя запалил мангальчик, поджарил замаринованное с предыдущего дня мясо, оформил коньячку и клюквенного морса, который забирает хлеще любого крепача, но Вале отчего-то нравится. Они поужинали, поглядели на звезды – небо здесь удивительно чистое. Устали. Легли спать без лишней акробатики. На следующий день Витя не выспался. Хотя он, на самом деле, привык – так думает Витя, когда чапает в чужих резиновых сапогах по влажной земле, усыпанной хвойными иглами и прелыми листьями, прямиком к забору, который отделяет территорию их участка от местного лесочка. Витя привык не высыпаться. Даже не так – он привык спать и досыпать даже тогда, когда Валя его случайно будит. Вот что-что, а в этом вопросе она и правда осторожна – это, наверное, единственный случай, когда Вале может быть стыдно. Сама она плохо спит по ночам и просыпается рано, раньше будильников и установленного режима. И тихушничает как может, потому что действительно Витю жалеет. Чаще всего, даже если Валя случайно задевает его с рассветными лучами, он просто ворочается полминутки и проваливается обратно вплоть до будильника. Но в этом доме – скрипучий пол и ужасная шумоизоляция. Так что вчера Витя узнал, что Валя проснулась, в шесть утра. Калитку в заборе Витя не находит и какое-то время тупо пялится на «освежеванный труп мыши» в своем ржавом совке. Отмечает, что работа, между прочим, ювелирная – ни вам кровищи, ни вам кишок и всякого безобразия, какое может быть сопряжено с мышеубийством. Автору стоит выразить почет и уважение. Витя мысленно все такое выражает и, размахнувшись, швыряет дохлую мышь за забор. Та задевает еловые ветки, но вполне себе… исчезает из поля зрения. Прежде чем вернуться, Витя решает перекурить. Ну так вот, о чем там речь-то… Да, вчера Витя не выспался, но Валя нашла в этом огромный плюс – мол, у них больше времени осмотреться. Вот они и поперлись осматриваться. Тут прямо под боком берег Волги, а если конкретнее – их арендованный участок выходит прямо к реке, даже есть причал и небольшая белая лодочка. Летом тут, наверное, круто прыгать в воду с разбега. Или выходить на глубину на рыбалку. Или загорать на досках. Сейчас же – холодный ноябрь, Волга сливается цветом с серым облачным небом, а Валина маленькая фигурка в черном пальто кажется неестественно яркой на монохромном фоне. Где-то час они проторчали у воды. Молчали. Из плюсов – мозги очистились. Потом они поехали целой делегацией смотреть местный культур-шмультур – в частности, на затопленную колокольню. Вите понравилось, он помнит эту штуковину еще с почтовой марки времен Союза. Несколько избранных гавриков, которые в тот день сопровождали Витю и Валю на осмотре достопримечательностей, тоже оценили. Вале было скорее пофигу – она замерзла, ежилась, хмурилась, поправляла свои огромные солнцезащитные окуляры раз в минуту и не собиралась разделять Витины восторги в адрес культура-шмультура. Мангал, остатки шашлыка, звезды, чай с медом и лимоном на веранде, пледы, чтобы не было холодно. Спальня, глупое хихиканье, горячие выдохи, спутанные руки и усталый сон где-то в третьем часу ночи. За спиной Витя слышит тихий и аккуратный шорох и даже не успевает напрячься – пришелец оповещает о своем присутствии не совсем характерным, но вполне однозначным «мя-мя». О ноги трется рыжая кошка с, на Витин вкус, очень красивой мордой. Ну прям-таки на подиум. Кошка эта – зеленоглазая, большая, упитанная, но явно не домашняя, жрет, видимо, всех мышей в округе. И не только мышей, возможно – Витя пару раз засек белок. Позавчера белок было две. Вчера он встретил только одну. Выбросив сигарету туда же, за забор, он поднимает хищницу на руки – та дается без вопросов и даже с радостью, – и чешет за ухом, и кошка впивается длиннющими когтями в рукава свитера и мгновенно цепляется за ткань так, что не отодрать. Все дело в том, размышляет Витя на пути в дом, прислушиваясь к утробному мурчанию у самого сердца… Все дело в том, что тут, в этом богом забытом местечке, нет связи. Телефоны не ловят – только рации. И Витя, в общем-то, не против – никто не дернет, никто не вызовет, никто не выебет мозг по первой прихоти… Но все-таки немножко неуютно. Это из серии «а мало ли что». Вероятность «мало ли что» невелика, захотят – разыщут и передадут новости, но… Но Валя – и Витя видит это прекрасно, – места себе не находит. Когда она поняла, что ее любимый телефончик в этой дыре не алё, глазки округлились, ротик изогнулся, и вся Валина суть выразила несчастье. Вите это показалось забавным. Еще забавнее ему показалось то, как по первости Валя бродила загнанной волчицей со своей трубкой в кулачке и пыталась поймать связь. Потом Валя бродила без трубки, уныло, едва ли не изнывая от скуки – и смирялась. В общем, сплошной курорт у них тут. До работы не добраться даже при огромном желании – которое, кстати, у Вали сто процентов присутствует, но ничего страшного, ей воздержание полезно. Витя ныряет в теплый дом вместе с кошкой – по телу бежит дрожь, стряхивая утреннюю влажную прохладу. Валя разливает кофе по чашкам, и из-под копны черного облачка изгибается белая шея, перекатываются позвонки, сверкает маленькая родинка, которую Витя любит прятать под своей ладонью. Кошка издает свое, видимо, фирменное «мя-мя», и Валя оборачивается. – Я нашел преступника, – лыбится Витя и показательно вытягивает кошку навстречу Вале. Кошка машет рыжим хвостом и смешно расставляет лапы в разные стороны. На одной из них – нитка от безвозвратно попорченного Витиного свитера. Ну и «мя-мя», конечно. – Давай покормим? – А нечем, – пожимает плечами Валя и отворачивается к плите. Витю такое равнодушие к кошке оскорбляет. – А шашлык? – пытается он снова, на что кошкины треугольные уши заинтересованно шевелятся. – Доели. И колбасу доели. Надо отправить кого-нибудь в магазин. Теперь Вите перед кошкой стыдно, и он пытается загладить вину гостеприимством – отпускает ее погулять по дому, но та валандается по кухне не больше минуты и неспешно семенит к выходу. Завтракать мышами, видимо. – А ты че тут делаешь? – любопытствует Витя, заглядывая Вале через плечо. И, конечно, сильно удивляется: – Ниче себе пир! Валя обычно не готовит. Дело не в том, что Валя не хочет готовить, сильно устает или брезгует всякими домохозяйскими делишками – Валя просто готовить не умеет, она делает это отвратительно и, может быть, опасно для жизни, и однажды Витя лично ее попросил этой хуйней (а иначе ее кулинарные изыски не назвать) не заниматься. Завтраки он готовит сам, когда есть время. А когда нет времени – перехватывают что-нибудь по дороге в контору. Но сейчас на плите томятся две сковородки с яичницей, и Витя бы сказал, что для яичницы вполне хватило бы одной сковородки, но Валя явно сегодня не в настроении (да, опять), так что за выебоны может прилететь в глаз. Фигурально выражаясь. Или нет. Но проверять не хочется. Первая яичница растеклась. Вторая – ну явно пережарена. – Как только надумаешь открывать едальню, подмигни, – уверенно кивает Витя и целует Валю в ее длиннющую шею. – Помогу чем смогу. Ин-вес-ти-ру-ю. – Это нерационально, – хмыкает Валя и разворачивается к Вите лицом. Выглядит она уже более благодушно, глазюки затянуты хитринкой, в обеих руках дымятся чашечки с кофеём. – Нам будет не на что жить, когда мы прогорим. – Ну ты какая-то слишком самокритичная, – и с этими словами Витя усаживается за стол и сует в рот свою яичницу. Яичница оказывается подошвой на вкус. Витя улыбается: – Солила? Валя не улыбается – Валя, видимо, напрягает мозг. – Не солила, – а потом вздергивает нос и выкручивается с природным изяществом: – А я соль не нашла. – Ну конечно, – недоверчиво хмыкает Витя. – Не нашла, говорю. – Ну на полке она. – Да нет на полке. – Да вон же. – Нет там ничего. – Да есть. – Да нет! Витя какое-то время смотрит на Валю, потом – на полку. Потом снова на Валю. И опять на полку. На полку смотреть легче, потому что, во-первых, Валя опять злится, и Вите это обычно вроде как нравится с точки зрения, ну… ну, в общем, очень красиво Валя злится – но сейчас как-то неуютно от этого. А во-вторых, до Вити потихоньку начинает доходить. – Секунда, – говорит он тише. И поднимается на ноги. Подходит, тянется – солонка, красующаяся на самом видном месте, буквально бросается в руки, словно только и ждала, что ее заберут с этой долбаной полки. Он не сразу возвращается к столу. Пару секунд держит стеклянную баночку в руке, взвешивая, сколько в ней вообще соли и нужна ли эта соль вообще. Может, нахрен эту соль? И еще думает о том, что у Вали, вообще-то, все эти три дня на прикроватной тумбочке лежат супер-пупер модные очки, в дорогой оправе и с хитровыебанными линзами, которые под заказ и которые именно Вале подходят – Витя лично поделился рецептом об этом астигхуизме с Томой, которая никак не могла придумать подарок на свадьбу. Валя, которая плохо видит, но никогда в жизни это не признает, надела их ровно один раз, сказала: «Дурацкие», – и больше не прикасалась. Носит свои огромные темные окуляры, в которых можно шастать разве что на пляже, но Валя носит их везде, даже когда солнце закатывается за горизонт. Ничерта ж в этих окулярах не видать. И за окулярами Валю не видать тоже. Упертая, как овца. – Вот, – говорит наконец, ставит банку перед Валей. Ужасно Вале не хочется смотреть на эту несчастную солонку, но уж куда деваться. Смотрит, досадливо щурится, так что ниточка шрама ломается на складках кожи, совсем не хочет принимать проигрыш, но Витя будто бы особо и не настаивает – хватается за свою яичницу и с наслаждением (почти) хрустит солью и подгоревшей корочкой на зубах. – А, – отзывается Валя запоздало. – Ну, значит, не туда смотрела. Пару минут едят молча. Яичница подостывает и становится еще хуже, чем была. Зато кофе отменный. Витя на кофе и решает сосредоточить свое внимание. По крайней мере, не нужно внимание заострять. Ни на чем. Ну хуйня яичница и хуйня. Ну не нашлась соль и не нашлась. Ну было и было. Витя убеждает в этом себя и старается транслировать то же Вале прямо в ее загруженный и перегруженный мозг – Витя все видит по ее кислой мордочке. Он ест, посматривает в окно, на мокрые ветки, на кошку, обосновавшуюся на террасе под навесом, которая уже, наверное, налопалась мышами и наумывалась и теперь сидит, уставившись в одну точку. Хорошо здесь, тихо. Никто не звонит, не дергает, не надо никуда ехать. В Москве сейчас, наверное, пробки, дождь, Люда со своим туповатым личиком, которое то и дело заглядывает в кабинет по всякой мелкой фигне. А здесь – кошка, яичница, Валя напротив. – Слушай, – говорит Витя через какое-то время, не поднимая взгляда и как бы невзначай, – а тут, кстати, ниче такое местечко. Ну, в смысле… не конкретно эта хата, а вообще. Окружающая, что называется, среда. – Угу, – рассеянно мычит Валя. Она ковыряет вилкой желтое пятно растекшегося яйца. – Я к тому, что можно было бы потом что-то такое втарить. Не здесь, конечно, блин – тут пока доедешь, помрешь два раза. Но, может, поближе к Москве. Чтобы ехать не полдня, а час максимум. Прикинь, Валь – и Витя лыбится против воли. – Дом, свой. Че мы, не человеки что ли? Валя пространно кивает. – Типа… – Витя уверенно продолжает, – чтобы не снимать. Приезжать, когда захочется. Чтобы… ну ты понимаешь. – Да мне и в квартире нравится. Ну да, думает Витя, квартира у них – тотальная зашибака. И тем не менее: – Так одно другому не мешает, – пожимает он плечами. – Будет свое, знаешь, семейное, типа, гнездо. Прикол, а? Как у этих… английских всяких лордов. Или графов, кто они там? Короче, прям такую хату, с землей. Забор еще обязательно. Чтобы потом детям передать, и они еще такие своим детям будут заливать: вот, ваш дед еще купил, мировой мужик был… Понимаешь? Витя отрывается от яичницы, и Валя, словно почувствовав его внимание, тоже глядит в ответ. Если Валя что-то и понимает, то явно не то, что понимает Витя, потому что, по идее, это самое понимание как минимум должно вызывать улыбку. Ну круто же – дом. Верно? – Понимаю, – говорит Валя. – С каких пор в тебе проснулась тяга к дальнему горизонту планирования? Ой бля, началось. – Да какой горизонт, – кривится Витя. – Я ж так, чисто прикидываю. Не сейчас, конечно. Просто – когда-нибудь. Чего нет-то. Валя приходит в какое-то странное движение, и плечами двигает, и руками разводит, и бровки приподнимает, типа: ну да, наверное, не знаю, не думала. – Ну будут же у нас… – по инерции бубнит Витя, хотя будто бы не нужно, – …когда-нибудь. – Ага. Куда мы денемся. Ты мышь закопал? Витя дважды моргает, прежде чем врубиться. Когда врубается, поясняет: – Не, я ее за забор пульнул. А че? – Да ничего. Спасибо, – Валя расцветает в улыбке, но ни капли Витя ей не верит. – Я курить. Тарелки в раковину сгрузи, я потом помою. – Помоешь? – ухмыляется он. – Во всяком случае попытаюсь. В окне видно, как кошка-красотка, почуяв движение, вскакивает на все четыре лапы и, ни капли не опасаясь незнакомого человека, принимается кружить и мяукать, размахивая хвостом, точно пропеллером. Крутая кошка, думает Витя, общительная. Валю особенно не высмотреть, о ней свидетельствует только нереальная тяга кошки к ступенькам террасы, а также плотное облако дыма, плывущего по воздуху прямо в мокрые садовые заросли. Совсем уже холодную, пресную, хрустящую яичницу есть совершенно невозможно, кофе тоже остыл. По серому-серому небу плывут низкие-низкие тучи, будет дождь. Вите кажется, что все нормально, но его это не устраивает, потому что все должно было быть хорошо.

***

Волга сегодня ветреная. Большая вода, раскинутая от края до края земли, подрагивает клинышками частых волн, невысоких, но острых, как зубчики терки. О противоположном береге говорит только тонкая неровная темная полоса на сплошном сером полотне, которая, впрочем, не слишком отличается цветом. На той стороне не видно построек, и сколько ни оглядывайся, по бокам не найдется ни мостов, ни лодок, ни единого намека на конечность реки. Над огромной Волгой в самой вышине кружат черные галочки птиц. Валя опускает солнцезащитные очки обратно на нос и с удовольствием погружается в приглушенный свет, глаза, непривычные к яркости дня, благодарно расслабляются, крутятся и моргают с куда большей охотой. В ушах шумит ветер, его рваные порывы бьются неоднородно, без разбора, в разные стороны, и волосы разбрызгиваются вперед-назад и влево-вправо. Даже очки подрагивают. Очередной камень летит по кривой траектории – его тоже сдувает ветром, – однако все равно довольно далеко, движимый недюжинной Витиной силушкой, которую можно было бы применить в более, так сказать, эффективном русле, но сейчас у них по плану прогулочка на причале – как по расписанию в оздоровительном санатории, – а мальчику энергию куда-то надо выплескивать. Если конкретнее, Витя набрал полные карманы каких-то разномастных и разнокалиберных камней и, побряцывая ими на каждом шагу, потащил Валю к реке. Валя не сопротивлялась: садовый пейзаж ей опостылел, в доме она уже все углы изучила, а кошка смотрела до того умными, выворачивающими наизнанку глазами, что захотелось встряхнуться и уверенной поступью устремиться куда-нибудь. – На, – после мук выбора Витя протягивает Вале гладкий серый (как и все вокруг) камушек с затейливыми белесыми прожилками. – Только не свались давай. Прежде чем размахнуться, Валя камушек рассматривает – выкидывать его жалко, красивый он, крупный, такой как-то раз Ксюша с моря притащила. Как только Витя смог его надыбать в окрестностях их арендованного участка? Но Валя швыряет камушек так сильно, как только может, чуть плечо не выскакивает, ей-богу – и тот летит почти настолько же далеко, насколько Витин предыдущий снаряд. Витя – следит за процессом, оценивает результат одобрительным кивком, а следом тянет Валю на себя за рукав пальто, долго кутает в руках – нарочно, – и крепко сжимает – тоже нарочно. Вместе они молча смотрят на невиданных размеров Волгу, холодную и шершавую, и по спине бегут мурашки, когда одежду пропитывает тепло. День, решает Валя, больше не кажется таким мутным. – Ну так и че думаешь? В голове проносится все и сразу: работа, потом утренняя оплошность с солью, потом наполеоновские планы о «семейном гнезде» – от этих мыслей в Валином теле напрягаются мышцы, по одной на каждую. Круг замыкается, голова встает на место, Валя чувствует под ногами твердь земли, то есть дощатого причала, и отвечает практически без паузы: – Если опираться только на то, что ты мне рассказал, то я еще не придумала, из-за чего надо отговаривать, – в макушку прилетает довольный смешок, и Валя неумолимо добавляет: – Хотя к нефти я отношусь с настороженностью. Ну знаешь, семидесятые, все такое. И к нашим кавказским… коллегам. И к туркам, если честно – помнишь, как я с Мехметом бодалась? – Помню-помню. – А если учесть, что ты буквально рассказал мне о предложении турок проработать с Кавказом нефтяную сделку… – Валь, – ага, вот теперь Витя сто процентов морщится, – ну не нуди, а? Мне надо, чтобы ты дала «окей», когда я пойду говорить об этом с Саней. – Так ты же уже с ним говорил, – напоминает Валя, хотя сама знает, что «это ж не то» и «ну так это когда было» и «надо же все по-людски, в кабинете»… Витя отчего-то эти препирательства пропускает. – Ну так че? Валя разворачивается в его руках – приходится задрать голову, чтобы посмотреть Вите в лицо, но тот – опять-таки нарочно, – одухотворенно пялится вдаль, так что Валины глаза упираются в оголенный кадык. Валя думает, что Витя зря не взял шарф, потому что на таком ветриле даже этот вот «да я здоров как бык» вполне может застудиться. Вслух Валя говорит: – Я ничего не смогу сказать, пока не увижу четкую структуру сделки. – Да ну брось… – опять он кривится. – Бог с ними, с финпотоками, – сжаливается Валя. – Хотя бы что, куда и откуда. Логистику… – Для нас главное – банк… – Хорошо, – излишне горячо кивает Валя и едва не стукается носом о Витину грудь, – тогда примерную схему расчетов, с черной и белой стороны. Все равно десять раз перекручивать будем. Хотя, скажу тебе, логистику нам тоже знать до запятой надо, потому что накроют их, а прилетит, не исключаю, по нам всем в связке. Витя в ответ молчит – ему такой расклад не нравится. Вите бы все попроще, Вите бы сразу «да» или «нет», ему бы поскорее вопрос решить и занять голову чем-то другим. Хотя Валя знает, что не получится – у нее вот не выходит, а по этому параметру они с Витей сходятся. Они оба отлично держались прошедшие два дня, играли в тихую семейную жизнь, вместе гуляли, вместе готовили ужин (Витя готовил, а Валя подавала ножи и шампуры), вместе молчали, когда сказать было нечего, а расходиться по делам – некуда. Но Валя продолжала перекладывать мобильный телефон с места на место, а Витя то и дело подваливал к своим «гаврикам», скрывающимся по ту сторону огораживающего их маленький арендованный мир забором, и о чем-то минут десять общался. Возвращался чаще насупленный, потому что никаких новостей. Да и откуда им взяться. На второй же день Валя поняла, что так жить невозможно. Незанятой человек увлекается лишними размышлениями, а у Вали в голове такой большой и запутанный клубок, что копаться в нем бессмысленно и вредно – ногти пообломать можно. Однако она себя успокаивала: когда еще удастся укрыться от бурлящего города, вездесущей суеты, чужих требований, нехватки времени и бла-бла-бла – всего, в общем, что, по идее, должно сильно отягощать счастливый семейный быт. Тем не менее так и подмывало звякнуть в контору и убедиться, что все в порядке. Или, наоборот, что без Вали никак-никак не справляются. Валя думала об этом и то же самое в редкие секунды замечала и в Витиных немного потерянных глазах – а ведь, наверное, если без Вити процесс идет благополучно и без огрех, ему от этого еще меньше радости. Саша говорит, что незаменимых нет, и все прекрасно понимают, что это касается каждого. Кроме, может быть, самого Саши – тут ему иное корона на бошке не позволила бы. На берегу большой Волги или же в стенах теплого домишки Вале неплохо, но по большей части оттого, что она точно знает – еще немножко, и они вернутся домой, в Москву, там тоже есть своя река, на набережных которой ревут машины и горят фонари; там привычная квартира, где все на своих местах, никогда ничего искать не нужно – сориентируется с закрытыми глазами; там, в конце концов, есть дела – с делами Вале жить гораздо приятнее, чем без дел. – Поедем на море? – предлагает Витя, отчаявшись, по всей видимости, привести разговор о нефти к логическому итогу. Он теперь опустил голову и скрыл голый кадык за подбородком, смотрит Вале в глаза своими светлыми глазами – те наверняка очень яркие даже в тусклом ноябрьском освещении, Валя это знает, но не может разглядеть за стеклами темных очков. – Просто так? – спрашивает она. Крохотная надежда теплится. – Ну да, а че? Летом, например. Ты… ну, ты как вообще? Валя прижимается щекой к его груди и чувствует мерный стук сердца – Витя спокоен как удав. Крохотная надежда улетучивается, и Валя не хочет себе признаваться, что вместо осторожного любопытства чувствует досаду. Ну потому что вдруг они бы поехали на море, а там бац – красивые серые глаза человека, который из Вали однажды чуть весь дух не выбил. А кое-что все-таки выбил. Валя-то себе пообещала, что вопрос закрыт, но, знаете – какова вероятность встретить динозавра на улице? Какова вероятность найти красивые серые глаза на пляже? Желательно, конечно, выдранные, но в комплекте с хозяином тоже подойдут. Вале неважно, ей бы просто посмотреть в эти самые глаза и… Короче, для такого аттракциона надо ехать на море запланированно, следуя наводке, зная все явки-пароли, а не вот так, с бухты-барахты, «а не хочешь ли?..» Теперь Валя жмурится – и выгоняет из головы шапито. – Как ты себя чувствуешь? – тихо говорит Витя, уже более серьезно. – Нормально, – кивает Валя. Валя врет и щекой трется о пуговицу Витиного пальто. – Можно съездить, да. – В Италию, м? Че там есть-то… – он делано задумывается и принимается медленно покачивать Валю из стороны в сторону. Вале от этого становится смешно. – Сардиния, да? Там сардины, поэтому? – Что «поэтому»? – Так называется. Сардиния – там сардины водятся. – А-а. Нет, коллега, там жили некие сарды, – Витя мычит с театральным озарением, и Валя, не удержавшись, фыркает. – И еще что-то говорят о греках, которые пришли из Ливии. – Ну приплыли то есть. – Чего? – Это остров, Валь, – она откидывается в Витиных руках, чуть прогнув позвоночник, и разглядывает его по-дебильному умное лицо. – Туда пешком не дойти, алё. Валя смеется, щеки у нее становятся горячими, а очки сползают на самый кончик носа и держатся там на честном слове. Витя продолжает бубнить что-то про «Амэрику», что и туда можно, что прежде чем умирать, надо бы повидать Голливуд, а так как жизнь непредсказуема, то Голливуд повидать желательно в самое ближайшее время. Это шутки у Вити такие, она давно привыкла. Он Валю в своих объятиях раскачивает все сильнее и сильнее, пока не отрывает от дощатого помоста и не кружит вокруг своей – их общей, получается, – оси. Аккуратно кружит, но в животе все равно щекотно от уникального ощущения полета. Валя вот так иногда летает, когда Вите к мозгу приливает нежность – а еще во сне, когда падает с крыши небоскреба. Карусель замедляется, а потом и вовсе останавливается спустя пару секунд, а обычно Витя кружит Валю дольше, она считает, она запомнила. Пошатываясь на своих двоих, она цепляется за его предплечье, сдувает с лица совсем растрепавшиеся пряди, поправляет очки и глядит туда же, куда теперь всматривается Витя. Черная скукоженная фигура движется в их сторону весьма расторопно, уже успела пересечь склон, спускающийся к берегу реки, и ступила на доски. Каждый шаг этой фигуры резонирует под ногами, а Витя расправляет плечи, выпускает Валю из кольца рук и хватает ее за запястье – отводит немного за себя. Валю это раздражает. – Виктор Палыч!.. – гаркает пришелец, в котором Валя без труда узнает одного из тех, кто катался вместе с ними на культурную программу по окрестностям. – В дом не хочешь? – склонив голову набок, спрашивает Витя, и это, видимо, должно значить, что Вале пора бы сваливать, но, во-первых, сваливать она не намерена, а во-вторых, прыткий мужичок уже в нескольких метрах от них – ну куда Валя свалит-то? – Виктор Палыч! – повторяет мужичок, и Валя вспоминает, что имя ему – Сережа. – Валентина Львовна! Там это… – отдышка Сережу не щадит, он изображает очень убедительную в своей озабоченности физиономию и глотает воздух, не в силах договорить и фразу: – В Москву надо… Там… Накрыли лавочку… Все, пиздец! Валя смотрит на Витю. Витя смотрит на Валю. Случается немой диалог, и Валя, вдохнув побольше воздуха, уточняет: – А нельзя ли немного почленораздельнее? Сережа моргает, сплевывает на доски и вылупляется незамутненными пониманием глазами. Витя понимает больше и Сережи, и Вали, а потому поощряюще кивает: – Да, Серый, не мямли. – ФСБ в конторе, обыск у нас. Требуют… – отдышка уходит окончательно, лицо Сережи мрачнеет, он с опаской косится на «Виктор Палыча», а говорит напрямую Вале: – Вас требуют. Ехать надо, Валентина Львовна, – и добавляет едва ли не с укором: – Я ж говорю – пиздец.

***

Дорога из Калязина занимает куда меньше времени, чем в Калязин, благодаря отсутствию пробок и вопиющему несоблюдению правил дорожного движения. Но это по факту. По ощущениям же, они едут целый день, долгий, нескончаемый день, в тишине, редких переговорах и судорожных обдумываниях… всего. Вещи не взяли, потом довезут. Валя только успела натянуть более-менее вменяемую кофточку и едва не забыла телефон, потому что Витя Валю подгонял и был, скажем так, на пределе своей выдержки. Вале неизвестно, чем Витя думал в тот конкретный момент, был ли у него вообще какой-то план, потому что сама Валя, например, прекрасно понимала, что являться перед, м-м, предполагаемыми представителями ФСБ в образе калязинского отшельника – непрофессионально. Это, кстати, очевидно, так что Валя считает, что в тот момент Витя вообще не думал. С ним бывает. Прыгая на ухабах разбитой проселочной дороги, а потом и по ямам на асфальте богом забытого шоссе в Тверской области, они оба судорожно ловят связь на своих телефонах. Вите удается дозвониться первым – орет зачем-то. Ну, на Витю из трубки тоже орут. Короче говоря, орут все, по поводу и без, но даже учитывая, что на такой громкости Валя прекрасно слышит слова из динамика, ситуация не проясняется. Поэтому Валя звонит Аркаше. Тот берет трубку с третьего гудка, что не есть хороший сигнал, потому что Аркаша обычно и второго гудка не дожидается. Он все подтверждает и никакой качественно новой информации не дает. «Что там? – Ждут. – Что делают? – Чай пьют. – Чего хотят? – Не говорят.» Когда Валя спрашивает, как Аркаша находит граждан начальников, тот говорит «вежливые». Связь то пропадает, то возвращается, это все сильно раздражает, водила вцепился в руль и остервенело его крутит, объезжая машины через сплошную либо по обочине и едва не вырывая рычаг переключения передач с корнем. Вале очень душно, салон кажется вакуумным пузырем, она стягивает с шеи шарф, бросает его на сиденье, задевает там же Витину ладонь – ладонь сжимает ее пальцы. – Там точно чисто? – спрашивает Витя в который раз, и голос у него не злой, но звенящий. – Я же сказала, нет там ничего. – Подумай, – талдычит он и на каждом слоге потряхивает Валину кисть. – На полках, в ящиках, в сейфе… – На сейфе код, я закрывала. – Так значит, что-то все-таки есть? Валя отрицательно мотает головой автоматически, а сама перебирает: стол, левый ящик, папка с контрактами, сейф этот чертов, второй ключ… Господи, второй ключ она куда клала? Нет, клала же… Или не клала? Или Люде отдала? Или это было еще до Стамбула? Если бы Витя не спросил, Валя бы не усомнилась – это как попытаться вспомнить, выключила ли, уходя, утюг, плиту, чайник, свет. Только тут речь немного о другом. Папки с расчетами по обнальным схемам Валя перетащила – часть домой, часть в офис на Ленинском, который хрен с «Курс-Инвестом» свяжешь, только если не знать наверняка. Записная книжка с телефонами, которые лучше бы никому не видеть, у Вали осталась в другой сумке – сто процентов, она такие вещи в столе не держит. Распечатки старых проводок, подписанные еще Жориковской рукой – если и остались (что маловероятно), то там черт голову сломит, так просто чернуху не раскопать. Все это Валя обдумывает, обсасывает и пережевывает, и вот она уже не уверена до конца в своей памяти. Потому что помимо «важных документов» есть «неважные, но компрометирующие документы». И вот таких гораздо больше. А если что-то где-то… – Валенька, ты мне только не ври, – предупреждает Витя. – Ничего страшного, если что-то там валяется, просто мне надо знать. Звучит это так, будто Валя – нашкодивший ребенок, а Витя обещает не ругаться взамен на правду. Это последняя капля, и Валя, взбесившись, шипит ему в лицо: – Еще одно слово, и я выхожу отсюда к чертовой матери на следующем светофоре! – Ладно, – цедит Витя. – Я сказала, все нормально, значит… – Я понял, не истери! Москва – серая, погрязшая в пробках, гудящая клаксонами автомобилей, тонущая в выхлопных газах и мелкой противной мороси, которые, смешиваясь, затягивают город мутной завесой. Нервный, всматривающийся в лобовое и трясущий ногой Витя отвечает на очередной звонок: «Да понял я, понял… Не надо мне сейчас… Да подъезжаем уже, блять!» Сбрасывает. Орет на водителя: «Сука, да на встречку выходи!» Кидает короткий взгляд на Валю – это она замечает краем глаза, сама-то на Витю не смотрит, – но не орет, слава тебе господи. Она не любит, когда Витя кричит с такой злостью, у него краснеет шея, пухнут вены и вылезают жилки, треплются волосы, а движения становятся обрывистыми и дергаными. Это некрасиво, неестественно и совсем не вяжется с тем Витей, которого Валя привыкла видеть. Хотя и такого Витю она видит нередко. Иногда даже орет в ответ. Валя отворачивается к окну. К конторе они подъезжают резко, и чужие машины бросаются в глаза. Приметные в своей неприметности, они пристроились во дворе вроде интеллигентно, а вроде достаточно по-хозяйски, чтобы перекрыть выезд местным авто. Валя хочет думать рационально, пытается себе напомнить, что когда-то это должно было случиться, но на деле в голове стучит: «И меня повяжут, и его повяжут…». И еще вот: «Пиздец, пиздец, прав был Сережа, ну это же пиздец». Аркаша распахивает дверь с Валиной стороны практически сразу, как машина останавливается. Если смотреть исключительно на Аркашу, то можно засомневаться, что упомянутый пиздец имеет место быть: физиономия непроницаемая, глаза спокойные, свободная рука расслабленно свисает по шву. Она хочет Аркаше что-нибудь сказать, поделиться мыслями о степени пиздеца или хотя бы спросить, насколько стремно все выглядит, но с другой стороны хлопает дверь – очень громко, – и Витя, скривившись от одного взгляда на Аркашу, огибает капот и тащит Валю за локоть к себе поближе. – Послушай меня, – он кладет ладони на ее плечи, слегка встряхивает, так что мозг перекатывается в черепушке и будто бы встает на место, и смотрит в глаза. – Ты не лезь на рожон. Поняла? Что бы они ни говорили, ты спокойно, без этих твоих... – он крутит рукой в воздухе, подбирая слово, – ...этих. Будут что-то спрашивать – просто отвечай на вопросы. Не хочешь отвечать – молчи. Только, я тебя умоляю, без выебонов. – Да когда такое было? – хмурится Валя, но Витя прикрывает глаза и коротко кивает, мол, да было, родная, было. – И не нервничай, – добавляет он, хотя Вале кажется, что в их тандеме (в сравнительных категориях) нервничает как раз-таки Витя. А Валя – так, немножко переживает. – Тихо-мирно. Мы разрулим. На звучном «мы» Валя кивает, хотя прекрасно понимает: сейчас каждый будет разруливать по-своему и так, как умеет. В приемной – Люда. Бледная, губы накрашены ярче обычного, руки дрожат. В общем и целом, это стандартное состояние Люды, как будто каждый ее рабочий день обещает быть последним. Что в корне не так, но Люда склонна к драматизму. При виде вошедших Люда подскакивает, пошатывается, но ловит баланс, упираясь пальчиками в столешницу, хочет что-то сказать, но Витя останавливает ее коротким жестом. Люда садится обратно и послушно утыкается в монитор. Рядом с компьютером примостилась кофейная чашечка, но Валя знает, что там, вероятнее всего, коньяк. Внутри Беловского кабинета накурено. Саша сидит за столом, перед ним – остывший чай, пепельница полна окурков и источает струйку дыма. Космос развалился на диване, руки за голову, вид – уставший, помятый, растрепанный, будто его самого уже допрашивали с пристрастием. Валера у окна – сейчас Валя отчего-то задумывается о том, что Валера ведь реально всегда у окна; видишь окно, значит, где-то неподалеку обязательно околачивается Валера. Вот и сейчас – смотрит на улицу, не оборачивается. Вся честная компания выглядит так, словно много пили, а потом заночевали прямо в кабинете. На гостевом стуле расположился какой-то мужик. Из примечательных черт мужика – туго затянутый галстучек, зализанная причесочка и вытянутое лицо с большим лбом и глубокими складками у рта. Такие складки по идее бывают у людей, которые много смеются, но мужик даже ухмылки не пропускает – смотрит на Валю с любопытством маленькими глазами из-под низких бровей. Вертит в руках шариковую ручку – Беловскую. Пальтишко повесил на спинку стула – чтобы, видимо, не измялось. – Добрый день, – начинает мужик, поднимаясь на ноги и протягивая ладонь для рукопожатия Вите. – Введенский Игорь Леонидович, Федеральная служба безопасности. Мужик-то в штатском, а выправка у него военная – спина прямая, плечи широкие, рука протянута ровно настолько, насколько удобно. Вите, судя по всему, не так удобно к этой руке тянуться, поэтому он молча кивает и ограничивается злобным взглядом. Валя – поджимает губы и перехватывает ФСБшную ладонь: – Валентина Львовна. Кац. То есть Пчелкина, – Введенский Игорь Леонидович на Валю смотрит более благодушно, чем на Витю. Ну потому что, если злюще лупить исподлобья в ответ на приветствие, человек вряд ли будет расположен. – Мне рассказали, что у нас тут какие-то ужасы творятся. Обыск, говорят. Витя скребет ногтем под носом и делает такую физиономию, типа: «Я же просил». – Обыск? – теперь Введенский Игорь Леонидович улыбается. Улыбается он вполне приятно, на Валин вкус, хотя глаза не меняются. – Обыск-обыск. Мне так сказали. Да и, – Валя тычет большим пальцем себе за спину и многозначительно округляет глаза, – дверь в мой кабинет открыта, а я точно помню, что ее закрывала. – Вас дезинформировали. А дверь была не заперта, память, наверное, подводит. Вот оно как. Валя приспускает очки на кончик носа, щурится, рассматривает наглющего Введенского с ног до головы, а потом замечает, что на всем его вытянутом лобастом лице двигается только рот. Это Вале кажется немного настораживающим. От этого ли осознания, либо же из-за какого-то чутья, она нехотя, но согласно кивает – да, может быть, это тот самый раз, когда Валю впервые подвела память. Введенский Игорь Леонидович тем временем смотрит на Белова Александра Николаевича, Белов Александр Николаевич смотрит на Введенского Игоря Леонидовича. Пауза затягивается. Валя терпеливо ждет развития ситуации, Космос тяжелым взглядом ползает от фигуры к фигуре. Витя сует руки в карманы – терпение его дребезжит от натуги. Валера – ну, он у подоконника. Бдит. – Мы тут пять часов торчим, – растягивая слова, напоминает Саша и прокручивается на своем шефском кресле вправо и влево. – Еще чаю, может? Или че? – Да, задержались мы, – вздыхает Введенский Игорь… Введенский и выкидывает руку в приглашающем жесте. – Пройдемте, Валентина Львовна. – Куда это? – удивляется Валентина Львовна. – Побеседуем, – его рука опускается. – В вашем кабинете нам будет удобнее. – А здесь почему неудобно? – тут же влезает Витя. – Все свои. – Именно поэтому, – спокойно отвечает Введенский. – А еще здесь надо бы проветрить. Дальше начинается мелкая перепалка, вполне ожидаемая, но до одури неуместная, потому что, ну, заведомо не ведущая к какому-никакому выхлопу. Валя успевает только выпросить удостоверение, и пока рассматривает фотографию Введенского, где его кирпичное лицо кажется еще более кирпичным, краем уха слышит битву титанов: «Нет, нет, она будет тут говорить! – Нет, нет, это конфиденциально! – Нет, нет, какие у вас основания!..» и так далее и тому подобное. Заканчивается все тем, что Валя со вздохом машет ладошкой, мол, добро пожаловать в мой кабинет, который вы и так уже без спросу вскрыли, и, когда Введенский теряется из виду, обращается ко всем остальным: – Они ордером не размахивали? – Я вообще нихуя не понял… – объясняет Космос, но Валера его перебивает: – Их впустила Люда. Мы подъехали, они уже у тебя шастали. Усадили подполковника к Сане, остальные там топтались, но внутрь вроде больше не ходили, наши следили. – А я зачем? – на это Валера пожимает плечами. – Ладно. А почему вы их не… попросили на выход, раз они без бумажек? Белов бросает короткий взгляд на Валю. – А мы не знаем наверняка, есть ли у них «бумажки». Если ты понимаешь, о чем я. Эта мысль въедается Вале в мозг крепко-накрепко и заставляет взглянуть на ситуацию с другой стороны. Ладно, может быть, выдворить подполковника ФСБ Введенского Игоря Леонидовича немного сложнее, чем какого-нибудь участкового. В конце концов, человек пришел в гости вежливо, так просто его с лестницы не спустишь. Но, что важнее, если подполковник Введенский пришел прямиком в «Курс-Инвест», значит, чем-то «Курс-Инвест» его заинтриговал. Подполковника-то. А то, что основания конкретно Вале не показали, совершенно не значит, что оснований вообще нет. С другой стороны, разве не должны сотрудники правопорядка объяснить свою доблестную инициативу? Особенно подполковники. Это ж, вроде, в рамках закона. Когда Валя оставляет позади Витино раздраженное «Люда, твою мать, ну-ка пулей сюда!» и заходит в свой кабинет, Введенский уже аккуратненько пристроился на стуле за письменным столом. Спасибо, что не в Валином кресле, а то Валя бы совсем расстроилась. Внутри еще двое, менее приметные – лица у них не такие лобастые, но тоже вытянутые, что их делает похожими то ли на гончих, то ли на хищных птиц. Все в штатском. Тот, что торчит у двери в коридоре – тоже. Чужое вмешательство заметно: не то чтобы перерыли – нет, папки на месте, бумаги не разбросаны, ящики не вывернуты. Но стул отодвинут, лист гигантского цветка застрял за жалюзи, на столе лежит калькулятор, который до того покоился на полке. На полке же корешки папок выстроены неровно. Вот ведь суки – так думает Валя. – Чаю? – кисло улыбается она, проходя мимо Введенского, а потом, глядя ему в глаза со всем радушием, водружает калькулятор на законное место. Введенский за калькулятором следит, а потом словно бы улыбается: – Избави боже, – а, нет, Вале показалось: это рот у Введенского такой, с глубокими уголками, которые, похоже, от природы приподняты, а на деле не отражают и тени улыбки. – Александр Николаевич меня уже напоил на год вперед. – Яс-сно. Валя усаживается в кресло и думает – хорошо все-таки, что она кофточку надела. Сейчас бы ежилась от мыслей, что выглядит как бомж на фоне этого лощеного… И вообще, с каких пор ФСБ представляется мужиком с причесочкой в костюмчике, а не чертом с рогами, копытами и вилами? А потому что зло должно быть обаятельным. Хотя и тут Введенский вписывается с трудом. Если в анфас. А в профиль? Зачем Валя вообще об этом думает? – Валентина Львовна, – Введенский сцепляет пальцы в замок, кладет локти на стол. Стол – Валин, локти – чужие, и это раздражает. Но Валя не возникает. Она обещала Вите «без выебонов». Хм, или не обещала? – Не нервничайте так… – Это я еще не нервничаю. – Я серьезно, просто побеседуем. Вы же сами видите: мы не проводим никаких следственных действий. Ну да, за исключением лапанья Валиной мебели и любимого цветочка. – И даже никакого обыска? – Поверьте, если бы я дал отмашку на обыск, у вас бы этого вопроса не возникло. И разговаривает, и ведет себя этот Введенский Игорь Леонидович так, словно это Вале больше всех надо с ним побеседовать. А Вале не надо. Валя вообще слабо понимает мотивы и возможные исходы сюжета. Так бывает, когда загадочные ФСБшники ни на йоту не объясняют своих хаотичных действий. Вале вообще все это кажется каким-то цирком. – Давайте без реверансов, – говорит он спокойно, не повышая голоса, но как-то сразу срезая лишнее. – У меня к вам несколько вопросов. И у вас ко мне, я думаю, тоже. Валя участливо поднимает указательный палец: – Да, у меня один: на каком основании вы сейчас находитесь в моем кабинете? Введенский неопределенно – в целом, именно так Валя может описать самую его суть, – приподнимает брови. – В принципе, ни на каком, – отвечает он. – В процессуальном смысле. – Тогда теоретически я могу попросить вас уйти, – Введенский кивает. – И вы уйдете, – Введенский опять кивает. – Вы же примерно понимаете, куда идет развитие нашего диалога? – Понимаю-понимаю, – теперь он усмехается, и не очень обаятельное в анфас зло чуть-чуть набирает в обаянии. – Сложно с вами, Валентина Львовна. Все объяснять надо. Я-то сейчас может и уйду – а потом вернусь, смекаете? Со всеми основаниями. – Пожалуйста, – с максимумом серьезности склоняет голову Валя. – Мне скрывать нечего. Ваши солидные коллеги, вероятно, в этом уже убедились, подергав мой цветок за листочки. – Если бы все было так, вы бы не примчались из Калязина. – Так вы знали, что я была в Калязине? – Ну конечно я знал, что вы были в Калязине. – Это очень невежливо, – ужасается Валя. – Причем со всех сторон. – Работа такая, Валентина Львовна. – Работа у вас, я смотрю, креативная, – хмыкает Валя. – Что ж вы не позвонили-то, Игорь Леонидович? Вы мне, между прочим, медовый месяц сорвали. И муж мой сильно разнервничался, ну оно кому надо было? – Вот за это прошу прощения. Но дело, понимаете ли, неотложное. Кстати, вы трубку не взяли. Черт бы побрал этот гребаный Калязин с его гребаной телефонной блокадой. Валя смотрит на Введенского несколько секунд, придумывая, как бы попротивнее ответить, чтобы его большой лоб ошалел и пошел трещинами удивленных морщин, но гадкий Введенский добавляет: – Да вы бы и разговаривать со мной не стали. Разве я не прав? – Ну, знаете, это смотря как бы вы беседу выстроили. – Да ладно вам. Незнакомые номера вы не берете. Без большого повода ни с кем не встречаетесь. Одна не бываете, за вами ваши… охранники по пятам ходят. Либо ваш уважаемый муж. Ага, и характеристика на Валентину Львовну Кац, то есть Пчелкину, наверняка лежит у подполковника на столе. От этой мысли Вале становится мерзко. Что еще он о Вале знает? Медкарту раскопал? – В общем, пришлось создать повод, – вот теперь Введенский ухмыляется. Павлин поганый. Валя смотрит на него чуть дольше необходимого. – То есть вся эта свистопляска, – она обводит взглядом кабинет, – ради того, чтобы я с вами поговорила? – Да, и взяли мою визитку. Так что возьмите, пожалуйста, – карточка движется по столу и шуршит под нажимом его пальцев. Валя следит за ней, как за оружием массового поражения. – И, к слову, Александру Николаевичу иногда полезно понервничать. Вот тут Валя улыбается уже почти искренне. – Это вы зря, – говорит она. – Он от этого только злее становится. – Это тоже полезно. – Ужасный вы манипулятор, Игорь Леонидович. – Да работа такая, говорю же. Введенский оборачивается на своих коллег… или подчиненных? В общем, на остальных представителей федеральной безопасности и жестом велит оставить их с Валей наедине. Вале от этого становится чуточку смешно, но смешинка эта нервная. Да, вот теперь и Валя нервничает. Валя вообще очень сильно не любит оставаться наедине с незнакомцами в замкнутом помещении – с некоторых пор. Совсем-совсем Валю такой расклад не радует. Валя разминает шею. – Это вы так конфиденциальность соблюли? – Как и обещал. – А не боитесь, что мой кабинет прослушивают? Введенский одаривает Валю таким взглядом, что ей самой становится неловко за подобную чушь. Но все же отвечает: – Вот поэтому мои ребята на всякий случай подергали ваш цветок за листочки. Валентина Львовна, ну мы же все-таки не шарашкина контора. – Не я это сказала. – У вас есть враги? Ух ты ничего себе. Введенский Игорь Леонидович сиганул с места в карьер, и от таких перескоков Валя даже вжимается в спинку кресла. – Я исключительно положительный человек, – говорит она. Приукрашивает немного. – Ну то есть есть, – кивает он. – Вы же его давно ищете? Пару лет, если я верно помню. – Не ищу я его. Давно. И вот тут Валя не врет. Валя никого больше не ищет, у Вити ничего не просит и не спрашивает и за ним за последние полгода никаких внезапных срывов к черту на рога не замечала. Получается, и Витя никого не ищет. Они оба никого больше не ищут, потому что, чтобы жить припеваючи, надо отпускать прошлое и глядеть в будущее. Ну да, что-то вот такое Валя себе вбила в голову незадолго до того, как Витя в третий раз сделал ей предложение. И Валя очень даже сносно свое решение соблюдала. Почти не думала. С недавних только пор снова начала думать. Если подполковника ФСБ Введенского Игоря Леонидовича и подбешивает Валина несговорчивость, то держится он молодцом. Иными словами, выражения лица он не меняет, позы – тоже почти нет. Только смотрит спокойными-спокойными, как штиль перед грозой, глазами прямо Вале в нутро. Все Введенский Игорь Леонидович о Вале знает. Может быть, даже больше, чем… В общем, очень много. – А я ищу, – говорит он так просто, как будто у Вали от этих слов не передавливает горло. – Если вам интересно, есть подвижки. – Мне не интересно. – Да я понял, понял. Вы мне в свободное время наберите, – и стучит неровным, но вполне ухоженным ногтем по визитке, – дальше определимся. Договорились? Визитка эта самая обыкновенная, без опознавательных знаков, из плотной, не особо дорогой бумаги. Там только имя и номер – и даже никакого герба. Ничерта они не договорились. Нельзя же вот так просто взять и договориться, после того как Валя уже все для себя решила? – А если я не позвоню? Или можно? – Ну я еще раз нам встречу устрою. Где-нибудь на Ленинском, как вы к этому относитесь? А ведь Валя только-только смогла по-человечески хлебнуть воздуха. Откуда товарищ подполковник раскопал офис на Ленинском, который Валя лично закопала так, что с лупой не найдешь – большой вопрос. Ни о каком напускном спокойствии больше речи не идет – она пялится на Введенского неприкрыто, непонимающе и, может быть, с капелькой ненависти. Введенский же продолжает демонстрировать невозмутимость. – Я подумаю, – только и удается выдавить Вале. – Вот и отлично, – Введенский поднимается на ноги и устраивает свое пальтишко на сгибе локтя. Его губы по-прежнему не улыбаются – только самые уголки едва-едва изгибаются вверх. – Буду ждать. И в наших с вами общих интересах, чтобы этот разговор и правда остался между нами. Мужу вашему тоже знать не стоит, – он ждет пару секунд, пока Валя не намечает вялый кивок. – Всего доброго, Валентина Львовна. Он выходит. Гончие, то есть хищные птицы, то есть солидные коллеги или подчиненные подполковника Введенского в штатском – следом. Дверь закрывается, и Валя слышит, как в коридоре стихают шаги. А потом слышатся шаги другие, широкие, торопливые, очень знакомые. И дверь распахивается без стука – Витя залетает тайфуном и, видимо, не придумав, как дальше быть, нетерпеливо топчется посреди комнаты. – Все в порядке, – опережает его Валя. – Че ему надо было? М? Витя сопит, кипит, подгорает, опять засовывает руки в карманы, требовательно смотрит на Валю, но не может сосредоточиться, а потому его внимание рвано переключается на интерьер. На гостевой стул, на Валю, на папки на полке, на Валю, на жалюзи, за которыми Введенский Игорь Леонидович и его товарищи рассаживаются по машинам. И снова на Валю. – Че он сказал? – Поехали отсюда, я по дороге расскажу. Валя прячет визитку в карман как раз в тот момент, когда Витя нервным, усталым жестом прикрывает глаза ладонью.