Искать бога в баре

      — Кошки — вот это действительно создания божественного уровня.       Мужчина перекричал гул пьяного зала, обращаясь к бармену лет 30, не больше, отпущенная борода возраст не смазала. Тот усмехнулся, сказал что-то в ответ, но поток голосов и шипение музыки поглотили его философию. Бармен поставил полный бокал на стойку перед девушкой рядом с любителем кошек и повернулся к кассе — принимать заказы, пробивать оплату.       Она поддела свой стакан с элем кончиками пальцев, чувствуя, как холодное стекло остужает обожжённую алкоголем кожу. Щёки горели от хмеля, поясница ныла — попробуй потаскай ноутбук на себе шесть часов подряд, тут не только спина, ноги спасибо не скажут.       Подвальное помещение гудело музыкой и голосами. Между колонн с вычурными, кажется, ионическими капителями теснились люди. В воздухе стоял запах пива, перегара и дешёвых духов. Под тюрбаном потела голова. Самое то, чтобы забыться.       — А вы любите кошек? — раздался рядом уже знакомый голос кошатника.       Она вздрогнула. Вопрос прозвучал странно, будто кто-то нечаянно коснулся открытого нерва.       — Люблю. Но издалека. Я всех люблю, — сухо ответила девушка в тюрбане.       — Но всех любить нельзя, — возразил он.       Она повернулась, чтобы отшить внезапного знакомца, но лицо мужчины словно расплылось — пятно цвета, линий, будто фигура не могла удержать форму. Сквозь приглушённый свет барных ламп он выглядел скорее отражением, чем человеком. Филигранно — подумала она. Лопнувшие капилляры на белках глаз жгли и чесались. Под веками собралась влага.       — Что? — выдавила она, утирая слезы под очками с нажимом кончиками ногтей, словно пыталась почесать голый белок.       — Я говорю, невозможно всех любить, — мягко повторил он, — Вот взять его.       Он кивнул в сторону бармена за кассой, переговаривающегося с покупателем, и чуть наклонился к ней, будто делился тайной:       — Ненавидит кошек. В детстве одна из них прокусила ему руку.       — Жуть какая, — поморщилась она, невольно хихикнув на волне легкого опьянения, — Это он сам сказал?       — Можно и так сказать, — ответил мужчина. Лицо его по-прежнему оставалось зыбким, как водная рябь.       Женщина в тюрбане вдруг поняла, что не помнит, когда он появился рядом. Не то чтобы ей было дело, да и внимательностью она никогда похвастаться не могла — вне работы, по крайней мере.       Долго думать мужчина не дал:       — И кого же вы не любите?       Девушка стянула свои старые, потертые металлические очки с носа, прилаживая их на стойку рядом с бокалом, натянула рукава рубашки на ладони и прислонила к жгучим глазам, в которых словно скреблась пыль. Влага отразилась на ткани пятнами.       — Всех я люблю.       — Неужто? — притворно удивился он, — Вас не напрягают ни змеи, ни акулы? Даже люди?       Она засмеялась, отводя руки от лица и обхватывая стакан, чтобы поднести его ко рту и сделать глоток с пушистой пеной. Она часто-часто моргала, и слезы лились по щекам.       — Люди? Люди. Что ж, если выбирать, то да, люди хуже всех, — матовое стекло под ее пальцами блестело глянцем, — Ну а вы? Кого не любите вы?       Он задумчиво помолчал.       — С-бя.       — Кого? — переспросила она, не расслышав.       — Себя, — повторил он громче сквозь музыку, проглатывая первую гласную.       Девушка напряглась и, нащупав очки, насадила их на нос, погружая дужки под ткань тюрбана.       — И чем же вы заслужили собственную ненависть? — сбивчиво и раздраженно выдохнула она, поднимая глаза на смазанное пятно вместо лица мужчины. Даже слегка мотнула головой, пытаясь отогнать пьяную оторопь глазного нерва.       Он улыбнулся — наверное, улыбнулся, потому что черты лица будто бы на мгновение собрались, уплотнились, сложились в узнаваемое выражение.       — Это долгая история, — сказал он, — со многими ошибками, которые я до сих пор исправляю.       Она усмехнулась:       — Как и все, значит.       — Не совсем, — тихо отринул ее вывод он.       Воздух между ними странно потемнел — то ли потолочная лампа мигнула, то ли тень от колонны сдвинулась. Она вдруг ощутила, как гул бара уходит на задний план: будто кто‑то убавил громкость мира.       — Вы из тех, кто подсаживается к девушкам и заставляет их переживать экзистенциональный кризис? — спросила она с легкой иронией, пытаясь вернуть разговор в привычное русло.       — Нет, — засмеялся он, — Хотя меня можно в этом обвинить.       — И как зовут обвиняемого? — нервно уточнила она.       — Даже не знаю. У меня много имен. 72, по-вашему? Выбирайте любое.       Она фыркнула и отпила эль, чувствуя терпкий вкус дрожжей, будто пыльное яблоко.       — О как. Интересная метафора, — усмехнулась, — Ну, раз я говорю с кем-то столь значительным, тогда, может, скажете, чем всё это закончится? — она кивнула на зал, где кто‑то громко засмеялся, уронив бокал, звон разбитого стекла потонул в хохоте, — Бар, люди, смерть, кошки?       — Это зависит не от меня, и даже не от вас, — произнёс он, и голос его был так тих, но отчётлив, что девушка ощутила каждое слово будто прикосновение к коже.       — Вы забавный сумасшедший, — глухо отозвалась она, утыкаясь взором в розоватую пену в бокале.       Он пожал плечами:       — А разве так не интереснее? Вы же можете представить, что это действительно так. И вот он, перед вами сидит тот, кто ответит на любой ваш вопрос.       Бармен подошел к мужчине и протянул ему рюмку зелёного шота. Мужчина поблагодарил сдержанным кивком.       Девушка следила за его движениями ленивым, мутным взглядом. Его руки были неаккуратными, пальцы — покрыты мозолями.       Щеки продолжали гореть.       — А давайте поиграем в это, — кивнула она, изображая улыбку. Сердце в груди сделало легкий кульбит, — Раз передо мной Бог, мой первый вопрос: почему мама?       — Простите? — удивленно спросил он, поворачиваясь к девушке в пол оборота.       — Рак, — нахмурилась она, и улыбка натянулась болезненной акульей пастью, — Почему не кто-то плохой, не последняя сволочь, не убийца? Почему моя мама? Четверо детей, ни одного действительно плохого поступка, она даже матом не ругается. И три рака. Да такие, что сдохнуть легче, чем лечиться.       Он не успел ничего сказать, как девушка прервала его порыв ответить.       — Нет, не важно почему. Если я действительно говорю с Богом, тогда у меня не вопрос, а просьба: вылечи ее.       Она смотрела долго, испытующе в неизвестное лицо, скрытое за мороком тени, дымки и алкогольных паров. Мужчина чуть склонил голову:       — Я бы с радостью помог. Но я давно не занимаюсь человечеством. Это, так сказать, давно оставленный проект.       Ее искусственная улыбка медленно переросла в разочарованный оскал:       — Ясно, — коротко дернула она воздух, и шум вокруг стал ощутимо давить на плечи, — Совсем?       В ее голосе дрогнула сомнительная надежда, какая-то плаксивость, способная резать изнутри. Внутри уже давно все было изрезано.       — Я постараюсь что-то сделать, — примирительно тихо прозвучало, — Но обещать не могу. Но вы так говорите, словно никогда и не просили. Разве вы не молились об этом?       — Я не молюсь, — отмахнулась она, — Я не иудейка, как вы вероятно подумали, — она поправила тюрбан, — Я даже не православная. Я не верю в Бога.       — Разве?       Девушка подняла в воздух бокал с пивом, приподняв бровь.       — Напиваться в среду — так религиозно, — саркастично выдавила с легкой вибрацией в голосе.       Он промолчал, наблюдая, как она делает несколько больших глотков и опускает голову на ладонь.       — Мой прадед был евреем, — вдруг поведала девушка с какой-то иронией, — За это и умер. Прабабка воспитала деда вдали от родни и еще дальше от кашрута. Дед нашел родственников, когда вырос, лет в 16. Двоюродных братьев. Они даже имя носили одно — Юрий. Черт знает почему, должно быть, все три брата договорились так назвать сыновей… Но два Юрия не приняли третьего. Он был для них гоем. Мы все для них были гоями. Вот и я гой. В третьем поколении уже как.       — Вы удивительно много знаете для обычного «гоя».       — Я ищу Бога временами, не молюсь, но зачем-то ищу, — резюмировала она, а потом засмеялась, — Ищу Бога! И нашла в баре. Это действительно смешно.       Он дал ей выпустить эмоции, и девушка даже не заметила, как опустел его единственный шот.       — Вы ведь думали о гиюре, — произнёс он легко, как будто говорил о погоде.       Она отвела взгляд. Она думала. Но она знала, что никогда не сможет его пройти.       — С чего вы взяли?       — Просто так кажется. Не скажу, что поддерживаю это.       — Вот и я не поддерживаю, — кивнула она, пальцы мокро легли на ткань юбки, влага впиталась в хлопок, — Мне кажется это немного…       — Слишком?       — Да. Для того, кто не верит, — поджала губы.       — Я думаю процесс слишком сложный, — выразил свою мысль он.       — У них все сложно. Шаббат, например, — она стрельнула глазами в сторону расплывчатого силуэта.       — А что не так с шаббатом? — спросил он.       — А вы когда-нибудь пробовали устроиться на работу, исключая субботы и пятницы из своего графика? Это же целая проблема — найти работодателя с лояльным графиком. И ладно, бог с ним с работой. Я не понимаю, как можно запрещать что-либо делать в шаббат. Допустим, день для бога, для семьи, но запрещать вызывать лифт?       Он вдруг рассмеялся. И его смех прошелся вдоль позвоночника, по холке, замерзая у начала роста волос на затылке. Девушка поежилась.       — Вам повторить? — голос бармена вывел ее из мерзкого состояния. Она посмотрела на свой, уже пустой бокал. Рассеяно кивнула, отпуская влажное стекло. Бармен перехватил опустевший сосуд и исчез в сумраке.       — Шаббат не об этом, — произнес «Бог».       Она не шевельнулась, всматриваясь во тьму за стойкой.       — И о чем же тогда?       — О созерцании, — легко выдал он, и слова его ветерком дотронулись до влажных пальцев и шеи, — О том, что мир прекрасен. О том, как растут деревья. Как тянется вверх побег, как гниет листва, как преет солома, как смеются близкие, как тепло в объятиях любви. О небе. О космосе. О материи и душе.       Она сглотнула вязкую слюну, прикусила губу до крови. В уголках глаз скопились слезы — не то от боли на белках, ни то от замершего в ужасной печали сердца.       — О созерцании, значит, — повторила она поникшим голосом, стало как-то совсем неприятно горько, — И совсем не о вере?       — А что это, если не вера? — по голосу было ясно, что мужчина улыбается,- Бог это же не какая-то отдельная сущность, ну право слово, вы уже не ребенок.       Бородач принес новый бокал красного эля, и опустил его на плотную картонную подложку. У женщины пересохло во рту. Она вдруг ощутила запах воска и хлеба — совершенно неуместный в подвальном баре.       — Спасибо, — сказала она в спину бармену, прикладываясь к краю стекла с какой-то животной жаждой.       Она долго молчала.       Он поднялся и достал бумажник, пересчитывая купюры.       — Кошки, — просипела она внезапно, сама не зная зачем, — Вы ведь про них говорили. Любите кошек. Почему именно кошки? Неужели людей нельзя любить также? — она не смогла сдержать всхлип, отражающийся от ребер вибрацией. Тянуло к земле.       Он замер, держа в руках несколько купюр — непривычно красных, она давно не видела денег.       — Всех любить невозможно, — пожал плечами он так легко, что что-то в груди у девушки ухнуло вниз, в желудок, растекаясь скорбной жидкостью.       — Вы сумасшедший, — выплюнула она.       Он улыбнулся, ярко, так, что эта улыбка чувствовалась кожей, пусть девушка ее и не видела через размытый образ визави.       — Нет ничего постыдного, чтобы признать свою несостоятельность. В любых вопросах. Это не снимает с меня ответственности, я признаю. Вы вправе меня обвинять. Но судить — это не ваш конек, не человеческий.       Он положил купюры на стол — куда больше, чем требовалось. Позвал бармена.       — А кто тогда судья, если не люди? — вспомнила Грибоедова девушка и маразматически потерла лицо, резко и рвано.       — Не по мою голову вопрос, — он стоял рядом с ее стулом, не торопясь уходить. Бармен принес чек, и «Бог» внимательно вновь пересчитал деньги, прежде чем закрыть чековую книжку.       — А к кому идти с такими вопросами? С войнами, с болезнями, со смертью? Кого винить? Людей? Так мы не справляемся. Или это тоже «баланс», предусмотренный природой и Богом? — разочарованно вскинула руки девушка, и голос ее наполнялся болью и яростью с каждым новым словом, — Почему должно быть так больно? Это чтобы нам воздалось после, в раю? Так даже верующие грызут глотки друг другу — Иисус сын божий или нет, чьи книжки самые правильные, чьи попы самые праведные, зло ли государственность или во главе должна быть церковь.       Она набрала ускользающий воздух:       — Так что, и никто не поможет? Продолжим уничтожать друг друга, оплакивать невинно убиенных зазря, восторгаться смесью капитализма, диктатуры и нездорового либерализма, благословим на насилие и бесконечный нищенский труд? Ни тебе ни спасения, ни помощи от всевышнего? Вот так просто?       — Вы слишком много думаете и мало… Созерцаете.       Она засмеялась — громко, тревожно, с надрывом. Было сложно уловить - доносились из ее горла рваные смешки или душащие рыдания.       А он ушёл в сторону двери — и свет мигнул, будто кто‑то выключил лампу, но никто не встал со своих мест.