Искать бога в баре

      Я оказался горделив, печален и сам себе ненавистен.       С возрастом это стало яснее проявляться во мне, охватывать мое ноющее тело и грубую, отшлифованную наждачкой душу.       В этом не было ничего, кроме того, чем являлось в действительности — скупым, подернутым скукой реализмом.       Окружающие твердили мне смолоду, что я пессимист. Я в ответ пересчитывал их, с каждым годом теряя одного или двух, вместо них приобретая других — случайных, в основном из списка коллег — мы вместе пили, курили, предавались философским измышлениям и девалидизации.       С другой стороны, я пытался быть дружелюбным к тем, кто еще оставался рядом со мной. Я пытался быть добр и надёжен, но то оказалось ненужным никому, кроме тех, кто любил меня лишь за факт моего существования.       Родителей. Семьи.       Я не был лишен родительской любви и был безмерно благодарен за то судьбе, пусть не мог то же сказать о ласке и понимании — объятия в нашем доме не были чем-то исконно нормальным, скорее диким и непонятным. Даже будучи ребенком я не мог рассчитывать на тепло чужого тела, и потому, вероятно, не стал искать его впоследствии. Супруги за свои 35 лет у меня не обзавелось, к сексу и романтике я всегда был равнодушен, а к детям испытывал не более чем потоки жалости, и своих иметь так и не довелось.       И пусть путь мой был далек от традиций, как бы много я не прошел, сколь бы много не потерял, двери семейного дома всегда были открыты мне, пусть и понимания на территории отца, матери и братьев с сестрами я бы никогда не отыскал. Они принимали меня таким, какой я есть, ведь вся моя жизнь крутилась вокруг их благополучия, даже если я сам не был благополучен. Но тоска, окутывающая родственников моих при виде меня, душила, закупоривая кожу.       Мать переживала за меня — боялась, что я останусь один, и старость моя пройдет безрадостно.       В утешение я рассказывал ей о друзьях.       Друзьях…       Друзья, как я уже упоминал выше, не были в моей жизни постоянной константой. В школе я был нелюдим, увлекали меня только книги и фильмы. Я наслаждался одиночеством. Я много читал, и уже к 14 изучил несколько научных трудов по психологии и философии, не гнушаясь и теологических работ, пусть никогда не считал себя верующим.       Мне было интересно поглощать информацию любого толка, но выбирал я ту, что могла бы мне открыть глаза на жизнь и тайны бытия, в то же время развивая и иную свою страсть — к искусствам.       Сверстники в школе не обходили меня стороной, но и сближаться никто не желал, наткнувшись на крепкую высокую стену, выстроенную мной — не то чтобы намеренно.       Я не защищался от людей. Я их не опасался. Я просто не хотел тратить на них время.       Что же до друзей — как ни странно, я тех не выбирал, они, столь же привязанные к наукам и искусству, потянулись ко мне сами. Первые из них появились у меня достаточно поздно — в университете. Наши дороги не могли не сплестись, учитывая нашу общую жажду знаний и стремлений к познанию мира.       Мне казалось, что я наконец счастлив — впервые мне удалось найти в других тот же огонь, что полыхал в моей груди с юных лет. И как человек воспитанный и трепетный, возможно даже излишне, я погрузился в общение с головой, как измученный жаждой путник, встретивший оазис.       Я дорожил ими. Многие годы я стремился сохранить эту нежную связь с теми, кто мог понять мой образ мышления и чей образ мышления был мне также драгоценен.       Но годы шли. Рок то был или стечение обстоятельств, но мы глупели, предаваясь цинизму и бытовой скуке. Я не берусь утверждать, что в том не было моей вины, но оглядываясь теперь назад я вижу, как чистые тропы наших мыслей медленно зарастали травой, теряясь в потоках зеленых колосков.       И все же я стремился сохранить то, что казалось мне важным — выстроенные отношения с теми, чей разум я безмерно ценил и чья жизнь стала мне дорога. Сантименты, в юности незнакомые мне, с возрастом стали меня поглощать.       Осознав произошедшие во мне изменения, я принял их с мужеством и решил не избавляться от них, воспринял их как дар, что многие годы обходил меня стороной.       То была любовь, к которой, я думал, был не способен. Любовь не романтическая, конечно, но любовь братская, которая могла бы быть куда крепче всего, что я мог бы испытать.       Стена моя пала.       Теперь, смотря на себя в прошлом — радостного и одухотворённого, я вижу, как был глуп и самонадеян, полагая, что смогу быть не только сухим рационалистом, но и добрым другом.       В какой же момент все пошло не так?       К своему стыду, я не уловил ни точной даты, ни точного часа.       Однажды я просто осознал, что моя забота излишняя, а мои хлопоты воспринимаются друзьями моими как груз. Моя искренняя поддержка столкнулась с пренебрежением и игнорированием, а мои намерения были превратно искажены.       Я решал чужие проблемы, но мои проблемы слушать никто не желал. Я замолчал.       Я утешал плачущего, но когда я плакал, я оставался один. Я прекратил лить слёзы.       Я отдавал друзьям своим целые дни, обучал их и помогал, но когда я просил о помощи, никто не откликался. Я прекратил просить помощи.       Это расстроило, но не убило меня. Но очевидно, что постепенно я стал запутанным и почти что мертвым в глазах окружающих меня людей.       Считая себя знатоком на социальной арене, я столкнулся с тем, что не мог понять, и моя стена, разрушенная и растоптанная мною же, вызывала во мне ностальгию и тоску.       Меня оттолкнули незримо, все еще улыбаясь в лицо, но за маской друзей своих я увидел только голый расчет и грубую цепь, что соединяла наши шеи.       Наше общение стало тяготить их, и я отступил на несколько шагов назад, давая им самим решать что делать со мной дальше.       Я превратно полагал, что время и пространство дадут нам отдохнуть друг от друга, что вскоре мы станем скучать друг по другу, но отступление мое восприняли спокойно и даже спустя годы никто так и не пожелал вернуть нашему общению былую теплоту.       Поняв, что мои надежды пусты и беспочвенны, несколько лет я пытался понять, что мне делать с тем, что от меня осталось.       Я стал искать новые связи, и понял, что все также искусен в общении, но все новые приятели мои казались мне тусклы. Я не мог более говорить о себе с ними, предпочитая слушать и молчать. Я сделал открытие, что этого достаточно для того, чтобы люди тебя любили.       Постепенно, приходя в себя, я стал вспоминать свои школьные годы.       Разрушив стену, я стал мягче и тревожнее, а внутренности мои были выставлены на всеобщее обозрение, и пусть не осмеяны, но осмотрены как на выставке.       Вероятно, в молодости своей я едва ли бы позволил так над собой измываться - подумалось мне.       Но это уже произошло. Друзья мои изучили меня, пожали плечами и сказали:       

С тобой тяжело.

      Что именно было не так, я не понимал. В чем была тяжесть? Разве я просил что-то? Разве не я отдал им все, что было у меня? Самое дорогое, что таилось во мне, я преподнес на блюде.       Я не был требователен, я был всепрощающ, я отказался от того, что было мне дорого ради них. Я был верен, я был заботлив и учтив, я не был надоедлив и навязчив, я молчал тогда, когда они хотели молчать, и говорил тогда, когда им требовался разговор. Я любил их так, как не могла любить даже чертова собака.       

С тобой тяжело.

      Я более не хотел никого отягощать, навязываться, искать дружбы и кому-либо угождать.       Холод, верный мой спутник в юные годы, медленно накрыл мою грудь, остужая огонь, что вспыхнул во мне без моей на то воли.       Я понял, что так или иначе, все, что в жизни опостылеет — это люди и всё, что с ними связано.       В людях нет ничего, что я еще мог бы ценить.       Во мне не осталось ничего, что я еще должен был беречь.       Я устал.

Друзья мои устали.

Мы все устали.

      И эта усталость как терпкое вино — оседает в груди едва ощущаемым теплом.       

Гнилью.

      В какой-то особенно жалкий миг моей жизни, в момент осознания моей бесполезности и моего унижения, единственным исходом мне показалась смерть.       Не в том смысле, что я жаждал умереть, пусть и это я принял бы со смирением и раскрытыми объятиями, я никогда не боялся явления старухи ко мне. Но в том, который отрубит все лишнее в моей душе — привязанности, эмпатию, доверие.       Я жаждал эмоциональной гибели, я жаждал пустоты и одиночества, я жаждал чтобы вокруг меня не осталось никого, кто мог бы ступить на берега моего ментального острова, моего убежища, внутренности которого я зачем-то вывалил наружу как требуху.       

Я хотел вернуть себе ту оболочку,

в которой мне более не нужно

притворяться живым.