Weightlessness/Невесомость

Невесомость

Глава 5.²

Кабинет капитана Мин Юнги выглядел как и прежде, без всякой показной «офисной стерильности», но и без бардака: каждая вещь — будь то бумаги, папки или пластиковые макеты самолётов в миниатюре — находилась на своём месте, и по этим мелочам было ясно, что кабинетом не просто пользуются, а, по сути, живут в нём. В помещении держалась лёгкая свежесть, окно было приоткрыто, впуская внутрь прохладный воздух дождливого дня, но при этом оставалось тусклым. Тканевые жалюзи цвета слоновой кости были плотно стянуты, практически полностью закрывая обзор за стеклом, впрочем, в этом и не было особой необходимости: серый, затянутый тучами день снаружи всё равно не обещал ничего из того, чем можно было бы воодушевиться. Юнги сидел в кресле из плотной тёмной кожи, которое, если честно, уже давно пережило свои лучшие годы. Спинка его была заметно продавлена, подлокотники затёрты, но менять его капитан, конечно же, не собирался. Привык. Мужчина слегка откинулся спиной назад, одной рукой печатая что-то на ноутбуке, второй лениво прокручивая колесо мышки. Взгляд то в экран, то куда-то мимо, будто параллельно в голове копошаться одновременно вереницы мыслей. Рабочих, естественно. Даже в выходной. Вообще… «выходной» — это, конечно, громко сказано. Их корпус годами живёт по своим законам, и если у кого-то и есть возможность выдохнуть, то у таких, как Юнги, она чисто номинальная. Но он не жалуется. Да и в целом — человек он такой. Привык. Хотя, если уж совсем честно, где-то глубоко внутри этот самый «капитан Мин», вечно работающий и не дающий себе возможности нормально отдохнуть, — прекрасно уживается с другим Юнги — тем, который без всяких проблем может проспать полдня, уткнувшись лицом в подушку, пуская на неё слюни, забив на всё к чертям, а после, ещё полчаса может просто лежать, тупо глядя в потолок. Желательно в тишине. Или под какую-нибудь тихую инструменталку. И пивко. Юнги любить выпить пару жестянок светлого, закидываясь сверху горстью солёных орешков, и просто размышлять. Он, кстати, хрен знает сколько уже не пил. Пора бы напомнить себе об этом и всколыхнуть рецепторы, разогнать кровь по высохшим венам. Смешно. Мин на секунду замирает, ловя себя на этой мысли, и тихо хмыкает под нос. Его взгляд ускользает в сторону к высокой книжной полке у стены напротив стола, где он сидит; рядом с ней стоит видавший виды деревянный стул, который время от времени вяленько, но настойчиво поскрипывает ножками. Всё дело в том, что сегодня привычная глухая тишина кабинета не принадлежит ему одному. Сегодня он делит её надвое, дышит воздухом не в одиночку, а вместе с будущим инструктором, лейтенантом Кимом. Тот сидит, немного ссутулившись над конспектом, и, кажется, вообще выпал из реальности. Вчитывается. Иногда хмурится, и между его чёрных, как крыло ворона, бровей образуется неглубокая складочка, милая такая морщинка; иногда что-то быстро помечает ручкой и замирает, зависнув в одном месте. Спокойный. Юнги такая отрешённость молодого офицера от окружающей обстановки и погружение в себя... почему-то цепляет. Капитан не сразу понимает, что уже не печатает. Пальцы зависли над клавиатурой, а острый, как молнии, взгляд прирос к чужому профилю, и... он тупо сидит и смотрит. Вот так. Без причины. Наверное. Мужчина медленно выдыхает, слегка морщась, но взгляд не отводит. Потому что, ну… Всё же нормально. Всё хорошо. Просто, Тэхён ему импонирует. Как человек. …Да? Юнги моргает, резко возвращаясь в себя, будто кто-то щёлкнул его по лбу костяшкой пальца. Дерьмо. С чего вообще такие мысли? Он отворачивается обратно к ноутбуку, возвращая пальцы на клавиатуру и делает вид, что всё это время был занят работой. Потому что дальше — уже не надо. Вообще не туда. Не в ту сторону. Тэхён в это время наконец-то отрывается от конспекта, проводит пальцами по краю страницы и негромко произносит, не сразу поднимая головы: — Капитан, я, пожалуй, хотел бы дополнительно просмотреть разбор по последнему вылету. Если это возможно, я бы взял материалы из архива и ещё раз прошёлся по ним самостоятельно. Он поднимает взгляд, ожидая ответа от старшего, но натыкается лишь на верхнюю кромку ноутбука, над которой торчит копна черных, густых волос. Лицо Юнги полностью скрыто за экраном, и создаётся ощущение, что тот его попросту не услышал. Парень на секунду замирает, тихо прочищает горло, прокашлявшись в сжатый кулак у губ. Реакция сидящего в кожаном кресле «невидимки» следует почти сразу. Капитан на несколько градусов откидывает крышку ноутбука назад и выглядывает из-за него, наклонив голову вбок, пытаясь поймать фокус на Тэхёне. — А? — коротко отзывается он, моргнув, и добавляет более осознанно: — Да, конечно. Можешь пройти в архив, взять всё, что нужно. В учебном классе в свободное время спокойно доработаешь, если чувствуешь, что есть пробелы. Тэхён кивает, принимая ответ, и сразу возвращается к конспекту, снова погружаясь в строки. Юнги снова прослеживает за тем, как лейтенант сосредотачивается на строчках в своём блокноте и что-то тихо шепчет себе под нос, едва уловимо шевеля губами, прикусывает пластиковый колпачёк на кончике ручки и снова что-то бубнит, сам с собой спорит или пытается дожать мысль. Юнги делает вывод, что он... забавный. И почему-то снова не сразу отводит взгляд. Он заканчивает с отчётом по последним учебным вылетам, сводит данные по нагрузкам, помечает отклонения, фиксирует замечания по каждому курсанту. Пальцы по привычке двигаются быстро и точно, набирая текст, но мысли уже не в цифрах и формулировках. Юнги, сам от себя не ожидая, вдруг произносит вслух: — Я на завтра беру увольнительный. Хочу съездить в город в этот оставшийся выходной. Если есть необходимость или… желание, можем поехать вместе. Подполковник в этот раз как никогда щедр, так что без проблем подпишет на один увольнительный больше. Лейтенант снова отрывается от тетради и поднимает заинтересованный взгляд на капитана. Он, если честно, не нуждался в том, чтобы покидать пределы базы. В его планы входило лишь хорошенько выспаться в оставшийся выходной и заполнить пробелы по недостающей информации по полётам, воспользовавшись архивами. Но, почему-то сейчас предложение капитана выглядит вполне приемлемым. Неизвестно, когда снова у них всех будет такая возможность, поэтому, грех наверное всё таки не воспользоваться предложением и проветриться. — Почему бы и нет. Если подполковник действительно уж настолько щедр, то не вижу смысла отказываться от этой возможности. Поеду тоже. Юнги кивает в ответ и снова скрывает лицо за ноутбуком, за которым, впрочем, уже нечего скрывать — работу он завершил ещё несколько минут назад. Экран гаснет, и его холодное голубоватое свечение медленно сходит на нет, превращаясь в тёмную, зеркальную поверхность, где вместо привычного интерфейса теперь отражается его собственное лицо. Лёгкая, едва уловимая улыбка от чего-то мелькает на губах. Юнги на секунду задерживается на своём отражении и, кажется, не сразу узнаёт самого себя. Какое-то слишком мягкое выражение прилипло к его лицу. Странно. Мужчина не сразу замечает, как лейтенант закрыл свой конспект, вложив ручку где-то в середину листов, и поднялся со стула. Тэхён потянулся, слегка прогибаясь в спине, повёл плечами, снимая накопившееся напряжение и сделал несколько шагов по кабинету, останавливаясь у окна с плотно зашторенными жалюзи. Мин отмирает от потухшего экрана только в тот момент, когда из другого конца кабинета до него доносится голос: — Я тут размышлял кое о чем. Могу с вами поделиться? Юнги поднимает взгляд, чуть выпрямляясь в кресле. — Конечно. Что-то случилось? — Думаю, определённо да. — Я весь во внимании. — То ли произнёс капитан, то ли промурчал. Тэхён на секунду задерживает взгляд на зашторенном окне, собирая мысли в голове, чтобы как можно конкретнее сформулировать то, что он хочет сказать, и только потом озвучивает всё, что его беспокоит вот уже несколько дней к ряду: — Я, конечно, не могу знать наверняка… но лично мне вся эта ситуация с жалобой кажется… странной. Не знаю как вы, капитан, но я думал об этом. Не могу поверить, что кому-то в действительности здесь было плохо, тяжело или не комфортно. Я вспоминал ребят из нашей группы, прокручивал весь срок обучения и, могу с уверенностью сказать, что тогда никто ни на что не жаловался. — парень поворачивает голову, переводя взгляд на Юнги. — Ну, знаете... обычно в узком кругу всякое обсуждается и мы не исключение. Болтали всё время о том, о сём, делились мнениями, проделанной работой, конечным результатом. У меня сохранились контакты нескольких парней из нашей группы, с которыми мы обменялись номерами ещё на выпуске. Я созванивался с ними на днях, но не задавал каких-то конкретных вопросов, просто разговаривали, вспоминали. Но даже так, между строк всё понятно. У всех всё нормально. Они служат по своей квалификации, никто не кажется разочарованным. Наоборот, с благодарностью и восторгом вспомнили обучение, всех инструкторов... Именно поэтому я и не могу сложить два плюс два. Либо я тогда что-то упустил… — он слегка пожимает плечом, — либо у кого-то были свои скрытые мотивы. Юнги чуть выпрямляется в кресле, смотрит внимательнее и пытается смекнуть, что же всё таки этот черноволосый паренёк там себе надумал. — Свои мотивы? Относительно чего или кого, лейтенант Ким? — переспрашивает капитан. — Мне кажется, это необязательно. Вполне могло быть так, что человек действительно был чем-то недоволен, просто не говорил об этом вслух вам, своим сослуживцам, а нам уж тем более. А уже выйдя за пределы корпуса подал жалобу. Подленько конечно, но вполне реалистично. — Да, возможно. Но я всё равно хотел бы узнать, кто именно это сделал. Кто подал рапорт. Просто хочу понять, сопоставить. Если я буду знать кто именно тот человек, то точно смогу определить, был он чем-то в действительности недоволен во время обучения, и тогда можно будет сделать выводы, так ли это на самом деле или это чьи-то подлые игры. — Не вижу в этом смысла — во-первых. Во-вторых — это невозможно. Жалоба анонимная. — Нет ничего невозможного, если есть цель и… хороший союзник. Тэхён как бы невзначай задерживает взгляд на капитане. Раз уж он осмелился поделиться своими размышлениями именно с ним, то почему бы и не попытаться обрести компаньона в лице этого конкретного человека. Тэхёну нравиться их коммуникация, их манера общения. Мужчина не слишком активный, немногословный, если дело не касается работы, периодами даже кажется, что сух и грубоват, но, Тэхён и не ждёт каких-то других, более близких взаимоотношений. А вот обрести в этих стенах единомышленника, того, кому можно доверять, с кем можно просто поговорить, чем-то поделиться, получить совет или волшебный пендель под зад, если потребуется — именно то, в чём нуждается молодой офицер и будущий инструктор этого корпуса. Капитан Мин естественно не дурак и тонкие намеки понимает с полу взгляда. Не нужно ходить вокруг да около, чтобы понять, что парень, чьи глаза чернее ночи, что-то задумал и хочет получить поддержку в его лице. — Это ты на что сейчас намекаешь, лейтенант Ким? В какие игры задумал играть? Предупреждаю сразу: что бы это ни было — тысячу раз подумай, прежде чем что либо предполагать, а тем более предпринимать. Мы не в каком-нибудь детективном кино здесь снимаемся. Это режимный объект. Любое отклонение от устава, малейшее нарушение границ и правил — строго наказывается. Не мне тебе об этом рассказывать. — чуть ли не на одном дыхании выдает капитан, не повышая голоса. Он, может, и не из робкого десятка, в своей жизни со многими ситуациями сталкивался, но ни разу, ни на одну минуту не забывал, кто он и где находится. Нарушать правила — не в его правилах. Но, что-то такое гаденькое, едкое, упрямо скребёт изнутри, подсказывая, что в данной конкретной ситуации его намерено, хитро, пытаются лишить этого выбора. Не смотря на очевидное желание лейтенанта найти приключения на свой худощавый зад, капитан всё же считает нужным образумить: — Так что, прежде чем ты решишь сунуть палец в пасть зверю, подумай о том, что можешь остаться без руки. Стоит ли оно того? — Я ещё ничего не решил. У меня есть только некоторые мысли, как можно наверняка узнать имя того курсанта. И… — Тэхён на секунду запинается и сам себя останавливает на полуслове. Возможно, он всё же поспешил с выводами и с тем, что решил почему-то, что капитан непременно будет заинтересован в его порывах совершить «подвиг» и вывести непонятно кого на чистую воду, да ещё и что капитан точно будет не против ему в этом подсобить. Глупо. — Ладно, капитан. Забудьте о том, что я сказал. Наверное, я всё же лезу туда, куда не стоит. Тэхён отходит от окна и возвращается к стулу, где лежит его блокнот. Берёт его в руку, проводит пальцами по шершавой обложке и прижимает к груди, ненадолго опуская взгляд на деревянный пол. Мысль о том, что, возможно, он и правда поторопился со своими выводами и что по сути это не его дело, — почему-то не приживается в голове, скользит где-то по краю сознания. Как бы там ни было, Тэхён уверен, что есть во всём этом что-то… что не сходится, какое-то внутреннее лёгкое напряжение под кожей не даёт просто отмахнуться от этого чувства. В целом лейтенант не из любопытных людей. Он не из тех, кто суёт нос туда, куда его не звали, не копается в чужом грязном белье. Скорее наоборот — обычно он наблюдает, делает выводы, держит дистанцию и не вмешивается без приглашения. Но сейчас почему-то всё ощущается иначе. Возможно, потому что это уже не такое уж и «чужое дело». Это место, люди, которые здесь служат, — за это недолгое время, тем не менее стали для него чем-то бо́льшим, чем просто случайным эпизодом в жизни. С недавних пор лейтенант принял окончательное решение, что он отныне здесь не на пару дней и, ему предстоит работать рядом с каждым человеком, находящимся в пределах базы, быть частью этой системы, этой команды на многие годы вперёд. А это в свою очередь значит, что всё, что происходит здесь, теперь так или иначе касается и его тоже, его репутации, как и их общей. И если оказывается, что кто-то по каким-то своим причинам, в угоду собственной выгоде распространяет ложь, ведёт грязные игры, последствия которых могут ударить по всем сразу — Тэхён не хочет просто стоять в стороне и делать вид, что ничего не происходит. Если есть шанс докопаться до правды, какой бы она ни была, — он, скорее всего попытается это сделать. Парень медленно выдыхает, чуть сильнее сжимая пальцы на обложке блокнота, и поднимает взгляд на капитана. Он уже почти выходит из помещения, но в дверях всё же останавливается, обернувшись через плечо, придерживая ладонью косяк. — Капитан, — спокойно окликает он, — спасибо за материалы. Я тогда возьму ещё из архива и… хорошего вам вечера. Юнги поднимает на него взгляд и согласно кивает, добавляя: — Встретимся на ужине, лейтенант. Тэхён отвечает таким же коротким кивком и выходит, тихо прикрывая за собой дверь. В кабинете снова становится тихо. Юнги ещё несколько минут сидит, не меняя позы, и пялится на свои пальцы, которые какого-то хрена продолжают клацать по клавишам уже выключенного ноутбука. Просто механическое бессознательное движение, как будто телу нужно чем-то занять себя, пока голова занята совсем другим. Юнги не сразу это замечает и поэтому не сразу останавливается. Вообще по жизни капитан мало с кем дружит. Во всяком случае не так, чтобы по-настоящему, крепко. Бо́льшую часть своей жизни он провёл среди людей, но по сути — всегда был один. Это не было осознанным выбором. Скорее, так сложилось. В школьные годы он был тем ещё сорванцом. Драчун, зачинщик всевозможных потасовок, постоянный участник любых склок и тому подобных историй. Зачастую, после таких вот заварушек, он возвращался домой с разбитым лицом, со сбитыми костяшками — и это считалось нормой. Его характер тогда был далёк от спокойного, и с каждым годом всё становилось только хуже. Юнги рос в неполной семье. Мать его умерла от рака, когда тот был ещё детсадовцем, и эта потеря самого родного человека не прошла бесследно, не затёрлась со временем, а наоборот — осела где-то глубоко внутри, собираясь слоями, как что-то чужеродное, тяжёлое. Боль, обида, злость, ощущение несправедливости — всё это не находило выхода и копилось годами, разрастаясь внутри, подобно тем самым опухолям, что когда-то забрали у него самого близкого человека. Юнги не умел с этим справляться привычными для детей способами, ища поддержку у оставшегося родителя. Он выносил скопившееся наружу: на улицы, в драки, в агрессию к людям. Чем старше становился, тем сильнее это выходило из-под контроля, и тем сложнее ему было уживаться с самим собой. Отец делал для единственного сына всё, что мог. Работал без устали, старался дать сыну всё — от самой простой заботы до дорогих вещей, самой вкусной еды и максимального внимания. Пытался залатать собой ту дыру, которую, к сожалению ничем было не закрыть. Но Юнги тогда этого не видел, не понимал и не принимал, и с каждым годом только сильнее уходил в себя. Осознание пришло в один момент, который заставил кардинально изменить свои собственные настройки. После очередной драки, в которой он был не просто участником, а как обычно зачинщиком, всё пошло не так. Парень, с которым он сцепился, получил травму головы и на несколько дней впал в кому. Страх, который проник буквально в каждую кость Мина — отрезвил похлеще ледяного ушата воды на голое тело. Тогда Юнги впервые испугался по-настоящему. Но не за себя, не за то, что может сесть в тюрьму на долгие годы за «убийство по неосторожности», а за то, что мог лишить человека жизни, мог отобрать у живого существа самое ценное, то, что не купишь ни за какие деньги мира. Смотреть отцу в глаза в те дни было не просто стыдно. Хотелось вырвать себе глаза на живую собственными пальцами. К счастью, тот парень выжил. Долго восстанавливался, но выжил, а семья Мина собирали деньги по всем родным и близким, скребли по сусекам, чтобы покрыть лечение парня, выплатить всевозможные компенсации и взять на себя полностью все расходы потерпевшей стороны. До суда дело не дошло. Благо, близкие того юноши оказались более человечны, чем сам Юнги. Но для него самого это уже ничего не меняло. Именно тогда он решил, что больше не хочет быть таким, не хочет, чтобы его воспринимали как проблему, как угрозу, как… кусок дерьма, от которого всем только хуже. Решение нашлось быстро и он ушёл служить. Сначала это было просто способом отрезать себя от прежней жизни, оградить других и, возможно, себя самого — от того, кем он был. Но со временем всё изменилось и парень втянулся, привык, а ещё позже — полюбил это дело по-настоящему. С тех пор капитан Мин ни разу не пытался вернуться к обычной гражданской жизни в полном её понимании. Да и не видел в этом смысла. Люди в его жизни были всегда, общение было ненавязчивым, больше похожим не на тесную дружбу, а на ту, что тихая и теплая, хоть и на достаточном расстоянии, без лишней близости и без необходимости впускать кого-то глубже, чем нужно для простого человеческого существования. Ему было комфортно именно так. Хочет ли капитан Мин что-то менять в этом плане? Скорее нет, чем да. Но, кажется, не всё в этой жизни зависит от него и у судьбы, очевидно, свои планы. Юнги медленно выдыхает, наконец убирая руки с клавиатуры, и на секунду прикрывает глаза. Тэхён ему импонирует...

***

Остаток дня в Чхонхэ не менялся до конца дня, как и погода, и настроение двух офицеров, застрявших на одной пристани, но после эмоционального разговора — оба так и остались по разные стороны автомобиля майора. Тяжёлый, свинцовый воздух висел над морем, лениво шевелился под напором упрямого ветра, и тот же ветер раз за разом возвращал каждого из них к одним и тем же мыслям. Пак, вернувшись в машину, больше не покидал её пределов, просто молча сидел, уткнувшись взглядом в лобовое стекло, за которым не происходило ровным счётом ничего нового, и снова и снова прокручивал в голове события последнего часа. Лейтенант же остался у самой кромки воды и стоял лицом к морю, вглядываясь в его тёмную, холодную гладь, пытаясь выловить в ней хоть что-то похожее на тихое дыхание и вернуть его себе обратно. Минут через десять, когда даже собственные мысли начали звучать глухо и утомительно, он просто опустился на песок и остался так сидеть, позволяя ветру трепать черные прядки своих волос и цепляться за одежду. Холод подбирался медленно, но настойчиво, касался кожи и делал ее «гусиной». Даже пальцы озябли, но Чонгук не двигался с места. Внутри самого себя было куда громче, чем снаружи от шума ветра и шелеста воды, и он всё крутил на повторе мысль, что, как бы там ни складывалось дальше, одно он понимал ясно — от выбранного направления Чон не отступит. Машина за его спиной не заводилась, Пак из неё больше не выходил и небыло понятно, ждал ли он чего-то от лейтенанта сейчас, каких-то дальнейших действий или всё таки надеялся на бездействие. Чонгук чувствовал лишь некое негласное согласие держать дистанцию в данный момент. Дать друг другу время. Потому что помимо всего, что ещё могло быть сказано, а возможно и сделано, —впереди была дорога обратно. Там, за пределами этой пристани и в пределах базы им снова придётся быть теми, кем они были до сегодняшнего дня — командиром и подчинённым, пряча ту правду, которая сегодня всё-таки вырвалась наружу. Ровно за пятнадцать минут до шести тишину прорезал короткий сигнал клаксона, от которого Чонгук вздрогнул, словно его вырвали из вязкого сна. Он сразу поднялся на ноги, стряхивая с себя песок и в несколько быстрых шагов дошёл до машины. Лейтенант опустился на сиденье всё так же по правую руку от майора, но разговор ни один из них не начинал. Чимин лишь бросил быстрый взгляд в его сторону и, чуть сжав челюсть, негромко напомнил, что им обоим следует сделать вид, что всё по-прежнему и никто ничего ни о ком не знает. Всё, что прозвучало сегодня, должно остаться здесь, между ними, под плотным слоем молчания. Чонгук ничего не ответил. Даже не кивнул. Просто отвернулся к окну, потому что для него это и так было очевидно. Если Чимин до сих пор не понял, что перестал быть для него просто командиром и наставником, и что благополучие майора имеет для Чона не меньший вес, чем для него самого — это уже не его проблема, поэтому он не собирался ничего доказывать словами. Пак завёл машину и они двинулись в сторону торгового центра буквально в осязаемой тишине. Дорога тянулась ровной, серой лентой, и только редкие звуки снаружи напоминали, что мир вокруг всё ещё существует. Забрали оставшихся курсантов и так же молча вернулись на базу, подоспевая как раз к ужину. Чимин, оказавшись в привычных стенах давно знакомого места, незаметно выдохнул. Плечи расправились сами собой и только тогда он понял, насколько на самом деле вымотан. И остервенело голоден. Ещё бы. К тому пакету с фастфудом, который они прихватили с собой, так никто и не притронулся. Тот благополучно отправился в мусорный бак. Мужчина отчитался о возвращении, выслушал всё что положено от дежурного и сразу направился в столовую. Там, не разбирая вкусов и сочетаний блюд, Пак поглотил всё, что оказалось на подносе и сразу после отправился в свой офицерский блок. Дверь его комнаты закрылась с тихим щелчком от проворота ключа, и майор даже не стал раздеваться, делать свет ярче, не стал думать о том, что ему следовало бы принять душ. Просто дошёл до кровати и опустился на неё всем телом, позволяя усталости накрыть себя целиком. Этот день навалился на него тяжёлой, бетонной плитой и Чимин не успел даже толком осознать, когда закрыл глаза и провалился в сон, не успев моргнуть, а очнувшись понял, что наступило утро следующего дня. Проморгавшись от тяжёлой дрёмы, Пак на несколько секунд остался лежать так, глядя в потолок, пытаясь сообразить, где он и какой сейчас вообще день. Тело отзывалось грузной усталостью, которая не оставляла его с вечера и до самого утра. Рука на автомате потянулась к телефону на тумбочке и привычным движением он проверил экран на наличие пропущенных звонков и уведомлений. Тишина. Провёл ладонью по лицу, медленно сел и только сейчас почувствовал, насколько пересохло в горле. Сухость не просто мешала — она будто скребла изнутри, заставляя поморщиться. Вода в стакане оказалась тёплой, но сейчас это не имело никакого значения. Чимин выпил её залпом, задержал дыхание на секунду и выдохнул, наконец ощущая, как становится легче. В ду́ше он задержался дольше обычного. Тёплая вода оказалась неким спасением, стекала по плечам, по спине, смывая остатки сна и ту странную тяжесть, что осталась после вчерашнего дня. Мысли сначала крутились обрывками, но постепенно начали выравниваться, становиться чётче. К тому моменту, как он перекрыл воду, в голове снова было спокойно. Так, как он любил. Собраться заняло немного времени. Чимин аккуратно уложил волосы, поправил форму и, уже полностью собранный покинул свою обитель . В столовой было достаточно моголюдно. Гул голосов, звон посуды, запах еды — всё привычное и на своих местах. Их столик он заметил сразу. Лейтенант Ким сидел с прямой спиной и с энтузиазмом разбирался с завтраком, запихивая в удовольствие салат из помидор и огурцов за обе щёки, а напротив Юнги, ссутулившись, ковырял вилкой еду, и кажется, делал это больше по инерции, чем из реальной необходимости. Пак молча сел рядом, не вмешиваясь в их диалог. — Ну что, ты таки добрался до архива, лейтенант? Его наполнение не разочаровало тебя? — негромко бросил Юнги, не поднимая взгляда от тарелки, но уголок губ едва заметно поднялся вверх. — Скорее наоборот. Там даже больше, чем я ожидал. Даже сотую долю не просмотрел, но взял то, что мне было необходимо. — Осторожнее с этим, а то потом не раскопаем тебя из под слоя бумаги. Тэхён усмехнулся, качнув головой. — Я постараюсь держать себя в руках, капитан. Пак почти не вслушивался в разговор двоих, сидящих рядом. Слова проходили мимо, как привычный, не требующий внимания фон. Его взгляд то и дело скользил по залу, проходясь по лицам, по однообразным движениям людей, заполнивших почти все столики. Всё вроде должно было быть как обычно. Ровно до того момента, пока глаза не остановились на единственно выделяющейся фигуре среди всей этой толпы людей. Фигура — уже знакомая чуть ли не до последней линии, поворота плеч и наклона головы. И, не то чтобы майор как-то парня изучал, стараясь запомнить изгибы его тела или острую линию челюсти, но... что-то как-то... само собой не осталось без внимания и отпечаталось в мозгу. Пак смотрит и понимает, что перед ним всё тот же курсант, что и вчера, всё тот же человек. И в то же время — как будто не тот. Чон сидел в окружении одногруппников, что-то спокойно обсуждал, ел с невероятным аппетитом, запивая плотно набитые щёки тёплым чаем. Почему-то “привычно” на него смотреть больше не получалось. Словно перед Чимином был не курсант, ещё вчера один из многих, а человек, выдернутый из какой-то другой реальности и по ошибке помещённый сюда. Что-то необъяснимое закручивалось в вихри внутри майора и импульсами било в кончики пальцев. В какой-то момент, будто почувствовав, что на него смотрят, Чонгук поднял голову и их взгляды встретились и зависли друг на друге. На несколько долгих секунд, в которых вдруг стало слишком много всего. Чимину показалось, что его медленно и неотвратимо затягивает в прохладные, стремительные воды бурной реки. Дыхание сбилось, сердце трепыхнулось и пропустило удар, прежде чем снова с удвоенной силой ударилось о рёбра, отдаваясь внутри звенящим эхом. Он не двигался и не понимал, в какой момент это стало чем-то бо́льшим, чем просто взглядом глаза в глаза. Этот чарующий момент ментального единения всё же разорвал резкий звук металла о кафель. Кто-то уронил прибор, но Чимин даже не посмотрел в ту сторону. Реальность просто вернулась в его сознание. Но вот Чонгук всё же первым отвёл взгляд, повернув голову на звук. Контакт между ними оборвался так же внезапно, как и возник. — Ау!.. Майор Пак. — Голос Юнги пробился в пространство, как сквозь толщу воды. — Я говорю, мы с лейтенантом Кимом взяли увольнительный на сегодня. В город едем. Если ты закончил завтракать, может, проведёшь нас до ворот? Чимин моргнул, медленно возвращаясь в момент, провёл языком по пересохшим губам, увлажняя их и тут же ответил: — Да. Я закончил. Можем идти.

***

Трое офицеров вышли из столовой вместе. Июньский воздух встретил их свежестью, хоть дождь уже и закончился, но асфальт всё ещё блестел тёмной влажной пленкой, а в лужах отражалось серое, затянутое тучами небо. Солнце совсем уж лениво пыталось пробиться сквозь них. По территории базы тянулся привычный утренний ритм, где всё выглядело до боли знакомо. Чимин шёл минимум на три шага позади и скользил взглядом то по спинам капитана и лейтенанта Кима, то по парковке, где у ворот стояло несколько служебных машин. — Сегодня ещё кто-то выезжает в город? — в какой-то степени безучастно поинтересовался он. — Понятия не имею, — отозвался Юнги, не оборачиваясь. — Вчера, когда шёл за увольнительным к подполковнику, у него в кабинете был наш Айболит. Так что, возможно. Чимин кивнул, скорее самому себе, чем в ответ. Юнги оторвался вперёд ещё на несколько шагов, а Тэхён держался рядом с ним, не отставая ни на сантиметр, подстраиваясь под его темп. Мужчины подошли к машине и капитан сразу открыл водительскую дверь, ныряя всем корпусом в салон, не медля заводя мотор. Чимину на секунду показалось, что тот словно хочет поскорее сбежать из этого места, так торопится. Тэхён тоже уже почти сел на пассажирском месте справа, но, прежде чем мягко закрыть за собой дверь, с неким воодушевлением в голосе обратился к майору: — Не скучайте тут без нас, майор. Хорошего дня и до вечера. Чимин едва заметно усмехнулся, чуть опустив взгляд. — Заскучаешь тут, как же, — тихо пробормотал он себе под нос, а затем уже громче добавил: — Не беспокойся, лейтенант. Планирую сегодняшний день провести с пользой. Буду морить себя сном и голодом ровно до вашего возвращения. А вы отдохните. Развейтесь… на свободе. Потому что с завтрашнего дня снова начнутся рабочие будни. — Ничего не имею против рабочих будней. Собственно, ради этого я и остался здесь. — спокойно ответил Тэхён. — Но совет приму к сведению. Обещаю отдохнуть. Капитан Мин позаботится обо мне. Из салона тут же донёсся низкий, лениво довольный голос Юнги: — Непременно. Садись уже. Буду развлекать тебя самым наилучшим образом. Повожу по злачным местам, накормлю острыми токпокки и напою молоком. Но для начала прокачу с ветерком. Чимин прыснул смешком, качнув головой. — Не переусердствуй, Шумахер. Будьте осторожны. Я жду вас к ужину. Отдыхайте. Тэхён закрыл дверь, устроился удобнее, и машина сразу тронулась с места. Двигатель приятно заурчал, колёса мягко прокатились по влажному асфальту, и уже через несколько секунд автомобиль скрылся за воротами. Чимин остался стоять на месте ещё на мгновение, глядя им вслед, а затем развернулся в сторону жилых корпусов. Он всё пытался прикинуть, чем же занять день, но ни один вариант не казался по-настоящему привлекательным. Единственное, чего хотелось наверняка — избежать случайной встречи с Ли. Того, к слову, Пак не видел ни вчера вечером, ни сегодня за завтраком, и это даже немного удивляло. Человек выпал из его поля зрения и только сейчас Чимин поймал себя на мысли, что за всей этой суетой почти забыл о нём, хотя именно из-за него всё, что сейчас происходит и началось. Майор сделал несколько шагов по направлению к своему блоку, не придумав ничего лучше, но, не пройдя и половины пути, замедлился, а затем и вовсе остановился. К воротам направлялись двое: подполковник Ким и доктор Ким. Они шли рядом, на расстоянии не больше полуметра друг от друга, и в этом не было ничего необычного. До вчерашнего дня. Привычная картина, на которую раньше он бы даже не обратил внимания. Но сейчас... Чимин невольно отметил дистанцию, ритм шага, сам факт их движения рядом и мысленно сам себе усмехнулся: какого лешего теперь всё рассматривалось иначе, под другим углом? В голове точно появился лишний фильтр, через который он теперь пропускал происходящее. Пак медленно выдохнул и отвёл взгляд. Чёртов лейтенант Чон! Шаги двоих приближались, а майор так и стоял какого-то хрена, не двигаясь с места. Сырая прохлада всё ещё держалась в воздухе, ветер лениво тянул за собой остатки дождевой свежести, трепал края формы, напоминая, что утро только начинается и день ещё успеет развернуться во всю ширь. Что ж. Провёл одних за ворота, проведёт и других. Спешить ему всё равно некуда. — Майор Пак. Куда-то направляетесь? Мне казалось, увольнительный я вам на вчера давал. — Так и есть. Просто провожал капитана. А вы...? — Чимин не закончил фразу и осёкся на полуслове. Мысль о том, что это не его дело, всё же сработала быстрее долбаного языка. Но ответ на его не до конца озвученный вопрос всё равно прозвучал. — Мы едем в город, — спокойно продолжил подполковник Ким. — Отвезу Сокджина в его квартиру, у него сегодня выходной. Чтобы не использовать две машины, поедем вместе. Мне по пути. Нужно заехать по одному делу. Хорошего дня, майор. — Хорошего дня, подполковник, — Чимин кивнул, затем перевёл взгляд на доктора. — Хорошего выходного, Джин. — Спасибо, майор. Взаимно. Он не стал задерживаться и ждать, пока двое сядут в машину. Просто развернулся и пошёл обратно, в сторону жилых блоков. Шаг ускорился сам собой. Воздух после дождя был чистым, с лёгкой металлической ноткой, и Чимин вдыхал его глубже, пытаясь выветрить из головы лишнее . Он уже почти дошёл до курилки и, вместо того чтобы пройти мимо и вернуться в комнату, как планировал изначально, почему-то свернул под навес и опустился на деревянную лавку. Доски были прохладными, слегка сырыми, но это сейчас не имело значения. Пак готов был поклясться, что меньше всего хочет сейчас что-либо анализировать. Не хотел копаться ни в себе, ни тем более лезть в чужие головы. Но мысли всё равно скапливались, наслаивались и тянули за собой новые. В голове зрели десятки вопросов, но ни один из них не имел внятного ответа. Или… Чимин просто не хотел ответы слышать. Резкий порыв ветра ощутимо хлеснул в лицо, а в нос тут же ударил запах сигарет. Жестяная «пепельница», стоявшая рядом оказалась не пустой. Ветер подхватил серые хлопья пепла со дна банки и разметал их по воздуху, как лёгкую пыль. И почему-то именно в этот момент Чимин отчётливо увидел перед собой фантом Чонгука с зажатой между губ в форме аккуратного бантика, никотиновую палочку. Чимин не любит курить. Никогда не любил. Пробовал — да, но быстро понял, что это не его. Запах табака его всегда раздражал, вызывал прямо физическое отторжение, но в последние дни этот запах упрямо начал ассоциироваться у него с одним единственным черноглазым парнем. И перестал казаться таким уж мерзким. Пак ни в какую не хотел себе в этом признаваться, но сейчас, сидя здесь, он поймал себя на мысли, что, возможно, не отказался бы вдохнуть этот горький, тягучий, странно притягательный аромат. Перед глазами всплыла картина того, как Чонгук делает глубокую затяжку, на секунду замирает, глядя на горящий красный кончик сигареты, а затем медленно выдыхает густой, полупрозрачный дым, и этот дым обволакивает, накрывает вуалью, скрывает всё лишнее, оставляя только их двоих в этом пространстве. Чимин резко выдохнул. Чёртов бред. Всё в последнее время выглядит как полный бред и ничего не складывается в ровную линию: Ли Джихун, так внезапно появившийся в его жизни снова и, очевидно, имеющий на Пака свои виды. Сам факт его возвращения уже выбивает из колеи, а всё остальное — только усугубляет. Предполагаемая связь Намджуна и Джина, что вообще никак не вяжется с представлениями Пака об этих людях. Как это произошло? Когда? Как давно? Как им удается скрывать свои отношения в этом месте? Вопросы, не имеющие ответов. Чимин упорно не готов об этом думать, буквально отталкивает этот навязчивый шум, пытаясь изо всех сил его заглушить. И дело не в том, что это как-то меняет мнение Пака о них. Вовсе нет. Здесь нет и не может быть ни осуждения, ни неприятия. Он просто не может себе этого представить, никогда об этом даже не думал, не допускал подобного варианта, а тут Чонгук со своими догадками заставляет его размышлять о том, о чем ему думать бы не следовало. Достаточно уже того, что Чимин сам с собой в последнее время справляется откровенно хуёво и это ощущение потерянности только растёт, становится плотнее, и уже не получается отмахнуться от него, как раньше. Когда-то давно, оказавшись в очень уязвимом состоянии и непростом положении, Пак решил раз и навсегда вычеркнуть из жизни тот единственный опыт однополых отношений, избавить себя от возможных подобных проблем и потрясений в будущем. Это было не просто решение — это был внутренний приказ, без права на пересмотр. И он справлялся. Столько лет он держал оборону, не позволяя себе даже приблизиться к намеченной границе. Но какова же чёртова судьба, какова сука, раз привела в его жизнь человека, которого Чимин совершенно не ждал, но который, несмотря на всю собранность и стойкость майора, так легко смог просочиться сквозь поры и застрять в голове, отпечататься под веками и… будь проклят Пак, если скажет, что его на каком-то клеточном уровне к лейтенанту не тянет. Блядство! Чимин будет самым невероятным лгуном, если скажет, что это не так. То, чего Чимин долгое время откровенно боялся, случилось внезапно, здесь и сейчас. Можно только предположить, что будет, если не дай бог Чимин позволит себе по-настоящему поддаться этому чувству тяги. Эта мысль не просто пугает — она буквально давит на горло, лишая возможности дышать, как если бы кто-то сомкнул на тонкой шее упругие пальцы и сжимал так до проступающих, ярких, синих пятен на коже. Это очень рискованно, и не только потому, что подобную связь в итоге снова могут разоблачить. В таком случае это будет крах всему: карьере, репутации, имени отца... Но куда больнее потом будет вырывать изнутри человека. Избавляться от зависимости от человека, от чувств к человеку. Потому что такие вещи не проходят тихо и безболезненно . Они вгрызаются в плоть, пускают там корни, а когда приходит время вырывать их — вместе с ними вырывается и часть тебя самого. И ты становишься не свободнее, а буквально опустошенным существом, без имени и лица, что зовётся тенью. Чёрт, это слишком больно. Чимин сидит так ещё несколько минут, обдуваемый потоками ветра. Прохлада постепенно пробирается под форму, но это даже очень кстати — помогает немного остудить голову, собрать мысли в хоть какое-то подобие порядка. Наконец-то завтра снова рабочий день, и майор сможет полноценно заняться тем, что любит больше всего. Поднимется в бескрайнее небо, вернёт себе ясность ума, и всё станет на свои места. Нужно просто перестать думать о тех вещах, которые способны нарушать его внутренний баланс. Но, если о своих собственных тараканах он готов позаботиться и усмирить, то вот мысль о подполковнике и докторе Киме всё никак не хочет его отпускать. Паку хочется разобраться, понять, удостовериться, насколько это может быть правдой. Но не спрашивать же об этом Намджуна в лоб? Во всяком случае не сейчас, когда у самого в голове и в жизни полный хаос. Остаётся воспользоваться самым простым способом из доступных, чтобы хотябы примерно расставить для себя точки над «i». Будет лучше, всё-таки дать возможность лейтенанту Чону рассказать, что же он увидел такого, и таким образом, возможно, удастся понять, имеет ли это какой-то доказательный вес, или, может быть, тот «услышал звон» и предположил то, что по факту не является правдивым. И если окажется, что это так, что Чонгук беспочвенно оговорил Кимов, то Чимин с этого сраного Шерлока семь шкур спустит. Но для того, чтобы что-то узнать, нужно с Чоном об этом поговорить. Майор встаёт с лавки, расправляет заломы, образовавшиеся на форме от того, что долгое время сидел, и не раздумывая больше, направляется в казармы. Зайдя в помещение, Чимин сразу слышит гул голосов, который сливается в плотный, неразборчивый фон. Он уверенно движется по длинному коридору в направлении группки людей, стоящих у стены и что-то обсуждающих. Взгляд сразу выхватывает из толпы нужную фигуру. Пак не медлит. — Лейтенант Чон, — майор перекрикивает их галдёж своим голосом. — Подойдите на минуту. Чонгук, стоящий в этот момент спиной к Паку, поворачивается на знакомый голос, и секундное удивление явно проскакивает на его лице. Он не ожидал того, что майор вдруг окажется здесь, да ещё и позовет его. Но эта секундная заминка не остаётся заметной ни для кого из присутствующих — Чонгук быстро возвращает себе привычную ясность взора, отходит от парней и подходит к мужчине. — Майор. Чимин слегка наклоняется ближе, но на достаточном расстоянии, чтобы это не выглядело подозрительно или так, чтобы нарушить личные границы, понижая голос до почти неслышимого шёпота: — Через час после отбоя жду тебя у себя в комнате. Нужно поговорить. Тем же путём, каким ты оказался там впервые. Постучишь в окно два раза, сделаешь паузу и ещё один. — Но как я…— — Тебе лучше знать, как ты это сделаешь. Воспользуйся тем же методом, что и прошлый раз. По-моему, ты неплохо справился с тем, чтобы остаться незамеченным. — Буду через час после отбоя. — даже не запнувшись и не давая себе времени на раздумья, отвечает Чон. Чимин не остаётся больше ни на одну лишнюю секунду. Он разворачивается на пятках и в несколько быстрых шагов покидает казарму, направляясь к себе, как и планировал изначально. Чонгук же смотрел ему вслед и ещё точно не меньше минуты не двигался с места. На лице застыло выражение смятения, которое сразу сменилось слишком явным удовлетворением. Уголки губ поползли вверх, и эта бесстыдная, довольная улыбка только сильнее выдала его состояние. Чон ещё даже не знал, о чём именно хочет поговорить майор, но это уже на перёд не имело никакого значения, потому что сам факт того, что ему снова предоставляется возможность оказаться с ним наедине, ощущалась не меньше, чем выигрыш в лотерею. Чонгук точно в очередной раз вытянул свой выигрышный билет.

***

Оставшееся время до вечера Пак, как и планировал, провёл в своей комнате. Пространство вокруг казалось глухим, и это как раз было именно то, что ему сейчас было нужно. Сначала он порывался сходить в ангар, уточнить у механиков некоторые вопросы относительно его «птички», проверить калибровку навигационного блока, убедиться, что после последнего вылета всё в порядке с системой подачи топлива, да и в целом просто лишний раз пройтись взглядом по знакомым деталям, развеяться, но в итоге так никуда и не пошёл. Решил не рисковать. Где-то на подкорке сознания упрямо крутилось нечто беспокойное, тянущееся изнутри предчувствие, что что-то должно случиться. Это ощущение не имело определённой формы, не поддавалось конкретному объяснению, но настойчиво не отпускало. Если честно, первое и главное, чего Чимин в действительности хотел избежать — это столкнуться с Ли. От дежурного майор узнал, что инспектор со вчерашнего дня не покидал пределы базы, а это значит, что тот находится где-то поблизости. За всё это время, что Чимин вернулся на базу, с Джихуном он ни разу не пересёкся и, прежде чем наступит завтрашний день, когда им снова так или иначе придётся встретиться в пределах рабочих зон, Чимин предпочитает не рисковать. Он уже понял, что их спокойное существование на одной территории невозможно. Пак на самом деле, возможно, и не был бы против спустя столько лет возобновить общение, но строго в рамках делового и рабочего стиля, ведь, как ни крути, они когда-то были более чем близки, и чтобы не марать дерьмом ту часть хорошего, что они пережили на двоих, можно было бы попытаться сохранить хотя бы уважение друг к другу, оставить прошлое нетронутым, не ковырять его и не ломать. Но, к паковому разочарованию, Джихун оказался не способен на это. Он как будто намеренно вывернул наизнанку всё то, что годами лежало на самом дне «чемодана», аккуратно запакованное и убранное подальше, и можно же ведь было оставить всё как есть, под грифом «было — и прошло». Это максимальный максимум, который Пак способен дать бывшему. Прискорбно, что инспектор к такому выводу, видимо, не готов. Когда стало вечереть, а солнце, на удивление, несмотря на то, что должно было уже клониться к закату, всё же показалось из-за разрывающихся туч огромным, густо-оранжевым диском, Чимина от скуки уже начинало клонить в сон. Тёплый свет лениво растекался по стенам, цеплялся за край стола, за пальцы, касаясь щёк и подбородка, создавая обманчивое ощущение покоя. Близилось время ужина и Чимин потянулся, разгоняя тяжесть в теле, и, покинув пределы своего убежища, направился в сторону столовой. По пути, минуя всё ту же курилку, он увидел там толпу курсантов. Парни стояли группой, о чём-то переговаривались, смеялись, и один за другим выпускали в воздух белые клубы дыма, поднимая головы к небу, которое медленно теряло дневную светлость, уходя в вечернюю глубину. Лейтенант Чон тоже был среди ребят, и когда Пак проходил мимо, тот выцепил его сразу, хватаясь за фигуру майора чернью своих глаз. Чимин не поворачивал головы в сторону компании табако-зависимых, не замедлял шаг, но чётко чувствовал, как парень впился в него взглядом, прожигая в его спине сквозные дыры. Боковым зрением майор так же заметил среди курящих и лейтенанта Кима, а это означало, что они с капитаном Мином уже вернулись со своего мини-выходного. Пак отметил это и поймал себя на мысли, что надеется, что оба офицера смогли достаточно отдохнуть и развеяться перед предстоящей рабочей неделей. Потому что, как бы ни хотелось верить в прежний, гладкий ритм базы, он уже начал давать сбои, привычная размеренность треснула, а напряжение стало ощутимым. Всё из-за присутствия инспектора. — Проголодался, майор? Спешишь, как будто последнюю крошку хлеба не получишь. Ну вот. Стоило только подумать. Узнаваемый голос догоняет его со спины, впиваясь в затылок. Чимин на долю секунды прикрыл глаза, сдерживая нарастающее раздражение, и только после этого остановился и повернулся к инспектору. — И тебе доброго вечера, Джихун. Как провел выходные? Пак нехотя, но полностью останавливается, разворачиваясь лицом к Ли. Хреново он, видимо, посылал запрос во вселенную, желая избежать возможных пересечений с ним как минимум до завтрашнего дня. Но, как бы там ни было, сбегать майор не намерен. И уж тем более не намерен показывать Ли, что опасается или намеренно избегает его общества. Ли стоит в паре шагов, расслабленный внешне, но в его спокойствии есть что-то нарочитое. — Менее разнообразно, чем планировал. Могло бы быть и лучше. Но, я не из тех, кто расстраивается лишний раз из-за таких мелочей. Уверен, ещё будет возможность провести выходные более впечатляюще. — Губы Джихуна растягиваются в ехидной ухмылке. Он выдерживает паузу, смакуя момент, а затем чуть наклоняет голову, пристально вглядываясь в лицо напротив: — Как съездили в город? Лейтенант Чон, которого ты прихватил с собой для прикрытия, остался доволен поездкой в компании старшего офицера? Чимин едва заметно щурится. Вопрос звучит слишком просто, но подтекст в нём скребёт по нервам. — Лейтенант Чон ездил в город по своим собственным нуждам. Я ему не нянька, а его дела меня не касаются, как и ещё двоих, выехавших с нами. Каждый занимался в своё свободное время тем, чем посчитал нужным. Пак сам улавливает, как звучит его ответ. Слишком подробно и похоже на оправдание. Раздражает сам себя. Майор не понимает, почему оправдывается. Мог бы просто промолчать или сказать, что это не его дело. Но внутри что-то срабатывает на уровне рефлекса и Паку почему-то хочется защититься. И не себя на этот раз, а именно Чона. Это ощущение импульсом приходит сквозь зубы, пальцы, как короткий электрический разряд, как инстинкт, неопределенное желание провести границу и не дать кому-то лишнему лейтенанта втянуть в эпицентр нарастающего коллапса. — Уверен, так и есть. — Джихун отводит взгляд, поднимая голову к небу, где закат медленно догорает горячим оранжевым светом. В голосе слишком явно проступает лукавство, поэтому майор не верит ни единому слову. Внутри него что-то вибрирует, как высоковольтный оголённый провод, и Чимин физически ощущает эту перемену в себе. Напряжение в теле сгущается, как перед грозой. — Но, знаешь, советую тебе всё же обратить более пристальное внимание на этого парня… — Секунда, в которой ещё можно остановиться и не продолжать подстрекать майора, выводить его на открытые эмоции, но Ли не останавливается. Его взгляд снова возвращается к Паку, внутри которого уже явно пульсирует что-то горячее, — …если ты этого ещё не сделал. Такие, как он – буквально на вес золота. Уверен, из него может получиться очень верный компаньон. Как раз тебе под стать. Видно, что парень храбрый и покладистый, понимающий своего командира с полуслова. Такие экземпляры редко где встретишь. Взгляд щенка, аура — дикого зверя. Отблагодари своего подопечного как следует, майор. За верность. Чимин смотрит на мужчину упрямо, не отводя взгляд, но ни один мускул на лице не дрогает, в то время, как в груди медленно закипает раздражение. — Ты не в себе, Ли? Что ты несёшь? Каждый, кто находится в пределах этого корпуса — знает своё место и назначение. К чему эти игры и предположения? Не смешивай праведное с грешным. Реальные факты не имеют ничего общего с тем, что ты там себе додумал. Знаешь, я не мог и подумать, что ты опустишься до того, чтобы на ровном месте приписывать людям то, чего нет. — Пусть всё будет именно так, как ты и говоришь, Чимин. В противном случае, кому как не тебе знать, чем может обернуться любое общение, хоть на йоту выходящее за рамки положенного. — Оставь эти игры, Джихун. Меня меньше всего волнует то, что ты себе там придумал. Но, посмею и тебе напомнить о правилах и субординации. К слову, за столь короткий срок твоего нахождения здесь — их ты нарушил уже не единожды. Так что не вынуждай меня выносить это за пределы, где вовлечённых участников, дабы напомнить тебе твоё место, окажется больше, чем только я и ты. Тишина в наступившей между ними короткой паузе однозначно сгущается. Обоим уже на этом этапе стоило бы прикусить языки и разойтись в разных направлениях, но сил не хватает остановиться. Инспектору хочется Пака уколоть сильнее. — Я всего лишь надеялся, что мы найдём с тобой общий язык, майор. Но, даже не думал, что ты окажешься таким трусом. Чимин усмехается. Чего-то такого он, собственно, и ожидал. — Пошёл ко всем чертям, Джи. Дорогу туда ты уже знаешь. — Мы с тобой обязательно там встретимся. Не сомневайся. Джихун поздно соображает, что перегнул сейчас по всем параметрам. Чёрт. Он ведь не хотел выглядеть в глазах Чимина конченым ублюдком. Он не хотел говорить того, что сказал. Но собственная несдержанность, подпитываемая непреодолимой потребностью в этом конкретном человеке, буквально вскипячивает ему кровь и разгоняет пульс до дичайшей скорости. Находясь в шаговой доступности к тому, по кому он тосковал сотни часов напролёт, и при этом не имея возможности быть к нему ближе, чем позволяют обстоятельства и условности, — ломает изнутри и делает из мужчины безвольного, глупого, не умеющего себя контролировать кретина. Они ещё секунду смотрят друг на друга, прежде чем майор разворачивается и покидает это место столкновения, оставив всё же последнее слово за Ли, но сам Джихун не уходит. Он остаётся стоять на месте, точно прибитый к земле и смотрит Паку в спину. Следит, не отрывая взгляда за тем, как тот уходит, как с каждым шагом всё больше и больше отдаляется от него, растворяясь в вечерней суете, в людях, в свете заходящего солнца. Ли горько от того, насколько Пак способен делать вид, будто Джихун никогда и не стоил даже секунды его драгоценного внимания. Откровенно говоря инспектора это слишком сильно задевает. Его прям бесит именно это показное равнодушие. Мужчина вынужден признать, что годы в разлуке длились для него мучительно долго и Ли, наверное, ни разу так и не оставил попыток прекратить себя истязать внутренне, думать о Паке, делить с ним каждую мысль, каждое воспоминание, потому что тот всегда находился где-то рядом, под кожей, в голове, в привычке жить близко к нему даже в его отсутствии. Испытывал ли он к Чимину ту самую настоящую любовь, о которой пишут в книгах и сочиняют стихи — кто знает? Это чувство давно потеряло для инспектора чёткие очертания, стёрло границы между привязанностью и потребностью, между выбором и зависимостью. Но то, что он был и есть одержим этим человеком, поглощён непреодолимым желанием им обладать — бесспорно. А это значит в свою очередь, что подобное уже не про романтику и не про светлые чувства, это про гиперфикс на объекте, про эмоциональную зависимость, в которой тот самый объект становится центром всей внутренней системы контроля. Ли это понимает, пусть и не сразу смог себе в этом признаться. Только вот избавляться от этого он не пытался, будучи уверенным, что рано или поздно он всё таки сможет излечить свой недуг при помощи того, кто стал для его разума и тела отравой, он же и антидот. Ли не лечил эту зависимость, он в ней жил, обжился, как в помещении без окон, где со временем перестаёшь замечать отсутствие света. И в этом было что-то откровенно жалкое, потому что любая зависимость — это болезнь, даже если она носит чужое имя и имеет лицо человека, которым ты когда-то имел возможность дышать. Рассчитывал ли Джихун на то, что, оказавшись здесь, встретившись снова с Чимином, представ перед ним во плоти, Чимин воспылает прежними чувствами — да. Чего-то такого он и ожидал. Смысл врать самому себе, если это и так очевидно. Но Ли точно может сказать, что совершенно не планировал использовать тактику давления, угроз или чего-то подобного, потому что в его представлении это должно было произойти иначе. Он надеялся, что Чимин внутренне сам к нему захочет потянуться, когда мужчина окажется на близком расстоянии от майора, в шаговой доступности друг от друга, что в какой-то момент Пак обязательно даст слабину и позволит прошлому всплыть на поверхность, позвлит самому себе признаться, что он, даже спустя долгие годы, хочет его вернуть так же, как хочет того Ли. Но сейчас, видя и чувствуя то, насколько Пак отгородился от себя настоящего, насколько глубоко смог закопать всё, что касалось их связи, и с какой пугающей убедительностью делает вид, что они и вовсе не знакомы, — Джихуна этот факт превращает в раздавленного дождевого червя. Для него слишком унизительно осознавать собственную ненужность в чужой, стабилизировавшейся реальности. И всё же, несмотря на это очевидное сопротивление Пака, Ли не готов, не намерен и не способен остановиться. Он не воспринимает это как окончательный отказ, он интерпретирует это по-своему, через призму своей искажённой уверенности, в которой давно живёт. Он уверен, что майор просто трусит. Что за этой холодностью по прежнему стоит только предсказуемый страх, достаточно лишь вспомнить, под чьей властью Чимин всю жизнь находился. Попав под влияние такого отца, как у Чимина, неудивительно, что Пак привык подавлять, скрывать, отрезать от себя всё лишнее, что может нарушить выстроенный порядок. И Ли в каком-то извращённом смысле даже оправдывает его за это. Ему удобно так думать. Потому что это оставляет шанс. Джихун уверен, что в этот раз точно сможет позаботиться о том, чтобы Пак чувствовал себя уверенно рядом с ним, сможет стать тем, кто даст ему эту иллюзию безопасности, которой тому, по его мнению, всегда не хватало. Единственной преградой Джихун считает самого Пака, к которому нужно просто найти способ, чтобы пробиться. И вообще, теперь, кто бы ни стал на его пути, он применит любые способы устранить препятствие, потому что для него это уже не вопрос морали или границ, это вопрос достижения цели. Даже если этим препятствием окажется сам объект его обожания и вожделения, Джихун не остановится, пока не достигнет конечного результата. Как опрометчиво, но Ли уверен, что точно знает, чего хочет Чимин, даже если тот сам этого не признаёт, и по его мнению, этот ответ очевиден и прост — это он сам и его покровительство.

***

Возможно, именно сегодня тот самый случай, когда Меркурий ретроградный, иначе чем ещё объяснить то, что Пак, сидя за столом и разделяя ужин в компании с уже привычным составом коллег, которыми неизменно являются угрюмый по жизни, но не по существу капитан Мин и всегда лаконично сдержанный лейтенант Ким, (второй, к слову, поглотил предложенную поварами базы пищу в мгновение ока и ретировался из столовой быстрее обычного, словно его здесь и не было вовсе, растворился в шуме посуды и приглушённых голосах; что стало тому причиной — Пак даже не пытался выяснять), — считает минуты до того момента, когда пройдёт час после отбоя. Видимо, услышать от Чона то, что ему удалось узнать о Кимах — единственная причина такого нетерпеливого желания Пака ускорить время, подстегнуть стрелки часов и вытянуть этот вечер за шиворот. Других же причин нет и быть не может, правда ведь? Пак уже опустошил все свои ёмкости, предназначенные для хранения еды, оставив после себя лишь чистую посуду и лёгкое послевкусие ужина. Он медленно посёрбывает холодный лимонный чай с мятой, чувствуя, как прохладная кислинка мягко оседает на языке, освежает, но не спасает от внутреннего напряжения, в то время как Юнги заканчивает лениво, с привычной ему неспешностью, поглощать рис в прикуску с острым, щедро приправленным кимчи. — Как съездили в город? Всё в порядке? — Ну, если не учитывать тот факт, что я переел ванильного мороженого, а сейчас чувствую, как стенки моего горла обрастают иглами и осколками битого стекла, — то всё в порядке. Пак прыскает искренним смешком, не скрывая удивления, слегка округляя свои глаза миндалевидной формы. Юнги и мороженое — это что-то новенькое. Майор скорее был бы готов к варианту того, что Мин всосал пак пива, заедая его солёными снэками или сушёной рыбкой, чем к картине, где тот с серьёзным лицом держит в руках сладкий десерт. — Вы слишком неосторожны в своём выборе, капитан. Да ещё и в сырую погоду. Хоть вкусно было? — На удивление — да. Сам в шоке. Лейтенант с таким абсурдным удовольствием поглощал рожок с белоснежной шапкой холодного мороженого, что умудрился даже бровь измарать этой сладкой смесью молока и густой ванильной карамели. Я не смог долго оставаться равнодушным, глядя на это безобразие. — Очень трогательная история. — Чимин не сдержался и откровенно хохотнул, запрокинув голову. — Чем же всё закончилось? — Тем, что я сожрал шесть пачек. А Тэхён не осилил и двух. В итоге я доел и его рожок. — Господи. Это было бы очень мило, если бы не было так смешно. Обязательно сходи к Джину за таблетками для горла. И заодно попроси сделать тебе тест на беременность. Мало ли. — Пак продолжает беззаботно смеяться, и, если честно, ему даже удаётся на короткое время отвлечься от своих внутренних раздумий и глухого раздражения, которые ещё минутами ранее затягивали его в неприятный круговорот. — Но, если серьезно. Как тебе вообще этот лейтенант в роли нашего будущего сотрудника на должности инструктора? Мне кажется, что он очень способный, дружелюбный и открытый. На самом деле мне нравится то, как он вписался в наш узкий круг. Он излучает какую-то особую лёгкость, раскованность и непринуждённость, о которых мы, старички, давным-давно забыли. Юнги на секунду замолкает, цепляясь за эту мысль, прокатывает её внутри себя, и впервые за долгое время невольно задумывается о том, каким же всё-таки очерствелым и малоэмоциональным камнем он себя ощущает. Как-то не было особых причин заниматься самокопанием, расковыривать старые слои брони, наросшие на коже плотным слоем и пытаться менять что-то в своих заводских настройках, потому что его вполне устраивает то, как есть. По большому счёту — и сейчас особых причин что-то кардинально анализировать или менять всё так же нет, но где-то глубоко внутри, в той части, куда он обычно не заглядывает, он готов признать, что компания Кима, его лёгкость, непринуждённое поведение, способность открыто выражать эмоции, даже от такой мелочи, как поедание мороженого, от удовольствия закатывать глаза за пределы орбит и при этом мычать, словно телёнок, впервые вкусивший материнского молока, — для Юнги оказались странным и неожиданным спасением, неким ощущением освобождения от самого себя. Да, он с Паком согласен насчёт Тэхёна. Проведя в его компании целый день, Юнги действительно вынужден сделать некоторые выводы и признать, что так легко и беззаботно, как сегодня рядом с лейтенантом, он давно себя не чувствовал. Но вслух признаваться в чем-то подобном Юнги точно не планирует. Это что-то слишком непривычное для него. Хотя есть кое-что, чем он всё же хотел бы поделиться с другом. — Кстати, о Тэхёне и его непринуждённости. Он тут поделился со мной некими своими подозрениями насчёт поступившей жалобы и нашего новоприбывшего гостя из Пусана. — Юнги говорит это в полголоса, едва двигая губами, и делает паузу, слегка повернув голову в сторону, чтобы окинуть взглядом оставшихся в помещении людей, занимающих уже немногочисленные столики. Ему нужно убедиться, что тот, о ком сейчас идёт речь, не находится поблизости и до его слуха не донесётся ни один лишний звук. — Ким уверен, что в его группе не было ни одного курсанта, кто мог бы такую жалобу подать. — Он не может знать наверняка. Люди часто замалчивают правду и не обязательно быть очевидным в моменте. — Я тоже так считаю. И сказал ему об этом. Но этот смельчак-затейник хочет добиться правды и справедливости. Он намекнул мне, что у него есть идея, как можно узнать имя того курсанта для выяснения всех обстоятельств. Видимо, ему нужен союзник в моём лице и... — ...и ты должен, как старший товарищ, командир и тот, кому он, по всей видимости, доверяет, отговорить его от этой идеи, в чём бы она ни заключалась, Юнги. Что-то мне подсказывает, что эта затея в любом случае небезопасна и чревата последствиями. Кто бы эту жалобу ни подал — это уже ничего не меняет. Нам нужно лишь держать субординацию, не отклоняться от привычных методов работы и служебных рамок, и тогда ни у Ли, ни у кого-либо другого не останется ни повода, ни сомнений в том, что мы не превышали ни полномочий, ни допустимых нагрузок, ни личных границ. — Конечно. Я полностью с тобой согласен. Поговорю с ним ещё раз. Нам ни к чему рисковать своей репутацией, оправдываться или искать виноватых. Возьму это на себя и прослежу, чтобы он не влез в то, из чего потом придётся вытаскивать всех нас. Майор коротко кивнул в знак того, что они с капитаном друг друга услышали и поняли, и поднялся с места, не имея больше причин задерживаться, так как даже мятный чай в его стакане давно испарился, оставив после себя лишь освежающую кислинку на корне языка. Должно быть, лучшим решением сейчас будет сходить в душ, смыть с себя этот день, и вернуться в свою комнату, раздумывая над тем, сможет ли в этот раз лейтенант Чон исполнить его просьбу-приказ и явиться в назначенное время и место.

***

Покинуть пределы казармы в этот раз оказалось для Чонгука не сложнее, чем в предыдущий. Он выиграл себе немного времени тем, что с непривычной скоростью покончил с ужином, уплетая рис, кимчи и тушёную говядину почти не пережёвывая, глотая наспех, лишь бы быстрее закончить и освободиться. Он быстро покинул помещение, в этот раз даже не пытаясь задержаться, чтобы пересечься с майором хотябы мимолётным взглядом. К тому моменту, когда Чон уже уходил, — Пак в столовую ещё не пришёл. Он лишь краем глаза заметил вошедших капитана и Тэхёна, коротко с ними поприветствовался и сдымил, как призрак-новобранец на утреннем построении — вроде был, а через секунду уже и нет, растворился без следа. По тому же принципу, быстрее обычного, Чонгук принял душ, наскоро размазывая по телу прозрачный гель для душа и втирая в густые пряди чёрных волос ароматный шампунь с отдушкой лимона и мёда; ополоснулся, позволяя тёплой воде стекать по спине и плечам, но не задерживаясь под струями ни на секунду дольше необходимого, после чего вернулся в общежитие казармы и принялся натягивать на распаренное и чистое тело ничем не пахнущую хлопковую футболку привычного чёрного цвета и чёрные карго. К тому моменту, когда бо́льшая часть его одногруппников так же были сыты, выкупаны и уложены задницами на узкие койки, кутаясь в тонкие пледы и болтая о чём-то между собой, Чонгук уже обдумывал пути побега. Он, как и обычно, вооружившись пачкой синих Marlboro и дешёвой зажигалкой из прозрачного пластика, отсчитывал минуты до того, как останется около пятнадцати минут до назначенного времени, ловил себя на том, что невольно проверяет время чаще, чем нужно. Чон просчитал, что около пятнадцати минут будет достаточно для того, чтобы преодолеть расстояние от казармы до окна пакового «номера люкс». В крайнем случае он прибудет туда раньше, но это лучше, чем позже. Чон не хочет сам у себя отбирать драгоценные минуты рядом с майором. Поэтому, обдумав приблизительно все «за» и «против», он решил, что время выходить на улицу точно наступило. В этот раз даже Хосок его не тормознул своим любопытством, куда же это Чонгук направляется после отбоя, так как был очень увлечён рассказом очередной супер весёлой истории из своей жизни, собрав вокруг себя несколько любопытных и разделяющих его эмоции парней. Никто, кажется, даже не обратил внимания на то, что в их составе минуту назад стало на одного слушателя меньше. Как Чонгук надеялся и предполагал — никаких препятствий на его пути не оказалось. Ему потребовалось не более пяти минут, чтобы снова оказаться возле офицерского блока, и вот он уже стоит на углу здания, в несколько шагов и вовсе теряясь из виду, оказываясь на той стороне здания, где находится окно Чимина. Дабы не рисковать и не подвергать себя опасности быть обнаруженным кем-то, кроме самого Пака, лейтенант преодолел оставшееся расстояние вдоль стены практически на цыпочках, чтобы его было неслышно, стараясь не издать ни звука. В этот раз он не прикуривал сигарету, чтобы таким образом обозначить своё присутствие, так как Чимин чётко указал ему, как тот должен подать знак о своём прибытии. Поэтому Чон не стал заниматься самодеятельностью и сделал ровно то, что должен был: постучал два раза тихонько, выдержал секунды две паузу и стукнул костяшкой по стеклу ещё раз. Никаких действий в ответ не происходило минуты полторы — так точно. Чон стоял, не двигаясь и не шевелясь, затаив дыхание и внутренне трепеща от того, что в какой-то момент подумал, что, возможно, что-то случилось: возможно, у майора изменились планы, он передумал встречаться и впускать Чона, может, он задержался в душе, или тот мерзкий инспектор преградил ему путь в комнату где-то по ту сторону коридора блока. Дыхание от волнения начинало рваться на короткие вдохи, сбиваться с ритма, как у бегуна на финишной прямой, и Чон подумал, что должен постучать снова. Возможно, в первый раз он сделал это слишком тихо, и Чимин его просто не услышал, но как только лейтенант поднёс руку, сжатую в кулак, с выпирающими костяшками по направлению к холодной, прозрачной преграде, та, тихо поскрипывая, резко распахнулась, и нарисовавшаяся в стекле фигура майора заставила волнующееся сердце молодого офицера звякнуть, как волшебный колокольчик из мультика про фею. Он так и застыл в движении, не опуская руки́, но его довольная улыбка растянула тонкие малиновые губы в нескрываемой гримасе счастья, обнажая под нижней малозаметную до этого родинку. — Резче, лейтенант. Не время выпрыгивать из трусов от радости. — Пак открывает половинку окна сильнее, при этом тут же отступив немного в сторону, давая Чону возможность приподняться на руках по подоконнику и проскользнуть внутрь. Чонгук вовсе и не растерялся даже от такого игривого, как он это услышал, приветствия майора, но времени отвечать взаимностью в данную секунду нет, и парень решает, что обязательно ответит Паку, как только окажется внутри его комнаты, поэтому он уверенно подтягивается на руках и упирается бёдрами в подоконник, ловко подтягивая своё тело выше и проскальзывая в любезно открытую половинку окна. На этот раз всё происходит куда быстрее, чем тогда, когда Пак силой его втянул в проём и Чон приземлился у его ног. Лейтенант в считанные мгновения оказывается внутри, опуская ноги в тяжёлых берцах на ровный пол, глухо ударяя подошвами о поверхность. Майор тут же возвращается к окну и закрывает его плотно, опуская фиксирующую ручку вниз, после чего сдвигает шторы, полностью отсекая внешний мир и запечатывая их вдвоём в этом тихом, полу-тёмном пространстве из четырёх стен. — Добрался без происшествий? Тебя никто не заметил? — спрашивает майор, отходя от зашторенного окна по направлению к столу. Он опирается о его край ягодицами и складывает руки на груди, поднимая глаза к лицу лейтенанта, смирно стоящего почти в центре комнаты. — Это было не трудно. Кроме нескольких дежурных на улице никого не было, но меня никто не видел. Я был осторожен. — парень уверенно отвечает майору, но пока не рискует двигаться с места. Он лишь отвечает мужчине таким же пристальным взглядом и добавляет несколько слов с оттенком той самой своей дерзости: — К слову о труса́х. При всём желании я бы не смог выпрыгнуть из них, так как сейчас их попросту на мне нет. Терпеть не могу тесноту в... определённых местах, поэтому при любой удобной возможности просто игнорирую этот элемент одежды. Кто бы сомневался, что этот парень может быть ещё более обезбашенным, чем он уже есть. Это определённо точно в его стиле: вводить в ступор, обескураживать безрассудством, выбивать почву из-под ног одной фразой, выводить из привычного равновесия малознакомых людей и... заставлять ладони майора неистово потеть, вот прям как сейчас, совершенно без причины. Трусы́ он, видите ли, не надел. Пфф. Ну и дурак. Чимин решает никак не комментировать это и перейти к главному, собственно, узнать то, ради чего он парня сюда рискнул позвать. — Присаживайся. Не стой столбом. — Пак кивком головы указывает Чону на стул, стоящий сбоку от стола. — Я тебя сюда позвал не для того, чтобы молчать и любоваться. — Это будет допрос с пристрастием? — Чон выгибает бровь, и в его голосе слышится улыбка, тянущаяся сквозь слова, в тот момент, когда он послушно, в несколько шагов направляется к указанному месту. Ему особой разницы нет — стоя или сидя, главное, что рядом с майором. — Посмотрим. — Пак делает короткую паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, и тут же продолжает: — Я обычно стараюсь не применять физическое насилие, чтобы получить ответы на интересующие меня вопросы. Всё будет зависеть исключительно от того, насколько ты сговорчив. — Я могу быть очень откровенным в своих высказываниях. Всё будет зависеть от того, что именно ты хочешь, чтобы я сказал. Вот. Именно это Чимин и имел в виду, когда за полчаса до того, как Чон должен был прийти, — хотел всё отменить и не дать себе возможности снова оказаться наедине с ним. Пак был на сто процентов уверен, что лейтенант не станет себя сдерживать и снова будет проявлять своеволие в общении с ним, не придерживаясь никаких правил приличия. И не то чтобы майор боялся такого напора или ему было неловко от подобного тона. Дело как раз в том, что у него было достаточно времени сегодня, чтобы в некоторой степени проанализировать свои внутренние ощущения, и как бы он ни отпирался — пришлось-таки по-настоящему признаться, что те импульсы, которые время от времени простреливают все его части тела, вызваны именно этим человеком. Пак не хочет себе подобного позволять, не имеет права, но к собственному огромному сожалению он уже это сделал, уже позволил, и теперь нет смысла сваливать всё на молодого курсанта. Важно лишь не допустить, чтобы хоть что-то вышло из-под контроля. Но, вроде бы как, майор всё ещё в себе. А значит, нет никакой угрозы быть разоблачённым. — Расскажи мне о том, где, когда и при каких обстоятельствах тебе стало известно о Кимах. Что ты видел и уверен ли ты в том, что именно ты видел? — Мне казалось, ещё вчера ты ничего не хотел об этом слышать. Что изменилось? — Не твоего ума дело, Чон. Я лишь хочу услышать ответ на свой вопрос. Поэтому будь хорошим мальчиком и расскажи то, что ты знаешь. — На самом деле, не такой уж я и хороший мальчик. Но для тебя готов быть любым, каким ты меня пожелаешь видеть. Святое кимчи. Он реально сейчас в открытую флиртует? Чёртов наглец. Ладно. Пак тоже не пальцем деланный. Он не даст ему так просто вывести себя на эмоции, которые тот так откровенно пытается вытащить наружу. Возможно, придется принять более угрожающий вид. Майор отрывается от стола и делает два шага вперёд, оказываясь буквально в полуметре перед сидящим на стуле, с широко расставленными ногами лейтенантом, возвышаясь над ним и перекрывая собой пространство. Тот сразу поднимает голову вверх, ловит взгляд майора и смотрит прямо, дышит ровно, с абсолютно беззаботным видом, но Пак клянётся, что слышит этот внутренний беззвучный смешок, отчётливо читающийся в чёрных глазах. — Так я слушаю тебя, лейтенант. Рассказывай. Чонгук сглатывает вязкую слюну, что сейчас скопилась у него под языком в огромном количестве от того, насколько близко к нему оказался майор. Чёрт. Он слишком близко, до неприличия. Ещё немного, и границы вожделеющего курсанта окончательно сотрутся в пыль. Расстояние до плоского живота Пака настолько ничтожно, лишь руку протяни — и можно коснуться пальцами, почувствовать тепло кожи и… Чонгук насильно вырывает себя из дурмана, окутавшего его по рукам и ногам, чтобы избавить себя от возможности провалиться ещё глубже в эти мысли, разносящие его на молекулы, сбивающие дыхание и концентрацию. Он делает глубокий вдох, наполняя лёгкие тонким ароматом сладкой ваты, который как никогда отчётливо сейчас щекочет его ноздри, липнет к сознанию, завлекает, путает, и всё же решает, что будет лучше всё таки открыть рот и рассказать мужчине всё, что знает, в надежде получить от него хотя бы подобие доверия, или... хотя бы не потерять то хрупкое внимание, которое сейчас полностью направлено на него. — Позавчера, после того как ты отправил меня к подполковнику за увольнительным, я пошёл к нему сразу после обеда. Постучал, но, не дождался ответа и просто зашёл в кабинет. — Пак склонил голову к груди и медленно повёл ею из стороны в сторону, прокручивая в голове услышанное, и едва заметно ухмыльнулся, в очередной раз убеждаясь в том, что для этого парня закон действительно не писан. Господи, на какие же ещё безумства способен этот дьяволёнок с внешностью ангела? Чонгук уловил этот момент, но не стал задерживаться в нем, продолжая свой рассказ, — Его не было за столом, но я точно слышал его голос в глубине кабинета. Сразу понял, что он находился за перегородкой. Я особо не прислушивался к разговору, но было понятно, что он говорит по телефону. Ничего странного или подозрительного не звучало, речь шла о мед картах, допусках к вылетам и о том, что всю подноготную нашей группы будет изучать инспектор, поэтому подполковник проговорил, что «всё должно быть подготовлено в лучшем виде». Тогда мне стало понятно, что он разговаривает с доктором Кимом. Я тут же подумал о том, что будет лучше, если я не выдам своё присутствие и просто тихо выйду, но вернусь через пару минут, как будто только пришел. — Чонгук делает паузу, не отводя взгляда от карамельных глазах, но в его собственных вдруг появляется тот самый опасный блеск. — Но перед тем как выйти… я услышал одну фразу. — он чуть склоняет голову вправо к плечу, и его голос меняет диапазон на более игривый от того, что лейтенант пытается таким образом передать то, как он это услышал, — Подполковник сказал: «…я совершенно не это имел в виду, Джини. В твоей компетентности я никому не позволю сомневаться. Так что не вздумай дуть губы. Иначе я прямо сейчас приду к тебе и буду их утешать до такой степени, пока они не станут ярко-малиновыми и вдвое больше…» — Чонгук замолкает на пару секунд, внимательно следя за реакцией Пака. — После этого у меня не осталось сомнений в том, что это был не просто разговор между коллегами. А ты как считаешь? Чимин никак не считает. Он просто застыл над фигурой лейтенанта, прокручивая в голове услышанное, перекатывая каждую фразу на языке, пробуя её на вкус, но не находя в этом рассказе окончательной убедительности. Подумать, конечно, есть над чем, но он не может сказать, что подобная история способна полностью его убедить в связи между Намджуном и Джином. Этого слишком мало, чтобы быть уверенным и что-то утверждать. Но, как бы там ни было, даже окажись это правдой, Чимин считает, что это не их дело. Взрослые люди вполне в состоянии сами решать, что, где и с кем им делать, даже если это идёт вразрез с уставом и здравым смыслом. Конечно, риск быть обнаруженными во сто крат увеличивается уже только тем, что данное место совершенно не подходит для того, чтобы заводить здесь отношения в любом виде, которые хоть на грамм отклоняются от предписанных правил. Но… Чимин, кажется, уже совсем забыл, какой посыл этот разговор вообще должен был нести за собой. Мысли ускользают, рассыпаются подобно горячему песку пустыни Сахары. Почему-то раздумывать о подполковнике и его пассии в лице доктора Джини — сейчас последнее, что хочет делать майор. Пак мажет взглядом по расслабленной фигуре перед собой и физически ощущает, как сердце ускоряет ход и отдаётся глухими толчками где-то под рёбрами. Оба молчат, и в этой тишине совершенно непонятно, кто из них о чём конкретно сейчас думает, но Чонгук точно прилип своим щенячьим взглядом к паковому лицу, впитывая с него каждую эмоцию. Чимин видит, как его глаза медленно, но уверенно начинают опускаться ниже, примерно на уровень груди... Чёрт бы побрал его. Пак не может сдвинуться с места. Он зеркалит парня напротив и невольно опускает собственный взгляд ниже по его фигуре, не цепляясь ни за что конкретное, просто скользит стеклянными глазами вниз, как в замедленной съёмке, пока не доходит до уровня массивных бёдер, что сейчас плотно обтянулись чёрной тканью брюк от того, что Чон широко развёл ноги, открывая пространство, в которое, если майор сделает хотя бы полшага вперёд, он точно сможет вписаться. Нет. Этому не бывать. Майор выныривает из-под поглотившей его толщи воды, жадно хватая воздух, и делает шаг назад, желая как можно скорее увеличить дистанцию, разорвать это осязаемое напряжение. Но, как в кадре slow-mo, толком не успев среагировать, Пак чувствует резкий рывок и в одно мгновение его тело по инерции двигается вперёд, оказываясь аккурат меж расставленных ног Чона. Это произошло так резко и быстро, что показалось, будто Пак и не пытался даже сделать шаг назад, а по собственной воле оказался своей грудью у самого лица черноглазого демонёнка. Горячо Чимин чувствует, как горячий воздух от дыхания Чонгука густым потоком проходит сквозь тонкий слой его футболки, прожигая её насквозь, касаясь кожи и проплавляя рёбра изнутри. Он пытается выровнять корпус, вернуть себе устойчивость, но крепкие пальцы уже окольцевали его левое запястье и сжимая, тянут на себя сильнее, не давая ни единого шанса удержать равновесие. Тело предаёт, центр тяжести смещается, и Пак вынужден перекинуть правую руку через плечо лейтенанта, упираясь ею в спинку стула, чтобы хоть как-то стабилизировать себя, удержаться на ногах и не рухнуть окончательно вперёд. В итоге он оказывается губами где-то в районе виска Чона и тут же шипит сквозь стиснутые зубы: — У тебя есть секунда, чтобы меня отпустить. Быстро. — он тут же дёргает зажатым в чужих пальцах запястьем, пытаясь вырваться, но ничего не меняется, кроме того, что хватка на его коже, становится только крепче. — Нет. Я не хочу тебя отпускать. — Мне всё равно, чего ты хочешь. — уже почти касаясь чонгуковой кожи у уха, Пак продолжает настаивать на своём, с трудом пропуская воздух в лёгкие, от чего каждое слово даётся ему через сопротивление, — Я тебе сейчас челюсть сломаю, если ты не разожмёшь пальцы. Но Чонгука подобный тон майора совсем не пугает, а только сильнее подстёгивает держать крепче, точно назло. Сейчас он окончательно понимает, что больше не имеет сил сдерживаться. Ему физически плохо от того, что он каждый раз вынужден держать дистанцию и не имеет возможности приблизиться к человеку, которым дышит буквально каждая клетка его тела. А оно, к слову, сейчас дрожит и звенит от натуги подобно натянутой струне: стоит лишь коснуться — и разорвётся на мелкие осколки. Чон чувствует, как под пальцами стучит сбивчивый пульс Чимина, как его дыхание обжигает ушную раковину, и сам поддаётся этому вязкому гипнозу: глаза на секунду закрываются, ресницы опускаются, мышцы шеи слабеют, от чего голова немного подаётся назад, а тело на мгновение перестаёт ему подчиняться. В и без того тусклом освещении комнаты Чон теряется в собственном сознании, теряя краски под веками, окунаясь в мягкую, обволакивающую темноту. Паку хватает этих нескольких секунд чужой заминки. Он мгновенно улавливает этот короткий провал в концентрации курсанта и с силой дёргает руку, вырываясь из хватки Чона. Едва выровняв тело и почувствовав под ногами шаткую, но всё же возвращающуюся устойчивость, он тут же заносит правую руку, сжимая пальцы в кулак, и резким замахом бьёт по челюсти парня, так, что костяшки скользят по губам лейтенанта, сбивая их в сторону. Чонгук даже глаза открыть не успевает, когда тело по инерции откидывается назад, и лейтенант, теряя баланс, с грохотом валится вместе со стулом на спину. Удар о пол выходит тяжёлым и отдаётся в позвоночнике тупой вибрацией. Не произнося ни слова, не делая резких движений, он так и остаётся лежать на полу, лишь медленно поднимает руку и дотрагивается пальцами до разбитой губы, шипя сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как острая боль расползается по лицу, концентрируясь где-то в районе челюсти, и как привкус во рту становится солоновато-металлическим. Лейтенант проводит пальцем по треснувшему уголку губы, собирая на кончик каплю крови, и на секунду задерживает взгляд на алой точке, проверяя, насколько всё серьёзно, после чего поднимает глаза на Пака. Тот стоит застывший и напряжённый, точно статуя и, кажется, дышит через раз, не делая больше ни шагу. Смотрит на лежащего на полу парня и чувствует, как сердце пытается вырваться из костяной клетки, проламывая рёбра. Блять. Блять! Майор не верит, что только что это сделал. Просто взял и ударил курсанта. Твою мать! Он при любых обстоятельствах не должен был этого делать. Удар хоть и был не слишком сильным, но этого может оказаться вполне достаточно, чтобы к утру лицо лейтенанта приобрело фиолетовый подтон. — Блять... — наконец-то Чон хоть как-то комментирует произошедшее, опуская окровавленные пальцы на пол, разбрасывая руки по обе стороны от себя, полностью распластавшись. Он проходится языком по губам, морщась, и переводит взгляд на Пака. — Больно вообще-то. Но, должен признать, у тебя хороший удар. Благо зубы целы. — Заткнись и поднимайся. — Пак делает резкий шаг вперёд, нависая над Чоном, протягивает тому руку с намерением помочь подняться и этим жестом хоть в какой-то степени смягчить случившееся. Чонгук даже не думает строить из себя обиженную принцессу. Он сразу отвечает на этот жест, хватает мужчину за протянутую ладонь и сжимает её крепко, поднимаясь на ноги одним рывком. Поровнявшись, оба молча смотрят друг другу в глаза, транслируя слишком много всего сразу — напряжение, злость и что-то ещё, не названное, не проговорённое. Пауза затягивается, пока майор всё же не решается нарушить тишину: — Я просил тебя не перегибать и соблюдать дистанцию. Так что слов прощения не жди. — Словами у тебя и не получилось бы его вымолить. — Вымолить? — Пак насмешливо изгибает бровь. — Заслужить? — Совсем спятил? Мне твоё прощение совершенно ни к чему, лейтенант. — Мне твоё тоже, майор. Во всяком случае на словах. Любое слово — это пустой звук, если оно не подкреплено действиями. — Господи, что за детский сад? Умных книжек перечитал? — мужчина опускает голову и глубоко вдыхает сгустившийся между ними воздух с нотками металла, который невидимым облаком обволакивает их, стоящих на предельно близком расстоянии друг от друга. Он даёт себе несколько секунд прийти в чувства, потому что именно сейчас, в данный момент, в данной точке времени и места, он чувствует, что хочет сдаться. Хочет до ломоты в теле отпустить себя и перестать думать, соответствовать, сдерживаться. Впервые за столько лет Чимин чувствует, что не хочет больше бороться с самим собой. Но остатки здравомыслия всё ещё не оставляют попыток прорваться наружу: — Чонгук, послушай. Ты же не глупый, а значит должен понимать, что мы не можем себе позволить ничего, что выйдет за рамки деловых отношений. Я понимаю, чего ты хочешь, но перестань напирать и вести себя, как маленький ребёнок. Ты сейчас буквально вынудил меня отступить от своих принципов и применить к тебе силу. Я этого не хотел, но иначе уже не знаю, как донести до тебя то, что между нами ничего не может быть. Прекрати это и постарайся выкинуть меня из головы. Не усложняй. Облегчи нам обоим эту задачу — не натворить глупостей, потому что я не хочу делать тебе больно и снова бить твоё лицо. Чимин смотрит парню в глаза и, по правде говоря, искренне надеется, что сможет донести эту мысль до Чонгука, то, что у них нет ни возможности, ни шанса на нормальные отношения. Чимин не хочет, чтобы кто-то из них в итоге пострадал, и пока ещё есть возможность избежать плачевных последствий, Пак, хоть и с трудом, но всё же до последнего хочет пытаться их обоих от этой участи оградить. — Но ты уже сделал мне больно. Посмотри, — Чонгук касается пальцем трещинки на губе и чувствует, как из ранки снова выступает капелька крови, — Это твоя работа, между прочим. — он пристально смотрит Паку в глаза и, не отводя взгляда, опускает руку, на ощупь дотрагивается до руки Чимина, медленно, аккуратно берёт его пальцы в свои, проверяя, позволит ли тот, и, не чувствуя сопротивления, поднимает их обе руки к своему лицу. Чон подносит пальцы майора к своим губам и прикасается к ним, пачкая чужие подушечки пальцев своей кровью, оставляя на коже липкий, тёплый след. — Разве тебе меня не жалко? — Чонгук... — Чимин чувствует, как кончики его пальцев буквально обжигает костром: липкость чоновой крови, тепло кожи и горячее дыхание сливаются в одино острое ощущение, лишая контроля над собой. Последние крохи самообладания машут ему белым платочком, и майор, вместо того чтобы убрать руку, отступить, увеличить дистанцию хотя бы на шаг, а лучше — на десяток шагов, делает ровно противоположное: усиливает давление пальцев и медленно размазывает алую плёнку по приоткрытым губам дьяволёнка с ангельским лицом. — Мы оба пожалеем об этом. Как ты не понимаешь? — Пак останавливает палец ровно по центру губ, задерживается на секунду и чувствует, как кончик влажного чонового языка, прорвавшись сквозь тонкую щель между зубами, касается его пальца, слизывая с него кровавый след. Господи, помоги. Чимин точно больше себе не принадлежит. — Чёрт, что ты делаешь? Пак тут же убирает палец, опуская руку, но не может оторвать взгляд от поплывшего лейтенанта. Он видит, как тот на глазах млеет, становясь для мужчины в таком виде слишком опасно притягательным. Майор уверен, что и сам сейчас едва походит на здравомыслящего и адекватного человека. Мозг абсолютно отказывается мыслить критически, заглушая внутренний «сигнал S.O.S.», и Чонгук лучше не делает, когда с его разбитых губ срывается требующее: — Поцелуй меня. Вся пакова выдержка лопается, как мыльный пузырь, беззвучно и окончательно. Тело предательски тянется ближе, когда Чимин чувствует, как тяжёлая ладонь касается его коротко стриженого затылка, а дрожащие пальцы цепляют шею. Глаза тут же плотно смыкаются, получая таким образом единственную возможность избавиться от всего лишнего, не видеть ничего, не думать, не анализировать и... остаётся буквально секунда до того, как губы должны были бы коснуться друг друга. Но происходит то, чего Пак никак не ожидал. Напряжённую тишину разрывает неожиданный, чёткий стук в дверь, сопровождаемый знакомым голосом: — Чимин. Я хочу поговорить. Впустишь меня, пожалуйста? — голос Джихуна по ту сторону двери звучит неожиданно близко, но, в какой-то степени... вовремя, как холодная вода, резко вылитая на голову. Он мгновенно отрезвляет майора, возвращая в реальность, выдёргивая из того состояния, в котором ещё секунду назад не существовало ничего, кроме чужого дыхания и тепла. Пак уже было дёрнулся в попытке отстраниться от лейтенанта и разорвать эту опасную близость, но крепкая хватка вокруг его спины не дала ступить и шагу. Чонгук прижал мужчину к себе так близко, обвив его торс рукой, что их грудные клетки соприкоснулись, и теперь оба отчётливо чувствуют дыхание и движения друг друга. Оба молчат и смотрят друг другу в глаза, стараясь даже не шевелиться. — Я знаю, что ты там. Ты слишком шумный. У тебя всё в порядке? — снова доноситься до их слуха через деревянную преграду, но в ответ инспектору служит лишь ожидаемая тишина. — Я всего лишь хочу извиниться перед тобой. Давай поговорим. Находящиеся в комнате мужчины упорно продолжают молчать, и ещё некоторое время ничего не происходит, будто время замирает в волнующем мгновении вместе с ними. По ту сторону снова раздаётся более настойчивый и громкий стук, но, несмотря на опасное положение, Чонгук вдруг приводит руку, до этого покоящуюся смирно на спине Пака, в движение, и пальцы медленно сползают по рельефной спине майора, достигая уровня поясницы, оставляя за собой ощущение тепла и напряжения. — Твой запах сводит меня с ума. — едва слышным шёпотом произносит Чонгук и шумно втягивает манящий аромат сахарной ваты на всю глубину лёгких. Его губы шевелятся так близко, что слова почти физически касаются губ майора. — Поцелуй меня. Это просто безумие какое-то. Одно неверное движение — и они могут быть точно обнаружены. Ситуация — «север», но адреналин в крови Пака достигает своего пика, разливается по венам горячей волной, а инстинкт самосохранения испаряется, как утренний туман, лишая здравого рассудка напрочь. Хотя, возможно, именно в эту минуту рассудок майора как никогда трезв? Кто знает. Но мужчина в мгновение ока спускает себя с тормозов и, как в наваждении, хватает лейтенанта обеими руками за шею, скрещивая их сзади, и сходу врывается в несопротивляющийся рот, впервые пробуя на вкус желанные губы с привкусом крови. Чимин выбивает хриплый вздох из Чонгука, вбирает его в себя и чувствует, как тот наваливается на него сильнее, одной рукой всё так же окольцовывая спину, а второй зарывается в волосы Чимина, впечатывая его в себя, не оставляя ни малейшего пространства для отступления. Чон углубляет поцелуй, стараясь не выпустить ни звука, что рвётся из него наружу, через силу заглушая себя, срывая дыхание и выпуская всё скопившееся прямо в чиминов рот. Слюна, пропитанная кровью, скапливается в уголках их губ, но это не вызывает отвращения или неприязни. Наоборот, как изголодавшийся зверь, Чимин сильнее стискивает веки, и от того, что глаза застилает тяжёлая пелена возбуждения, сам напирает своим телом на Чона. Его буквально сводит с ума этот парень: его губы, руки, что властно разгуливают по спине, от поясницы до лопаток, оставляя за собой горячие следы. Чёрт… он так близко… Нет никаких сил сдерживаться. Но мужчина всё же, с усилием отрывает себя от растерзанных губ лейтенанта и сипит в полтона, срывая дыхание: — Что мы делаем, Чонгук? Этого не должно было случиться. Ещё и Джихун буквально за дверью. — Плевать на него. — Чимин слышит в тихом голосе парня ядовитый смешок. Чон даёт им несколько секунд на вдох и снова касается влажного рта майора. Он страстно сминает сочные губы, вновь зарывается в паковы волосы, оттягивая их у корня, и, не в силах сдержаться, глухо мычит тому в рот, от чего у Пака буквально подкашиваются ноги. — Главное, что тебе сейчас хорошо, — Чонгук выдыхает томно Паку в лицо, — Тебе же хорошо со мной, хён? Чёрт. Дьявол. Это слишком неожиданно. Запрещённый приём. От этого «хён» Пака ещё сильнее ведёт, буквально размазывает. Кажется, он стремительно пьянеет даже без капли алкоголя в крови, захлёбываясь лишь в собственной похоти и в руках младшего. Лейтенант слишком горяч, слишком настоящий в своём безрассудстве и оголённых эмоциях, и Чимин не может не признать, насколько ему сейчас хорошо, несмотря ни на что: — Да, мать твою, мне хорошо. Хорошо, долбаный ты засранец! В ответ Чимин лишь чувствует, как губы Чона растягиваются в хищной, довольной улыбке. — Ты не представляешь, как я рад это слышать, хён. Оба поддаются этому общему возбуждению мгновенно. Они снова и снова сминают губы друг друга и в какой-то момент попросту забывают о том, что ещё совсем недавно по ту сторону двери находился третий человек. Мужчины настолько увлечены друг другом, настолько замкнуты в этом горячем пространстве между своими телами, что всё остальное, находящееся за его пределами — теряет значение, форму, вес, даже сам факт существования. Чонгук отрывается от губ Чимина и опускается ниже к его шее, сначала касаясь тонкой кожи губами, а затем прокладывая влажную дорожку языком вверх, к самому уху: — Ты так пахнешь... Хочу раздеть тебя догола и вылизать всё твоё тело. Ты такой вкусный, Чимин, — парень опускает одну руку на ягодицу Пака и с силой сминает её пальцами, придвигая мужчину ближе к себе, сталкивая их бёдрами. Чимин отчётливо ощущает своим пахом затвердевшую плоть Чона, что упирается в такую же вздыбившуюся проблемку в собственных штанах. Блядство. Ещё немного — и им обоим станет по-настоящему больно от перевозбуждения. В штанах — невыносимо тесно, в голове — пусто, губам — солоно-сладко, а в груди, вместо привычного холода, разливается обжигающий внутренности жар. — Я хочу тебя, Чимин. Блять. Не могу насытиться. Останови меня сейчас же, или я тебя прямо здесь завалю на эту хлипкую кровать. — Мы должны остановиться, Чонгук. Чёрт. Нам нельзя было этого допускать. Чимин пытается пошевелиться в цепкой хватке чоновых рук, хотя бы немного отстраниться и вырваться из этого плотного круга тепла и желания. Его тело полностью охвачено возбуждением, а пульсирующие губы пекут от жадных поцелуев. Чон немного ослабляет кольцо рук, но не выпускает мужчину из объятий. Он заглядывает внимательно ему в глаза, прислоняясь лбом ко лбу. — Я ни о чём не жалею. Блять. Да это просто невозможно. Я готов к любым последствиям, готов пройти любые испытания, если ты готов делать это вместе со мной. Пожалуйста, Чимин. Не отказывайся от меня, не отказывайся от нас. Давай хотя бы попробуем. Чимин прикрывает веки и вдыхает горячий воздух, выходящий изо рта лейтенанта. Он уверен, что рано или поздно наступит день, когда они оба пожалеют о том, что не отступили от этого безумства на тысячи километров. Но Пак слишком устал. Устал быть правильным, устал быть удобным, устал жить по чужим правилам, под постоянным давлением, не позволяя себе ни шага в сторону. Всю жизнь он только то и делал, что подчинялся — приказам, системе, соответствовал чужим представлениям о том, каким он должен быть и держал лицо, при этом раз за разом отказывался от себя, от своих желаний и своих потребностей. Он загонял их глубоко внутрь, душил, ломал на корню. Но Чимин больше так не хочет. Он хочет Чонгука. Его тянет к нему так невыносимо правильно в своей неправильности, болезненно в своей необходимости. Чимин чувствует в нём потребность. Хочет быть рядом. Хочет касаться. Хочет принадлежать и обладать одновременно, на каком-то ином уровне, за пределами тела и логики. Хочет быть свободным рядом с ним. — Пообещай мне быть осторожным. У нас нет права на ошибку и мы не можем чувствовать себя здесь в безопасности, не можем никому доверять. Наша связь в любом случае – риск, но я хочу попробовать. Чёрт бы тебя побрал, Чон. Я тоже хочу тебя. — Детка... — Чон поднимает руку и касается пальцами острой челюсти Пака, мягко проводя по всей её линии, задерживаясь на подбородке. Он слегка надавливает, приподнимая таким образом голову мужчины выше, заглядывая тому в глаза. Хочется так много сказать, но Чонгук выбирает язык тела. Он нежно касается его губ своими, вкладывая в этот поцелуй всю свою накопленную нежность, взрощенную силу, честное признание, верное обещание. — Я буду рядом. У нас всё получится, не сомневайся. Их поцелуи-укусы продолжаются ещё не меньше часа. Оба изводят себя и свои тела до того состояния, когда в глазах вместо радости начинают скапливаться слёзы от неконтролируемого возбуждения. Руки жадно и беспорядочно исследовали друг друга, цепляясь за каждую возможность прикосновения. Оба прижимались грудью, бёдрами, сталкиваясь окаменевшими членами, скрытыми тонкими слоями одежды, а в случае Чонгука — вообще одним слоем чёрных карго. В какой-то момент Пак позволил себе опустить руку на чонов пах и сжал изнывающий ствол пальцами, срывая с губ лейтенанта глухой, едва сдерживаемый стон мольбы. Обоим стоило колоссальных усилий над собой, чтобы в какой-то момент всё же остановиться и не зайти дальше. Чимин ещё некоторое время любовался раскрасневшимся и растрёпанным курсантом, когда оба уже находились в разных сторонах помещения, приходя в сознание, стараясь утихомирить сбившийся ритм сердец и сбросить напряжение, болезненно скопившееся в паху. Время перевалило за полночь, и Чимин был практически вынужден настаивать на том, чтобы Чонгук поторапливался и вернулся в общежитие казармы.

***

Инспектор уже час как лежал в своей постели и в сотый раз за все эти дни варился в котле из собственных мыслей, каждый раз приходя к тому, что он однозначно, точно слетел с катушек, ведь выбрал совершенно не ту тактику, чтобы получить хотя бы мизерный шанс на нормальное, а в перспективе и более неформальное, общение с Паком и возможность вернуть его расположение к себе хотябы на небольшой процент. Чёрт знает, что сильнее его сейчас выводило из себя: то, что он облажался, поддавшись неконтролируемой тяге к Чимину — стоило только его увидеть вблизи, и всё, прощай рассудок, — или то, что Пак так яростно отвергает его, даже не допуская мысли об их возможном сближении. Ли решил, что всё-таки попробует ещё раз и начнёт вторую попытку с того, что извинится перед ним за свою резкость и напор. Поэтому, когда мужчина оказался у двери майора, то примерно уже сложил в голове несколько реплик, которые буквально вертелись у него на языке, будучи уверенным, что на этот раз точно сможет сгладить то дурное впечатление о себе, что своей несдержанностью произвёл на Пака, чем только отдалил его от себя, даже гораздо больше, чем это смогли сделать люди и восемь лет вдали друг от друга. Ли заносит руку вверх, но не успевает постучать, потому что до слуха доносится глухой стук, будто что-то с силой грохнулось на пол — настолько, что даже вибрация прошла по полу. Это сбивает его с толку, заставляя замереть с поднятой рукой и невольно напрячься, прислушиваясь внимательнее. Некоторое время не слышно абсолютно ничего, будто ничего и не было, но всё же до слуха снова доносятся приглушённые, неясные звуки, словно их специально пытаются подавить, и Джихун, хоть и не различает чётких слов, точно понимает, что Чимин у себя и точно с кем-то говорит. Возможно, это телефонный разговор, тем не менее, он решает, что это не помешает ему всё же попытаться вытянуть Пака за дверь, а ещё лучше — если тот впустит его к себе. Костяшки прикладываются к деревянной поверхности, издавая достаточно слышимый звук по обе стороны двери, но, к сожалению Ли, в ответ ему звучит тихое ничего. Мужчина снова прислушивается, поначалу лишь склонившись ближе к двери, а затем и вовсе прилипает к её прохладной гладкости. Он замирает, стараясь уловить хоть что-то: движение, шорох, дыхание. Ну, он же не идиот. Джихун руку на отсечение даёт, что Пак находится там. Но даже его голос, обозначающий присутствие, просящий о нескольких минутах разговора, — ничего не меняет. Звуки по ту сторону полностью стихают, и если бы Ли был более наивен или... глух, то, может быть, и подумал бы, что ошибся, что там за дверью никого нет. Простояв так ещё несколько минут и не получив отклика, инспектор всё же отстраняется, выпрямляясь и скользя взглядом по закрытой двери, затем всё же покидает коридор блока и выходит на улицу, решив, что прежде чем вернуться к себе и предаться забвению, стоит выпустить пар и немного остудить голову. Мужчина решает прогуляться в прохладной темноте ночи, поэтому проходит мимо офицерского блока по направлению к администрации, но в какой-то момент его словно осеняет. Что если?.. Инспектор на секунду замедляется, а затем резко меняет направление и двигается в сторону казармы. Минуя дежурного, мерно ходящего по бетонной дорожке то к фонарю, то дальше от него, Ли заходит в помещение и оказывается у дверей спального помещения. Он приоткрывает дверь и тихо входит, стараясь не шуметь и никого не разбудить. В свете луны почти ничего не видно, но всё же на каждой кровати можно отчётливо разглядеть очертания спящих фигур курсантов. На каждой, кроме одной, которая в столь позднее время почему-то пустует. Джихун подходит ближе к одинокой койке, пытаясь более детально разглядеть это место, как вдруг с соседней кровати раздаётся шорох, и пара блестящих глаз уставляется на него, точно на привидение. — Кто здесь? Товарищ офицер, что-то случилось? — сонный голос нарушает тишину, обращаясь к незваному гостю, отрывая голову от подушки. — Чья это кровать? Здесь кто-то спит или она пустует? — игнорируя вопрос проснувшегося курсанта, задаёт встречный Ли. — Эм... Он, наверное, вышел покурить. Дурная привычка, знаете ли. Тяга к никотину способна поднять бренное тело даже среди ночи. — Я не спрашиваю, где он. Я спрашиваю, чья это постель. — Лейтенанта Чон Чонгука, товарищ офицер. — Спокойной ночи, лейтенант... Чон Хосок? Вы ведь Хосок, я не ошибся? — Так т-точно... инспектор. Спокойной ночи. Ли выходит из казармы, спешным шагом возвращаясь в офицерский блок. Он минует дверь комнаты Пака, даже на секунду не пытаясь снова задержаться около неё. Инспектор уже час как лежал в своей постели и в сотый раз за все эти дни варился в котле из собственных мыслей...