Weightlessness/Невесомость

Невесомость

Глава 5.¹

______________________________________________ Алоха, бейбис 🙌🏼 Данная глава будет разделена на две части, так как, во-первых - она, как и предыдущие - оказалась немного макси🤪, а во-вторых - обстоятельства, к моему огромному сожалению, сейчас сложились так, что времени едва хватает на еду и сон, помимо работы 🫨. Вторая часть ещё не готова к выпуску, а я не хочу заставлять вас ждать ещё дольше, поэтому отдаю то, что есть на данный момент и надеюсь, вы меня не будете слишком сильно проклинать за это. Приятного прочтения! Лю🫶🏼 ______________________________________________

***

Пак выходит из кабинета подполковника с подписанным увольнительным, сразу убирая документ в папку и, не задерживаясь, направляется по коридору в сторону своего кабинета, чтобы забрать личные документы перед выездом. Утро уже успело развернуться в стандартный рабочий день, все как один похожи на предыдущий, и Чимин настолько к этому привык, что перестал замечать отдельные моменты, как, например, когда дежурные перемещаются между кабинетами, где-то хлопают двери и переговариваются офицеры, и всё это складывается в привычный ритм, но сегодня с одним единственным отличием, от чего этот привычный фон всё же воспринимается чуть острее, а именно из-за той самой поездки в город, которую сам же и устроил. Откатывать что-то назад сейчас уже майор не видит смысла, потому что это будет выглядеть как попытка уйти от ситуации, как будто ему есть о чём волноваться или чего-то опасаться. Проще выехать, прожить этот день и вернуться к привычному режиму. Зайдя в кабинет, Чимин забирает документы, проверяя их по привычке дважды, и убирает во внутренний карман, прежде чем снова выйти в коридор. Ещё до завтрака через дежурного он передал распоряжение, чтобы курсанты, выезжающие с ним в город, были готовы сразу после приёма пищи, и теперь остаётся только соблюсти установленное время. Как стало известно рано утром, подполковник Ким подписал увольнительные на этот день не только на лейтенанта Чона, но и ещё на двоих курсантов, и эта деталь воспринимается Чимином как вполне рациональное распределение. А это значит, что поездка перестаёт быть той, где он останется с Чонгуком один на один, и такой вариант его сейчас устраивает больше всего. Несмотря на то, что утро ещё вполне себе раннее и достаточно прохладное, благодаря тому, что дождь лил всю ночь как из ведра и смог в достаточной степени остудить воздух, Пак решает, что раз уж он выезжает с базы, то стандартных карго чёрного цвета и футболки цвета спелой оливки ему будет вполне достаточно, потому что, несмотря на свежесть снаружи, внутри него держится устойчивое ощущение тепла, из-за которого лишние слои одежды кажутся ненужными. Избавившись от кителя ещё в кабинете, он уверенным шагом направляется к машине, не сомневаясь в том, что верхняя одежда ему сегодня не понадобится. Уже выйдя к зоне парковки, где ближе к воротам и был припаркован его автомобиль, майор сразу фиксирует троих парней, что топчутся у кирпичной стены, стоя широкими спинами к нему в нескольких шагах от машины, а их фигуры буквально окутывает облаком сигаретного дыма. Также отчётливо считывается их приподнятое настроение, что без труда можно определить по расслабленным позам, ярким улыбкам и по по едва сдерживаемому оживлению движения их тел в целом. Всё это в совокупности выдает то предвкушение от возможности выбраться за пределы базы. Чимин подходит ближе, останавливаясь у водительской двери, и своим появлением мгновенно нарушает эту почти что неформальную паузу. — Хорош травить себя куревом. Рассаживайтесь по местам, через минут сорок будете вольны делать что захотите, но слишком не расслабляйтесь. Личное время всё же строго ограничено. — Так точно, майор. Парни без лишних движений тушат сигареты и принимаются рассаживаться. Двое сразу занимают заднее сиденье, в то время как лейтенант Чон, счёсывая тлеющий кончик сигареты о кирпичную стену и прекрасно понимая, что свободным остаётся место справа от Пака, ни на секунду не мешкаясь, обходит машину и усаживается на пассажирское сиденье, мягко закрывая за собой дверь. Чимин садится следом, сразу же заводит автомобиль и, не теряя времени, направляется к выезду с ворот. Как только они покидают территорию базы, мгновенно что-то ощутимо меняется. Как будто лопается мыльный пузырь, который окутывал плотной оболочкой, как кокон, и не столько сам воздух становится свежее, сколько восприятие. Дышать становится заметно легче, свободнее и вместе с воротами за спиной остаётся часть внутреннего напряжения, которое до этого держалось фоном и не давало полностью расправить плечи. Но это ощущение свободы не становится всецело спокойным или по особому устойчивым, потому что сразу проступает и другое. Плотное, нарастающее, удерживающее где-то под поверхностью чувство, как перед затяжной грозой, когда воздух уже разрежен и наполнен ожиданием, но тем не менее становится ясно, что это лишь короткая передышка, за которой неизбежно последует новый, более сильный выброс. Какое-то время в машине стоит тишина, в каком-то смысле сковывающая, не дающая полностью расслабиться. Вроде бы и не давит, но держит всех внутри неё. Майор внимательно следит за дорогой, не отвлекаясь на внешние факторы, а через время приоткрывает окно чуть ниже, опуская стекло, и подставляет лицо под свежие, хлёсткие потоки воздуха, которые бьют в левую часть его лица и бессовестно взлохмачивают андеркат, сбивая аккуратную укладку. Всё ещё моросит мелкий дождь, и на скорости даже эти мелкие капли воды превращаются в острые песчинки, неприятно задевая кожу, куда попадают вместе с прохладным воздухом, но, несмотря на это, Пак не спешит поднимать стекло вверх. Ему по-прежнему душно, потому что внутри словно тлеют угли, и сложно понять, то ли они постепенно затухают, то ли наоборот начинают разгораться сильнее. Майор протягивает руку к аудиосистеме, решая, что тишину, образовавшуюся между всеми участниками поездки, стоит хотя бы частично разбавить. Он останавливает выбор на случайной местной радиостанции, откуда сразу же раздаётся ритмичная поп-композиция, заполняя салон звуком и выравнивая общее напряжение до более приемлемого уровня. Музыка ложится фоном и делает пространство внутри машины менее замкнутым. Прежде чем вернуть взгляд на полупустую трассу, Чимин боковым зрением замечает, что лейтенант, сидящий по правую руку, сосредоточен на телефоне в своей руке. Он что-то читает, затем печатает, блокирует его и снова разблокирует, от чего его движения становятся резкими. И не то чтобы Чимину было любопытно или действительно интересно, но он всё же несколько раз вскользь переводит взгляд вправо, фиксируя, как парень крепче сжимает гаджет, и на запястье, на внешней стороне ладони и на пальцах отчётливо проступают вены. Он выглядит как будто напряжённым, но Пак не позволяет себе делать какие-либо выводы, потому что, что бы там ни было, его это не касается. Вполне возможно, что причина вообще куда проще и лейтенанта банально укачивает, потому что езда по дороге на авто не равно парить в небе. Спустя ещё несколько песен, доносившихся из колонок, на заднем сидении авто майора двое парней заметно расслабились и оживились, и теперь до Пака периодически долетали обрывки фраз, когда те о чём-то переговаривались и негромко посмеивались, не стесняясь уже присутствия старшего по званию так, как это было в начале поездки. Видимо, музыка всё же немного помогла задать настроению более лёгкий ход, смещая общее восприятие происходящего в сторону непринуждённости, в которой даже вынужденное соседство перестаёт ощущаться чем-то сковывающим. Но вот на переднем сидении ситуация практически не менялась до самого города. Чимин так и продолжал спокойно вести автомобиль, удерживая внимание на дороге и больше не отвлекаясь на фигуру справа, в то время как лейтенант, в какой-то момент окончательно заблокировав телефон и убрав его в задний карман своих форменных брюк, сначала наблюдал за россыпью мелких капель на стекле, повернув голову вправо, но вскоре эта немного серая, монотонная картина начала давить на восприятие, и Чон сменил направление, разворачиваясь в полуобороте чуть левее. Его взгляд останавливается и фиксируется в одной точке, где пальцы майора крепко удерживают руль, и по его спокойной манере вождения становится понятно, что он не напряжён, потому что руки по окружности руля скользят плавно, лишь в отдельных моментах сжимаясь вокруг него чуть сильнее, от чего венки на руках проступают чётче, обозначая живое движение под кожей. Лейтенант буквально зависает на тонких пальцах майора, не имея возможности оторвать взгляд. Сосредоточенность Чона на пальцах становится буквально ощутимой физически, потому что внутри поднимается совершенно конкретное желание — ему до невыносимого хочется протянуть свою ладонь, что по размерам явно больше чиминовой, и накрыть его пальцы своими, сжать их до скрипа кожи, почувствовать её тепло, гладкость, уловить пульсацию крови в тех самых венках, которые он сейчас так отчётливо видит. Но Чонгук не имеет ни единой возможности сделать это, и от этой безысходности кончики его пальцев начинает покалывать. Чонгук не упускает момента и переводит взгляд выше, останавливаясь на точёном профиле майора, и с этого момента уже не пытается отвлечься или хоть в какой-то степени ослабить собственное внимание, потому что окончательно и бесповоротно влип. И без того острые линии лица Пака сейчас кажутся ещё чётче за счёт сосредоточенности, потому его профиль выглядит невероятно соблазнительно строгим. Чонгук ведёт взглядом медленно, осторожно, чтобы не дай бог случайное резкое движение не разрушило это ощущение. Он скользит по высоким скулам, задерживается на ровной линии носа с едва заметной горбинкой, спускается к чётко очерченной линии челюсти, где напряжение собрано под кожей и ощущается даже на расстоянии, и снова возвращается выше. Дольше всего Чонгук задерживает взгляд на губах. Их плавный, чёткий контур очерчивает соблазнительные мягкие линии. Безупречная форма и нестандартная пухлость этой особенной части тела на фоне всей строгости майора выглядит такой живой и тёплой, что кажется, стоит только коснуться и непременно получишь ожог. Невероятно завораживающее зрелище, от которого у Чонгука внутри стягиваются все внутренние органы разом в тугой узел. Взгляд увязает, накрепко цепляется за силуэт и уже не отпускает, пока в какой-то момент становится почти невозможно дышать ровно, потому что это перестаёт быть просто наблюдением, превращаясь в ощущение, которое опаляющим огнём расползается по телу. Чонгука буквально ведёт от того контраста, как в одном человеке настолько точно сплетаются несгибаемая собранность, жёсткость, вышколенная дисциплина и эта откровенная, не скрытая ничем красота, которая вовсе не смягчает образ, а делает его ещё опаснее. Чонгук не может разложить это на понятные части, поэтому не отрывается, продолжая смотреть, впитывать в себя этот образ, пытаясь запомнить каждый изгиб, каждую деталь. Лейтенант с уверенностью может сказать, что за всю свою жизнь не встречал никого, кто бы так действовал на него вот так, сразу и глубоко, лишая возможности беспрепятственно вернуться в прежнее состояние. Чон теряется в собственных ощущениях настолько, что момент, когда они заезжают в город, проходит мимо его внимания, и только смена картинки за окном постепенно возвращает его в реальность. Дорога становится более узкой и живой, по обе стороны начинают тянуться невысокие здания с выцветшими фасадами, редкие вывески, мигающие в утреннем свете, витрины с ещё не до конца открытыми жалюзи, и редкие прохожие, спешащие по своим делам, добавляют этому пространству движения, которого не было за пределами базы. Машина плавно вливается в городской ритм, где тот встречает их сдержанной, но ощутимой жизнью. Чимин убавляет звук и, лишь коротко взглянув в зеркало заднего вида, нарушает ту атмосферу, которая держалась внутри салона на протяжении всей дороги. — Сейчас направляемся к торговому центру. Это будет наша точка сбора. Оттуда мы расходимся каждый в своем направлении и возвращаемся туда же к шести вечера. Время в вашем полном распоряжении, так что используйте его с умом. Сзади сразу следует ответ, в котором слышится сдержанное, но вполне очевидное воодушевление. — Так точно, майор. Спасибо. Всё будет в порядке, будем на месте вовремя. К этому моменту машина уже сворачивает на парковку у единственного в городе торгового центра, занимая одно из свободных мест ближе ко входу. Чимин не глушит двигатель, удерживая руку на руле и дожидаясь, пока задние двери поочерёдно откроются, выпуская из салона двоих курсантов. Те почти сразу растворяются в пространстве парковки, направляясь в сторону входа. Но третий пассажир недвижимо остается сидеть на месте. Чимин переводит взгляд вправо, коротко оценивая ситуацию, и вопросительно изгибает бровь, не меняя положения корпуса. — Вы же не спите, лейтенант Чон? — спокойно произносит он, выдерживая короткую паузу. — Мы прибыли. Ваше свободное время началось полторы минуты назад. Поторопитесь, если планируете провести его с пользой. Чонгук не двигается и не делает резких жестов. Он переводит взгляд, поворачивая голову к майору полностью, точно зная, что из машины вылезать не планирует. — У меня, на самом деле, нет никаких планов на это время. Я ведь не рассчитывал на выезд в город, поэтому… идти мне особо некуда. Бесцельно бродить по улицам — не совсем то, чем я хотел бы заняться. — Он выдерживает короткую паузу, не отводя взгляда, и добавляет уже чуть тише, — Возможно, у вас есть более подходящие предложения, майор? Ну вот и приплыли. Такой невозмутимый майор Пак так глупо полагал, что сейчас их пути разойдутся в разных направлениях и до вечера ему не нужно будет никак и ни с кем взаимодействовать. Конечно, он прекрасно понимает, что, именно по его инициативе этот парень сейчас оказался здесь, и как бы Чимин не хотел иметь возможность повернуть время назад и попытаться сыскать другой способ, который избавил бы его от компании Джихуна, реальность не оставляет ему ходов для отступления. Пак просто не может ничего предъявить этому парню, а тем более в наглую выставить его за пределы машины, делая вид, что у него могут быть свои личные дела. Тем более Чимин отмечает для себя одну немаловажную деталь: за всё это время, начиная со вчерашнего дня Чонгук так и не задал ни одного вопроса касательно всей этой ситуации, не попытался выяснить причину такого поступка майора, не искал объяснений, находясь в пределах базы, и продолжает молчать сейчас. Чимин не сомневается, что при желании тот нашёл бы способ подойти и спросить обо всём напрямую, но он этого не сделал. Для Пака такое молчаливое согласие сейчас ощущается далеко не слабостью характера, а наоборот, чем-то более сложным и в какой-то мере интригующим. Ведь люди в принципе ничего не делают просто так, буквально из всего извлекая выгоду или определённый интерес. Как бы там ни было, сейчас оба находятся здесь, в одной машине, на расстоянии вытянутой руки друг от друга, и это расстояние задано самим Чимином, а значит, он всё же обязан обозначить хотя бы какую-то более или менее понятную причину происходящего, чтобы не оставлять пространства для ненужных догадок лейтенанта. — Что ж. Понимаю, что для вас, лейтенант, вся эта ситуация выглядит достаточно неоднозначно и, причина, по которой вы вынуждены были оказаться здесь, должна быть мною озвучена. Вероятно, мне стоит пояснить, почему так произошло. Договорить майор не успевает. Чонгук просто в один момент поворачивается вправо и опускает стекло, подаваясь корпусом немного вперёд и, высунувшись наружу, обращается к двум курсантам, которые отошли на несколько метров и остановились под навесом торгового центра, явно ожидая его. Чон говорит громче, повышая тон голоса, чтобы перекричать мерное шипение мелкого дождя и оповестить приятелей, что им не следует его ждать, потому что у него другие планы и их пути на этот день расходятся ровно до указанного майором времени. Парни на несколько секунд замирают и переглядываются между собой, и только после того, как Чимин, чуть подавшись вперёд к лобовому стеклу, чтобы попасть в их поле зрения, коротко кивает, подтверждая, что всё сказанное соответствует действительности, они принимают это и без вопросов направляются ко входу, скрываясь за стеклянными дверями. В салоне снова становится тихо. Чимин уже собирался вернуть внимание к разговору, подобрать формулировку, которая позволит закрыть эту тему без лишней конкретики, но Чонгук опережает его, не оставляя возможности для продолжения. — Мне не нужно ничего объяснять, майор. Я лишь выполнил ваш приказ. Если он был отдан, значит, для вас это имело значение. Этого достаточно для меня. — он выдерживает короткую паузу, не отводя взгляда, прежде чем добавить: — Но, никаких планов на этот выезд у меня действительно нет, поэтому на данный момент я полностью в вашем распоряжении. Чимин смотрит на него пристально, не отводя глаз и не пытаясь скрыть этот момент, и не может так быстро определить, что именно цепляет его в этом человеке настолько сильно, что интерес к его персоне не ослабевает, а наоборот, против воли становится лишь настойчивее. От Чонгука отчётливо исходит абсолютная, железная уверенность, внутренняя собранность, осознанность и та свобода, которая не нуждается в разрешении извне, и Чимин уже успел убедиться, что за всеми этими его качествами стоит не пустая бравада, а реальная способность действовать и принимать решения без колебаний, независимо от того, какие последствия эти решения могут за собой повлечь. В этом парне чувствуется такая сила, которая не просто позволяет держаться на определённом уровне, а даёт возможность продавливать обстоятельства под себя, и именно это сочетание делает его опасно цельным. Но, Пак так же отмечает вместе со всем этим и кое-что противоположное — готовность и умение подчиняться. О, нет, нет. Вовсе не из слабости, а от того, что выбирая подчиниться — этот выбор на тысячу процентов, уверен Пак, является осознанным, без внутреннего сопротивления, без попытки спорить там, где он принимает чужое решение как значимое. Эта дуальность — способность быть свободным, но при этом уметь подчиняться — не проходит мимо Чимина и фиксируется на подкорке сознания. — А если бы я приказал вам выпрыгнуть за борт на высоте, — произносит он, не меняя интонации, — вы бы тоже приняли этот приказ, не задавая вопросов? — Не исключено. Но только если этот приказ отдадите вы. У Чимина начинает учащённо биться сердце. Это уже не просто сбившийся ритм, а тяжёлые, чувствительные удары, которые расходятся изнутри по всему телу, когда каждое сокращение толкает кровь сильнее, отчего вибрация концентрируется плотным сгустком под рёбрами, давит изнутри, и Пак боится, что эти толчки проступят движениями наружу. Он машинально наклоняет голову вниз и опускает взгляд на собственную грудь, обтянутую хлопком цвета спелой оливки, пытаясь уловить, не выдаёт ли его то, как внутри всё сжимается и тут же снова расширяется. Чимин делает несколько глубоких, но незаметных вдохов, выравнивая дыхание и возвращает себе контроль, который на мгновение так неосторожно утратил, после чего снова переводит взгляд на лейтенанта. Не находя в нём ни тени сомнений или внутренней суеты, Пак фиксируется на его взгляде, буквально схватывая и зеркаля его спокойствие, выравнивая свой внутренний баланс. — Хорошо, лейтенант. Раз уж я вас сюда привёз, мне вас и развлекать. Не обещаю, что будет весело, но что-нибудь придумаю. Для начала заедем в мастерскую, я заберу часы, которые отдал в ремонт несколько недель назад, а дальше сориентируемся. Чонгук согласно кивает, и на его губах появляется откровенная, непринуждённая мягкая улыбка, которую он даже не пытается скрыть, а Чимин невольно ловит себя на том, что отражает это выражение, ощущая, как уголки его собственных губ чуть поднимаются вверх. Он выруливает на дорогу, добавляет немного громкости радио и отмечает для себя, что, несмотря на весь сумбур происходящего, внутри появляется ощущение довольно спокойного состояния, во всяком случае заметно более устойчивого, чем ещё час назад в замкнутом пространстве базы. До мастерской они доезжают за считанные минуты. Чимин просит Чонгука подождать в машине, и тот не спорит. Как только фигура Пака скрывается за деревянной дверью мастерской, расположенной на первом этаже трёхэтажного жилого дома, Чонгук выходит из машины, сразу прикуривает сигарету, не обращая внимания на мелкий дождь, который продолжает моросить, оседая тонкой плёнкой на открытых участках его кожи. На нём только форменные брюки и чёрная футболка, чья ткань постепенно впитывает прохладу и влагу, но это не вызывает дискомфорта. Лейтенант глубоко затягивается, заполняя лёгкие горьким дымом, и выдыхает его вверх, позволяя плотному облаку растворяться во влажном воздухе. Именно сейчас в теле появляется неожиданная лёгкость, а напряжение, державшееся внутри, постепенно ослабевает, уступая место приятному, тёплому ощущению, которое разливается под кожей и избавляет от лишней скованности. Мысль о том, что ему удалось без усилий оказаться рядом с майором за пределами базы, фиксируется чётко, как данность, которую он намерен использовать и не упустить возможности сдвинуть границы между ними хотя бы на шаг. Чон докуривает сигарету почти до фильтра как раз в момент, когда Чимин снова появляется в поле зрения. Он быстро пересекает дорогу и коротким кивком даёт понять парню, чтобы тот возвращался в машину. Чонгук бросает окурок под ноги, вдавливая его носком ботинка во влажный асфальт и снова занимает своё место. — Итак, — доносится до него, когда майор закрывает дверь. Пак держит в руках коробочку, в которой, очевидно, находятся те самые часы, слегка разворачивается корпусом назад и кладёт её на заднее сиденье, после чего сразу же возвращается в исходное положение. — Погода не совсем располагает к прогулкам по парку, но у меня есть одно предложение. Мы можем взять что-нибудь перекусить на вынос и отправимся заниматься чревоугодием в одно тихое, но интересное место. И раз вы, лейтенант, принимаете любые мои приказы, то считайте, что в данном случае это он и есть. Больше ничего предложить не могу, а там хотя бы свежим воздухом подышим. — Я не сомневаюсь, что это прекрасное место. С удовольствием принимаю ваш приказ. Чимин заводит мотор и трогается с места. Через несколько минут они останавливаются у небольшого кафе в центре городка, где быстро берут стандартный набор фастфуда и напитки. Чимин выбирает колу со льдом, Чонгук — большой стакан айс американо. Крафтовый пакет с едой отправляется на заднее сиденье, стаканы занимают свои места в держателях, и машина снова плавно включается в движение. Они проезжают по полупустым улицам, где редкие прохожие прячутся под зонтами, витрины отражают серое небо, и постепенно застройка начинает редеть, уступая место более открытому пространству. В какой-то момент дома остаются позади, а перед ними раскрывается другая часть города, куда не ведут привычные маршруты. Чонгук смотрит вперёд сквозь лобовое стекло, замечая, что они уже за чертой города, но не с той стороны, откуда приехали. Он всё ещё не задаёт вопросов, а Чимин продолжает вести машину молча, удерживая ровный темп. Спустя ещё несколько минут вдалеке начинает вырисовываться старый порт. Это место выглядит так глухо и пусто, как стопкадр старого плёночного фильма, где время застыло в одном мгновении. В воздухе держится плотный запах соли и пропитанной смолой древесины, крики чаек разрезают пространство над водой, а у причала медленно покачиваются старые деревянные лодки, связанные между собой. Рядом с ними лежат тяжёлые рыбацкие сети, раскинутые прямо на настиле, как часть этого неподвижного, устоявшегося мира. Чонгуку определённо нравится, то что он видит. От этого места веет тишиной и спокойствием. Машина постепенно сбрасывает скорость ещё на подъезде к порту, когда ровное покрытие дороги сменяется более грубым, местами неровным асфальтом с вкраплениями старого гравия и потемневшими пятнами, пропитанными влагой и временем. Чимин ведёт аккуратно, слегка притормаживая перед узким съездом в сторону пристани, где между невысокими складскими постройками открывается небольшая площадка, используемая под стихийную парковку. Он выбирает место ближе к краю, откуда открывается обширный вид на воду, и плавно паркует автомобиль, выравнивая его относительно нескольких других стареньких автомобилей, которых здесь, к счастью, немного. Двигатель не глушит сразу, давая тишине внутри салона растечься и пропитать собою воздух. Несколько секунд майор просто смотрит вперёд, туда, где между пришвартованными лодками просматривается серо-зелёная поверхность воды, и только потом тянется рукой к замку зажигания, глуша мотор, из-за чего пространство вокруг становится объёмнее, пропуская внутрь крики чаек и глухой скрип натянутых канатов. — Не самое привлекательное место, если оценивать его с точки зрения эстетики, — произносит Чимин, всё так же глядя вперёд, где вода лениво колышется между бортами пришвартованных лодок, — но мне здесь нравится бывать. Я не так часто сюда выбираюсь, но если появляется возможность, стараюсь её не упускать. Здесь можно просто постоять, понаблюдать за рыбаками, вдохнуть этот солёный воздух и немного разгрузить голову. Чонгук перестаёт разглядывать пространство за стеклом и поворачивает голову к майору, разглядывая его профиль. Он несколько секунд молчит, прежде чем ответить: — Здесь… спокойно. Мне нравится. — заключает, не отводя взгляд, — Спасибо, что не выставили меня за «борт», а привезли сюда. Чимин ничего не отвечает, но эта короткая пауза не выглядит неловкой. Он всего лишь ещё раз мысленно отмечает для себя тот факт, что у него и не было вариантов поступить иначе, потому что всё, что привело их двоих сюда, сделано им самим и, если Чонгуку действительно это место так приглянулось, как он говорит, если ему здесь хотя бы в какой-то степени комфортно, то это снимает с Пака часть внутреннего напряжения, делая ситуацию менее давящей. Чимину не хочется больше возвращаться к мыслям о том, что он намеренно втянул парня в свои «игры» без особой на то необходимости. Но по-прежнему молчит, не находя нужным озвучивать свои мысли вслух, а Чонгук, не дождавшись ответа, задаёт следующий вопрос, исходя из своих собственных умозаключений: — Вы скучаете по Пусану? Чимин переводит взгляд чуть в сторону, туда, где за линией причала вода уходит дальше, и снова не спешит отвечать. Он не может сказать, что скучает именно по городу или по той жизни, которая осталась там, потому что слишком много времени прошло, и всё, что раньше было привычным, давно перестроилось внутри него под другие условия. — Я не слишком люблю ностальгировать. — произносит он наконец, — Поэтому даже сам себе не всегда могу ответить, скучаю ли по родному городу. В какой-то степени — да. Но это не то, без чего я не могу жить. Чонгук чуть склоняет голову, вглядываясь внимательнее в красивое лицо майора, отмечая для себя его мимические реакции, таким образом принимая услышанное, и, не разрывая какой-то своей выстроенной логической цепочки, формулирует новую мысль вслух: — То есть вы скорее о том, что дом — это не конкретное место? Что ощущение комфорта не привязано к городу или стране, а к людям… и мы тянемся именно к ним, а не к точке на карте? Ведь, как ни странно, к человеку мы всё же привязываемся куда сильнее, чем к месту. Верно? Чонгук внимательно смотрит на майора, ожидая ответ, а Чимин на несколько секунд буквально теряется, не ожидая ни такого резкого разворота мысли лейтенанта, ни самого вопроса с подобной формулировкой. Некое замешательство всколыхивает мужчину слабым холодком в самом центре желудка, как щекочущее дуновение утреннего ветра, но Пак не выпускает его наружу, удерживая внутри себя. Он не планировал заводить подобные разговоры, тем более делиться чем-то личным с человеком, который по всем параметрам остаётся для него посторонним. Да, Чимин нехотя, но всё же признает, что Чонгук определённо в какой-то степени влияет на него, потому что мужчина отчётливо ощущает, как внутри него каждый чёртов раз что-то приходит в движение в ответ на взгляд его блестящих глаз, на чарующий, вкрадчивый голос, безумные, отважные действия, и Пак не может это мысленно не отмечать, ставить заметки в голове, но при этом он не даёт себе возможности разбирать эти отклики и разношёрстные состояния на фрагменты, не пытается разложить их на составляющие или обозначить хоть какими-то определениями, сознательно удерживая себя в границах, где всё остаётся под контролем, который Чимин всё ещё удерживает в строго очерченных собою рамках. К его собственному нежеланию, несмотря на все внутренние сопротивления, майор всё же не может не задуматься над сказанным и не признать, что в словах Чонгука есть частичная правдивость, с которой сложно спорить, потому что он и сам давно пришёл к пониманию, что ощущение уюта и безопасности формируется не за счёт стен, а всё же по большей части благодаря людям. — В этом есть смысл. Я действительно считаю, что ощущение уюта, безопасности и какого-то внутреннего равновесия создаётся не местом. Это всегда про людей. Но точно не про всех и каждого. Я говорю о тех, рядом с кем ты можешь оставаться собой и не тратить силы на то, чтобы соответствовать ожиданиям. Чонгук, не задерживаясь на границах допустимого, сразу задаёт следующий вопрос, который на самом деле волнует его больше всего остального: — У вас есть такой человек? — он чуть сдвигается в кресле авто, но не отводит пристального взгляда. — Кто-то, кто является для вас тем самым «хранилищем» вашего эмоционального и душевного комфорта? Сейчас Чимин ещё раз убеждается в том, что этот человек совершенно точно не понимает, что такое личные границы, а если и понимает, то по каким-то своим, совершенно неясным для Пака причинам, осознанно их игнорирует, не считая нужным остановиться или хотя бы смягчить тон. Мало того, что он задаёт этот вопрос не абы кому, а своему командиру, старшему по званию офицеру, по сути мало знакомому человеку, так ещё и не отводит взгляд своих бездонных чёрных очей, удерживая Чимина в этом плотном, затягивающем омуте, из которого не так просто вынырнуть. И это настойчивое внимание выбивает из привычного равновесия, потому что сердце в груди начинает заходиться в настолько сбивчивом ритме, тяжело и быстро тарабаня в рёбра, что отдается в теле даже слегка болезненно. Чимин имеет полное право не отвечать. Имеет полное право поставить наглеца на место и спустить с небес на землю, напомнив, где он находится и с кем говорит. Что, собственно и делает, в который раз намереваясь провести черту, за которую заступать не готов. — Вы забываетесь, лейтенант. С уверенностью могу сказать лишь то, что вас это не касается. Чтобы вы там себе не придумали, есть вещи, о которых не всегда говорят даже с самыми близкими. Так с чего вы взяли, что мы с вами можем делиться чем-то личным и тем более это обсуждать? Не вынуждайте меня переходить на грубость и указывать вам на ваше место и на положенную субординацию, которую, к слову, все мы обязаны соблюдать. — Чимин сразу отводит взгляд и делает глубокий вдох, пытаясь вернуть на несколько секунд утерянный контроль, потому что Чонгуку слишком легко удалось качнуть почву под его ногами, и это ощущение неустойчивости растекается внутри, подобно локальному землетрясению. Кажется, стоит ему сейчас встать на ноги и сделать шаг, как он непременно потеряет равновесие, сорвавшись куда-то вниз. — Давайте просто насладимся приятными видами эти оставшиеся несколько часов, раз уж так сложилось, что мы оказались на это время в одной компании. Пейте свой кофе, лейтенант Чон. Но Чонгуку уже совершенно не до кофе, он уже не в состоянии справиться с этим чувством, которое распирает его изнутри и не даёт остановиться, потому что он сам довёл себя до той точки, где шаг назад воспринимается как слабость. Чон уже начал эту наступательную операцию и не успокоится, пока не получит ответы на волнующие его вопросы, даже если для этого придётся идти в ту сторону, где чёрным по белому написаны чьи-то тупые правила, которые лейтенант уже так или иначе нарушил. Он понимает, что его поведение выходит за границы допустимого, осознаёт, что его прямота сейчас граничит с откровенной наглостью, но вместе с тем ясно отдаёт себе отчёт в том, что если остановится сейчас, то не сдвинется ни на шаг от намеченного пути. В любых взаимоотношениях кто-то из двоих часто вынужден идти напролом, нарушая установленные рамки, и в случае с майором этим человеком становится именно Чонгук. Для него уже не так важно, что будет ждать в конце этого пути, потому что единственный способ это узнать — дойти до конца. — Вы неверно рассуждаете, майор, если считаете, что меня это не касается. Касается. А знаете почему? — Чонгук вцепился взглядом в Пака, прожигая того насквозь, не отпуская его не на секунду и не давая мужчине хотя бы на мгновение перевести дух, чтобы этого было не заметно. Чимин чуть сильнее стискивает челюсть, едва заметно приводя её в движение и молчит, от чего-то не готовый заткнуть этого парня по-настоящему. Чонгук принимает его молчание, как разрешение двигаться дальше, поэтому продолжает, — Потому что о том, что я чувствую к вам, я уже сказал в кабине самолёта, и с того момента ничего не изменилось, а только стало сильнее. — Чон говорит это настолько спокойно и монотонно, не сбивая дыхание и глядя Паку всё так же прямо в глаза, удерживая контакт, несмотря на то, как внутри всё сжимается от напряжения, потому что страх услышать не тот ответ, который ему нужен, никуда не исчезает, а только усиливается, но при этом не останавливает его от возможности просто взять и заткнуться. — Именно поэтому я хочу понять, есть ли у меня хотя бы минимальный шанс на взаимность с вашей стороны. —Ты с ума сошел, парень? Ты вообще отдаешь себе отчёт в том, кому и что ты говоришь? Какая взаимность? — Резко и даже грубо срывается майор, ожидаемо повышая тон голоса. У него начинает натурально закипать кровь в жилах. Чимину кажется, что температура его тела на несколько градусов точно возросла и он сейчас, как горячий воск просто расплавиться под взором этих чёрных, пронизывающих его насквозь глаз, — Даже если я позволю себе сейчас отступить от границ, прописанных уставом и сделаю вид, что мы просто случайные знакомые, то о каком нахрен интересе ты, чёрт возьми, просишь? Перед тобой малознакомый тебе человек. Мужчина. Человек твоего же пола. Этот нюанс тебя совершенно не смущает? Возможно кто-то подумает, что Чонгук и вправду ненормальный. Возможно, кто-то со стороны без лишних раздумий назвал бы его глупым, инфантильным, чрезмерно самонадеянным, борзым, наглым, но сам он внутри себя не находит ни одного аргумента, который позволил бы с этим согласиться, потому что всё, что им сейчас правит, не выглядит для него ошибкой или случайностью. Возможно, для большинства людей требуется необъятное количество времени, десятки встреч и разговоров, месяцы наблюдений, сотни свиданий под луной, чтобы хотя бы приблизиться к тому ощущению, когда ты с уверенностью можешь сказать, что чувствуешь другого человека настолько, что можешь позволить себе назвать его «своим», но в данном конкретном случае Чонгук даже не мыслит опираться на подобную логику, потому что в его восприятии всё, что он испытывает к майору не требует того, чтобы растянуться во времени для осознания и не требует доказательств, что он не ошибся. Он это знает наверняка. Иногда достаточно момента, взгляда, который цепляется и не отпускает, го́лоса и интонации, в которых не нужно искать подтекст, потому что он — голос — и так ложится правильно, окутывает теплом, как мягким махровым халатом, и звучит так знакомо и успокаивающе, как будто ты его уже слышал раньше. Иногда достаточно всего лишь краткосрочного присутствия того самого человека в непосредственной близости, от которого внутри не становится тревожно или неловко, а, наоборот, всё выравнивается и встаёт на место. То, что Чонгук испытывает к майору — не про выбор к которому приходят со временем. Ты просто существуешь в моменте и понимаешь, что, да, вот оно, то самое, горячее по пищеводу, щекочущее под грудиной, колючее по позвоночнику, липкое под кожей и мелодичное на слух. И Чонгук не сомневается, что у него по отношению к Чимину произошло именно это. Возможно, у Чонгука не так много опыта, чтобы уметь предугадывать события или их последствия наперёд, выстраивать свои шаги в сложные схемы и следовать всем пунктам по узнаванию человека, прежде чем ты точно сможешь убедиться, что не прогадал, но отсутствие этого опыта не делает его слепым, потому что Чон умеет делать другое — чувствовать. Он прислушивается в первую очередь к себе, к тому, как реагирует тело, как отзывается внутренний голос, и не ищет причин этому отклику, потому что они ему не нужны. Он верит ритму собственного сердца. Он верит своим глазам. И, если он не ослеп, то майор по каким-то причинам всё ещё остаётся рядом, на расстоянии, где можно почувствовать молекулы чужого дыхания; не делает того решающего шага назад, который бы всё обнулил. Для бесстыдно наглого и чуточку самоуверенного Чонгука этого достаточно, чтобы не сомневаться в себе и в них обоих. То, что Пак всё ещё не избавился от него как минимум при помощи доступных ему методов, прописанных уставом, позволяет лейтенанту не строить иллюзий и мнимо убеждать себя в том, чего нет. Он принимает то, что есть, и делает из этого вывод — он не ошибся. И то, что сейчас Чимин крепко держится за свои границы, значит лишь то, что они есть. А если они есть, — означает, что их можно сдвинуть. Чон убеждён, что он почти пробил один плотный слой его оборонительного каркаса, почувствовал тот самый момент, когда сопротивление перестаёт быть монолитным и даёт первую, едва заметную трещину, и теперь ему стоит лишь немного усилить давление, немного сильнее надавить в нужной точке, чтобы этот барьер начал рассыпаться, теряя свою жёсткость и цельность, позволяя прорваться дальше. — Меня не смущает ничего из того, что ты сейчас переч... — Чонгуку не дают договорить. Майор перебивает его резко и впивается в наглые глаза напротив просто убийственным взглядом, обрывая фразу на полуслове, потому что дальше ничего слушать не намерен. — «Ты»? Ты сейчас обратился ко мне на «ты»? Совсем обезумел. — звучит, как чёткое утверждение. Чимин склоняет голову вниз и медленно вертит ею из стороны в сторону, поражаясь тому, насколько этот парень упёртый и самоуверенный говнюк. Пак в этом уже точно не сомневается. — Сам не знаю, по какой причине, вы, лейтенант, — Чимин делает отчётливый акцент на слове «вы», поднимая взгляд на парня и тут же ловит себя на мысли, что ещё несколько минут назад сам сорвался и снова позволил себе перейти на неформальное обращение к Чону, как тогда, у себя в комнате. Вот же дьявол! Как? Как у него получается так легко выводить Пака из равновесия, — …всё ещё являетесь курсантом нашего учебного корпуса. — продолжает уже тихше, потому что его голос от чего-то ломается и меняет тональность с нужной на недопустимую, — Думаю, мне стоит принять меры и... — Теперь уже перебивают майора. Чонгук не даёт ему возможности договорить то, чего, как он уверен, тот и сам произносить не хочет. — Ты ничего не предпримешь, как и не сделал этого раньше. И ты сам знаешь, какая у этого причина. Потому что если бы хотел — уже сделал бы максимум для того, чтобы меня здесь не было. Но я всё ещё здесь, на расстоянии вытянутой руки. И ты сам это расстояние между нами не увеличиваешь. — Чонгук не повышает голос, не меняет своего положения в кресле, не пытается сократить дистанцию и придвинуться вперёд, хотя каждой клеточкой себя сейчас до невыносимого трепещет и хочет оказаться ближе, чем позволяют обстоятельства, удерживаемый последними остатками совести. Он буквально силой держит себя на месте, сжимаясь в маленький комочек изнутри от этого желания, чтобы не сорваться и не потянуться вперёд, не схватить мужчину за руку и не притянуть его к себе вплотную, чтобы вжаться в него всем телом и ощутить чужое, но такое желанное тепло, стереть до несуществующего это чёртово расстояние между ними. Не смотря на весь этот вихрь внутри, Чонгуку так же нужно, чтобы Чимин сам не сделал шаг назад. Чтобы остался. Чтобы не оттолкнул окончательно. От этого внутреннее напряжение только сильнее расползается по телу, отдаваясь покалыванием сотен иголок в пальцах, надрывает дыхание, что вырывается порциями из лёгких и обжигает сухую глотку. Но даже будучи на этой лопающейся и трескающейся грани, Чон всё ещё не прячет свой честный, влюблённый и одновременно беспокойный взгляд, не пытается его смягчить или отвести, а наоборот удерживает упрямо, на каком-то интуитивном уровне пытаясь передать через него хоть часть своей уверенности и той правды, в которой он не сомневается. Чонгук хочет быть с майором честным. И хочет, чтобы с ним были честны. Поэтому не останавливается. — Ты тоже что-то чувствуешь ко мне… иначе меня бы уже давно здесь не было. — Какой бред. Господи. Ты сам себя слышишь? О каких чувствах ты грезишь, парень? Об этом не может быть и речи, и, будь уверен, что конкретно сейчас ты всё ещё здесь, потому что я всего лишь не хочу отступать от дозволенных границ, прописанных уставом. Мне не обязательно применять физическое воздействие, вышвыривать тебя за дверь или оставлять на твоём прелестном лице новые шрамы, чтобы поставить тебя на место, лейтенант Чон. Для этого есть куда более подходящие и действенные способы. И я их обязательно использую в кратчайшие сроки, уж поверь. — Пак поднимает уверенный взгляд на Чона, намереваясь тому показать, что он вовсе не шутит, что максимально серьёзен в своих намерениях приструнить наглеца и добавляет, не сдержавшись: — Хотя призна́юсь, что, наверное, впервые в жизни чувствую, как мой кулак так и просится приложиться к твоей челюсти и лишить тебя парочки зубов. — А может, — Чонгук даже не моргает, принимая этот тон и не сопротивляясь ему, — у тебя просто нет причин не соглашаться со мной, поэтому ты, как и я, всё ещё здесь и мои зубы всё ещё на месте? Может, ты всё-таки понимаешь, что я прав, и спорить с этим бесполезно? — Боже, что ты несёшь? В чём ты прав?! — Чимин, как дикий зверь, срывается с удерживающего его невидимого поводка, хоть и не планировал проявлять подобную слабость, обнажая перед лейтенантом свои эмоции, что сейчас разгораются внутри него, подобно пламени, в которое плеснули плошку бензина, но чувствует, что уже не способен остановиться и вернуть себе полный контроль. — У тебя нет ни прав, ни причин что-либо предполагать обо мне. Ты ничего обо мне не знаешь! — Мне не нужно ничего предполагать. — Чонгук не даёт этому всплеску майора окончательно развалить их и без того уже перегруженный эмоциями обмен, в котором чувства давно вышли за пределы обычного разговора, пусть вслух они и были озвучены лишь одним из них. Но Чонгуку и этого достаточно, потому что чувства Пака, хоть и не имеют словесной формулировки, — в доказательствах не нуждаются. — Я знаю больше, чем, возможно, ты хотел бы, чтобы я знал. И я точно знаю, что ты не прогонишь меня, не избавишься от меня… потому что тоже что-то испытываешь ко мне. Чимина пробивает на нервный смешок. Он закидывает голову назад и глубоко втягивает воздух через нос, с усилием удерживая себя от того, чтобы этот смешок не перерос в неконтролируемую истерику. Как Как он вообще мог допустить такое, чтобы какой-то малознакомый, своевольный, наглый и абсолютно беспринципный человек настолько почувствовал своё превосходство и свою значимость, чтобы у того максимально размылись границы допустимого. В какой момент Пак сам отошёл от своих собственных границ настолько, что позволил этому человеку оказаться в той точке, где он сейчас есть, и где его воздействие оказывает на Чимина такое тяжёлое, физически ощутимое давление, но при этом сам Пак, чёрт возьми, даже не пытается от этого избавиться. Или пытается слишком плохо? Уму непостижимо. — Ты с ума сошёл, лейтенант. — твёрдо заключает майор, и тон его голоса становится то ли тише, то ли обречённее. — Послушай. Я не хочу как-то принижать твои, как ты утверждаешь, чувства, причиной которых я стал, сам того не желая. Я не могу влиять на то, что ты чувствуешь, как воспринимаешь происходящее, и уж точно не имею права указывать тебе, что с этим делать. — Он делает короткую паузу, стараясь ухватиться за мысль буквально кончиками пальцев, как за краешек крыла упархивающей в небо птицы, сложить рассыпанные в голове обрывки в цельную фразу и не дать ей расползтись, заставив прозвучать, — Но я с уверенностью могу сказать, что тому, что ты ко мне испытываешь, нет и не может быть никакой взаимности, потому что всё это строится на каких-то твоих собственных, непонятно откуда взявшихся представлениях обо мне, которые не имеют ничего общего с реальностью. Во-первых, я твой командир, наставник, человек, который отвечает за тебя, а не вступает с тобой в какие-либо личные отношения. Во-вторых, между нами есть разница — в возрасте, в положении, а это не те вещи, которые можно просто взять и проигнорировать. И самое главное, — Чимин смотрит на парня прямым, прожигающим взглядом своих карамельных миндалевидных глаз. — Мы оба мужчины. Короткая пауза наступает длиною в один несчастный полу-вздох, прежде чем: — Ли Джихун тоже мужчина. Эти слова, пронзившие пространство подобно острию меча, сначала ударяются о сжатый воздух душного салона авто, как раскаты грома, не имеющие физической формы, но обжигающие кожу куда похлеще языков пламени, и только потом доходят до сознания Пака, разрывая на части те остатки кислорода, что, казалось, в один миг испарились между ними. Чонгук произносит это надрывно-спокойно, с треснувшим окончательно внутренним напряжением, которое может и не слышно в голосе, но ощущается судорогой в каждой его мышце, потому что он сам сейчас ясно понимает, что именно сделал. Чон совершил не просто шаг в неизвестность, а безвозвратный рывок, проломивший бетонную стену, за которой больше не спрятаться ни одному из них. В какую сторону полетят камни, разметавшиеся взрывной волной после детонации, с какой силой они разлетятся по тесному, замкнутому пространству автомобиля, отдаваясь глухой вибрацией от Чимина во все стороны — Чонгуку неведомо. Но он и не ищет, где укрыться от этого стихийного бедствия, не готовится к удару. Он уже принял его. Принял ещё до того, как тот обрушился на их головы. Потому что каждый камешек, каждая песчинка, отколовшаяся от этой жёсткой конструкции, которая и есть сам Чимин — для Чонгука не разрушение, а не иначе как благодать. Он принимает на себя этот всплеск, несущий неизбежное разрушение защитной оболочки; он позволяет испещрить своё тело сотнями глубоких и мелких увечий от её разлетевшихся осколков, если это поможет человеку, к которому тянется его прочная, как гранит, но одновременно тонкая и уязвимая, как крылья бабочки душа, вырваться из плена, разорвать оковы страха и сделать шаг вперёд — к абсолютному освобождению. — Ч-что ты сказал?.. Единственное, что смог выдавить из себя майор едва слышимым голосом. Звук собственной речи доходит до него с задержкой, притупленно, как сквозь толщу воды. В следующую секунду всё вокруг резко стихает и проваливается в глухую пустоту, в которой не остаётся ни шума воды, ни дыхания, ни движения птиц у кромки моря, только плотный, давящий вакуум, от которого начинает звенеть в висках. Мир, ещё мгновение назад живой и ощутимый, застывает, как стопкадр, оборванный на полуслове, в котором остаётся одна единственная точка — застывший взгляд обсидиановых глаз напротив. Пак теряется в их мрачной глубине, срываясь куда-то вниз, молчит, а в голове набатом имя, брошенное, словно шашка динамита, эхом кружит, ударяясь о черепную кость и не исчезает, не рассеивается, не теряет силы. Неприятный гул полосует импульсами изнутри, как ударами плётки, что расходятся по телу болезненной волной, сбивая ритм сердца, выбивая воздух из лёгких и заставляя грудную клетку двигаться чаще. Чимин на секунду теряет ощущение опоры, от чего тело буквально физически реагирует дрожью, напряжением и сжатой до боли челюстью. Возможно он ослышался и ничего подобного из уст лейтенанта не звучало? Возможно, исказился звук, смешался с шумом воды за пределами автомобиля, а сознание само достроило лишнее, потому что имя Ли в последнее время не оставляет его в покое, как и сам Джихун, а Пак за этот короткий срок настолько выбился из сил, что принимает галлюцинации за правду? Всё смешалось в какую-то ядерную смесь, где прошлое явилось без приглашения, требуя ответов, настоящее ворвалось подобно смерчу, поднимая на поверхность давно забытые чувства, оживляя их и вырывая из спячки, а в центре этого буйства – он сам. Как так вышло, что в одном месте, в одно время сошлось всё и сразу? Как получилось настолько потерять контроль, чтобы вдруг эти события сцепились между собой в смертельной схватке и начали тянуть Пака в разные стороны, разрывая на части, лишая возможности быстро отступить и вернуть всё обратно? По телу проходит неконтролируемая дрожь, от которой до боли в груди сбивается дыхание, а сердце то пропускает удар за ударом, то тарабанит, как оголтелое, намереваясь проломить рёбра и лишить его жизни. Чонгук видит, как майор буквально теряет краски на лице, как его взгляд стекленеет, а бронзовый оттенок кожи тускнеет, уходя в болезненную бледность, и это происходит прямо у него на глазах. Чонгуку становиться тесно в собственном теле. Он понимает, что попал ровно в цель, которую не метил, назвав чужое имя, и, несмотря на весь этот тотальный пиздец, последнее, чего он сейчас хочет, — чтобы Чимин воспринял сказанное им, как угрозу, как попытку прижать за горло, уличить в чем-то грязном или загнать в угол. Чонгук не для этого дошёл до этой точки. Не для того, чтобы сделать Пака уязвимым, или для того, чтобы вынудить его против воли отвечать взаимностью. И если не скажет что-то прямо сейчас, то сам к чертям разлетится на осколки в эту же секунду. Он ловит сбитый ритм собственного сердца и между ударами на выдохе: — Чимин, послушай… Я не… — — Что тебе известно? Откуда тебе стало известно? Отвечай! Пак срывается чуть ли не на крик, не отводя взгляда. Кажется, в нём не осталось ни капли сдержанности, только дикое напряжение во всем теле, доведённое до предела. Он задаёт вопрос Чону, но не хочет ничего слышать в ответ. Не хочет оправдываться. Не хочет, чтобы кто-то лез туда, куда он сам себе запрещает. С усилием собирает остатки контроля и замолкает, позволяя всё таки лейтенанту договорить то, что, возможно, ещё больше углубит пропасть, которая уже разверзлась у него под ногами. — Чимин, прошу, послушай меня. У меня нет цели как-то тебе навредить. Нет и не было. То, что я сказал… это не способ получить над тобой какое-то преимущество и уж точно не повод для того, чтобы ты сейчас воспринимал меня как угрозу. Мне не нужно ничего, что может хоть как-то быть использовано против тебя. Мне вообще это не нужно. Я узнал твою тайну, но... — Чонгук делает короткую паузу, не отводя взгляда, давая время словам осесть в сознании, но не давая Чимину уйти от них. — ...я не собираюсь использовать то, что знаю, чтобы поставить тебя в неудобное положение и... мне плевать на то, что было у тебя в прошлом, с кем и как. Я сказал это только потому, что хочу, чтобы ты понимал, что я не строю догадки на пустом месте. Да, я узнал о тебе... о вас двоих, но... это не делает меня твоим врагом. — Просто скажи, что ты знаешь и кто тебе это рассказал? Чонгук на секунду сжимает челюсть, пропуская сквозь себя все до единого острые импульсы, исходящие от майора, но не отступает, только выдыхает чуть медленнее, подбирая в уме точку, откуда продолжить. — Никто мне ничего не рассказывал. Я сам всё услышал, когда пришёл к твоему кабинету, чтобы уточнить насчёт увольнительного. Дверь была не заперта и я собирался постучать, но понял, что ты не один… и просто остался снаружи. Ждал, пока вы с инспектором закончите, чтобы не влезать в чужой разговор. Вот тогда и услышал достаточно для того, чтобы понять, что между вами что-то было. Прости. Я знаю, что не должен был... — Чонгук обрывает сам себя на полуслове, но не опускает взгляд, с надеждой и искренним сожалением заглядывая в карамельные напротив. Чимин, вторя лейтенанту, тоже молчит. Не потому что нечего сказать — наоборот, слишком много всего разом наваливается, лишая возможности ухватиться за какую-то одну мысль, от чего вынужден просто слушать, цепляясь за сказанное Чонгуком, судорожно пытаясь разобрать услышанное и разложить на составляющие. Но почему-то от этого становится только хуже. Ощущение оголённости — накрывает резко, как если бы с него в один момент сорвали всю одежду, до последнего слоя, ободрали до последней нитки и вытолкнули под прожекторный свет в самый центр площади на растерзание сотням чужих рук, которые с удовольствием бы разодрали его на фрагменты, вскрыли бы грудную клетку и оставили сердце биться снаружи, на холодном воздухе. Однажды он уже чувствовал себя так. Тогда, когда об их отношениях с Ли стало известно. И сейчас — то же самое. Только почему-то кажется, что ещё хуже. Чимин глубоко вдыхает вязкое подобие воздуха, и на выдохе будто окончательно сдаётся. Плечи опускаются вниз, точно придавленные бетонной плитой и, если ещё минуту назад он смотрел Чонгуку прямо в глаза, упрямо удерживая контакт, то теперь не выдерживает, взгляд соскальзывает вниз, теряясь где-то под ногами, лишь бы не подниматься обратно. И Чонгук это видит. Видит, и его буквально ведёт от этого чувства пустоты, как от физической боли, потому что он не хочет быть причиной того, что человек, ставший для него ощущением свободы и невесомости, сейчас ломается изнутри. Он хотел бы сказать ещё очень многое, но, если бы позволили, выбрал бы просто помолчать. Хотел бы сократить расстояние, заключить такое желанное тело в клетку из собственных рук, окутать теплом, но не имеет на это права. Поэтому говорит уже тише, надеясь, что будет звучать мягче и точнее: — Чимин… Пойми меня правильно, дело не в том, что я что-то о тебе узнал, о чём не должен был. Это всего лишь подтвердило то, что я и так уже понял. Даже если бы я ничего не услышал… мне бы хватило того, что я чувствую. И того, что чувствуешь ты. — Он на секунду замолкает, но не даёт майору сразу уйти в отрицание, тут же продолжает, не позволяя сбить себя: — Я ведь не ошибся, да? Тебя держит не отсутствие влечения ко мне… а что-то другое. Барьеры, страхи, обстоятельства, общество — неважно, как ты это назовёшь. Но это не отменяет того, что между нами что-то точно есть. — Чуть глубже вдох. — Есть вещи, которые не всегда обязательно проговаривать вслух, чтобы их понять. Это считывается иначе. То, как ты дышишь рядом со мной... Как меняется тон твоего голоса... Я понял это ещё в тот момент, когда мы поднялись в небо. Для меня уже тогда всё стало на свои места. И с тех пор ничего не изменилось. — Голос лейтенанта звучит ещё тише: — Я знаю, что ты чувствуешь то же самое. Просто не позволяешь себе это принять. — Слишком дохрена ты себе навыдумывал, лейтенант. Чимин не смотрит на Чона в этот момент, а практически рывком открывает дверь и почти вываливается наружу, спрыгивая на твёрдое покрытие ватными ногами, которые на секунду подкашиваются под собственным весом, и в тот же момент его обдаёт потоком холодного морского воздуха, бьющего в лицо. В голове стоит гул, мысли налетают одна на другую, сцепляются, и среди этого хаоса проступает понимание, что то, что столько лет было тайной для узкого круга людей, то, в чём давно была поставлена точка — не только в отношении Ли, но и в отношении самого себя, — снова оказалось на поверхности и больше не принадлежит только ему, опять становясь достоянием общественности и пусть сейчас это всего один человек в лице лейтенанта Чона, Чимин уже не может быть уверен, что этим всё и ограничится. От этого внутри всё сжимается сильнее, до неприятного, тянущего спазма. Вопрос о том, кто в этом виноват, даже не требует ответа, потому что он очевиден, от чего майору только сильнее хочется выругаться вслух. Нужно было думать раньше, быть внимательнее, убедиться, что ни у кого нет ни единого шанса услышать или увидеть лишнее, но появление Ли накрыло Чимина таким диким раздражением и злостью от самого факта его присутствия, что майор просто забил на осторожность, безопасность и возможные последствия, за что теперь и расплачивается тем, что его прошлое, личное, тайное — стало известным новому человеку. Пак делает несколько шагов вперёд отходя от машины, почти не разбирая дороги, по наитию движется к морю, чувствуя, как твёрдый асфальт под ногами сменяется более рыхлым покрытием, затем песком, который проседает под подошвами, заставляя шаг становиться менее устойчивым. Он проходит между потемневшими от влаги деревянными настилами, спускается по короткой лестнице вниз, и несмотря на открывающееся пространство, на этот кажущийся бесконечным простор, ощущение сдавленности только усиливается. Он останавливается в нескольких шагах от кромки воды и фиксирует взгляд на том, как серая волна накатывает, почти касаясь его ботинок, лижет подошвы и тут же откатывается назад, утягиваемая силой большой воды, оставляя после себя тёмный, влажный след. В этом ритме, в этих повторяющихся движениях он на секунду зависает, дышит глубже, поднимая голову к тяжёлому, затянутому серыми тучами небу, которое давит сверху плотной массой, не оставляя ни просвета, ни ощущения того самого свежего воздуха, и чувствует, как пальцы начинает бить мелкая дрожь, поднимающаяся от кончиков вверх, из-за чего он сжимает их в кулаки до напряжения кистей, до побелевших костяшек, стараясь зафиксировать себя, остановить это неприятное чувство внутренней наготы, но не понимает, что должно быть следующим шагом, потому что внутри всё дёргается в разные стороны, не давая остановить выбор на каком-то одном решении. Хочется зайти в воду прямо сейчас, вот так, в одежде, просто сделать шаг вперёд и позволить этой холодной серой массе накрыть его с головой, смыть с кожи, с внутренностей всё то липкое, въевшееся ощущение грязи, но в следующую же секунду понимает, что в этом нет смысла, потому что никакая вода, даже самая кристально чистая, не способна смыть то, из чего он состоит. Потому что в словах Чонгука есть правда. Он тот, кто он есть. И, видимо, не так уж хорошо майор себя контролирует, как привык думать, если даже молодой парень, который знает его без года неделю, смог его считать, сложить в цельную картину и озвучить вслух. От этого внутри становится глухо и пусто. Что-то окончательно обрывается и Паку кажется, что больше не за что зацепиться, чтобы остаться на плаву. Чонгук, всё это время оставаясь в салоне авто, несколько минут просто наблюдал за мужчиной. Он прокручивал в голове то, что совершил буквально выстрел в упор, открывая правду, и этот выстрел до сих пор глухо отдаётся где-то под рёбрами, но, нельзя сказать, что Чон об этом жалеет. Да, конечно он понимает, в какое состояние внутреннего раздрая он сейчас ввёл Пака, понимает, как тот сейчас буквально трещит изнутри. Да, он понимает, что тот сейчас может стать в позу и отгородиться ещё сильнее, а то и вовсе может и избавиться от лейтенанта, исключив его из группы, как и обещал. Но, ведь, из того, что Чонгук озвучил несколько минут назад — он не отрицал ничего. А значит, Чонгук может с уверенностью сказать, что у него получилось пробиться в закрытую дверь. Чонгук смотрит перед собой через лобовое, но взгляд скользит мимо, не цепляясь ни за что. Его буквально начинает трясти, как будто по позвоночнику проходит короткий разряд тока, отдаваясь в руках и в пальцах ощутимым покалыванием. Внутри поднимается плотный ураган, он подхватывает все всколыхнувшиеся эмоции разом, срывает их с места и закручивает в тугую спираль, от чего сложно даже нормально вдохнуть. К чёрту всё. Он и так уже знает, что не сможет отступить назад, даже если Чимин приставит к его виску дуло пистолета. Не сможет и не станет. Чон открывает дверь и движется по тому же пути, что и майор минутами ранее, повторяя его траекторию почти шаг в шаг. Он спрыгивает с кладки и ступает на песок, который тут же расползается под его ботинками в стороны, проседая и теряя форму под весом его тела. Ощущение нестабильности только сильнее подстёгивает парня двигаться дальше. Несколько шагов остаётся до того, как он приближается к Чимину, стоящему лицом к морю, к нему спиной, и в этом оставшемся расстоянии вдруг скапливается всё напряжение, которое Чон до этого держал внутри. Он останавливается буквально на секунду, давая себе последний шанс отступить и ещё раз всё обдумать, стоит ли подходить к мужчине сейчас или будет лучше всё же остановиться и дать Паку время. Время подумать, осмыслить, попытаться принять всё-таки чувства Чона и свои собственные эмоции, не под давлением, не в этот момент, когда всё ощущается слишком остро. Но взгляд уже цепляется за очертания сильной, крепкой фигуры, с хищной линией в плечах и спине. Пак стоит, как каменное изваяние на фоне серого моря и такого же неба, что сливаются в один размытый мазок акварели на линии горизонта. Это зрелище только пуще тянет его вперёд. Кажись, Пак, покидая салон авто, зацепил за грудную клетку Чона канат и медленно тянул того к себе. Поэтому Чон больше не может сдерживаться. Он сокращает дистанцию, за секунду преодолевая эти несколько шагов, замирает в нескольких сантиметрах за спиной майора. Все мышцы тела одномоментно напрягаются, когда Чонгук собственной грудью чувствует тепло, исходящее от тела Чимина. Это ощущение накрывает резко, заставляя застыть и одновременно напрячься сильнее, потому что любое движение сейчас точно разрушит эту тонкую, натянутую до предела грань между ними. Потоки воздуха, что кружат вокруг их фигур, достаточно прохладные, солнце полностью скрыто серыми тучами, из которых дождь мелкими капельками срывается вниз и оседает кристалликами на их коже, цепляясь за неё, холодя, но не способный перебить то тепло, что концентрируется между ними. Оба в футболках, не скрывающих руки ниже локтя и шею, но, несмотря на прохладу, Чонгук отчётливо сейчас ощущает, как тепло разливается по телу, подобно топлёному молоку, медленно, густо, заполняя изнутри и делая дыхание тяжелее. Его взгляд скользит по коротко стриженому затылку майора, очерчивает линию шеи, и те самые капельки дождя, что прилипли к его бронзовой коже, приковывают взгляд намертво. Он видит со спины, как размеренно сейчас двигается грудная клетка Пака от нечастых вдохов. Возможно, тот застыл от холода или, впал в транс, привороженный шумом воды и всколыхивающимися волнами. Мужчина выглядит... спокойно? Его лопатки двигаются в такт дыханию медленно, и Чонгук едва сдерживает себя, чтобы не впечататься своей грудью в чужую спину, чтобы вибрации их тел слились в один общий ритм, совпали, перестали быть двумя разными. Один лишь господь бог знает, каких усилий лейтенанту сейчас сто́ит не двинуться с места ближе, не сократить эти жалкие сантиметры до нуля. Чимин же чувствует за своей спиной такое же тепло, если не сказать, что пламя. Оно плотное и обволакивающее. Лопатки от этого горячего потока почти обуглились, так близко сейчас стоит Чонгук, и это ощущение жа́ра не отпускает ни на секунду. Те несколько минут, что он стоял здесь в одиночестве, наблюдая за колыханием неспокойной воды, позволили на несколько процентов усмирить бурю, что разбушевалась внутри, сбить её с пика, и постепенно Чимин смог выровнять дыхание, успокоить пульс, собрать себя хотя бы в подобие контроля. Линия горизонта сейчас размылась ещё больше от того, что на глаза словно легла туманная дымка, делая всё вокруг чуть менее чётким, чуть более далеким. Он чувствует потоки чонового дыхания на своей шее и не может проконтролировать тот момент, когда его кожа покрывается мурашками от этого. Предательские кусачие жучки́ бегут по его спине вниз, добираясь до поясницы, цепляясь за каждый позвонок, и от этого внутри что-то обрывается. Что-то невероятно странное он сейчас испытывает. Кажется, приблизься Чон ещё на несколько сантиметров, коснись его кожи горячее дыхание лейтенанта ещё ближе — Чимин непременно взлетит над этим морем, сорвётся с места, пробьётся сквозь плотные облака и скроется под ними, лишь бы не оставаться здесь, в этом теле, в этом моменте, где всё ощущается слишком. Чимин срочно и невыносимо хочет испытать то самое чувство невесомости, хочет вырваться из собственного тела, из этой плотности ощущений. Хочет взлететь над землёй, испариться в воздухе, раствориться, исчезнуть, перестать быть здесь и сейчас. Его взгляд поднимается выше, очерчивает бескрайнее пространство над их головами, цепляется за серую толщу неба, а ноги становятся ватными, теряют устойчивость и... Он возвращается в реальность буквально в одну секунду от того, что чувствует лёгкий нажим и словно язычок пламени на своей коже: тёплые пальцы лейтенанта ложатся мягко, едва касаются места у изгиба правого локтя, но Чимину кажется, что в том месте сейчас образуется ожог. Чёрт его знает почему, но Пак даже не вздрагивает от этой неожиданности, будто точно знал, что этот нахал обязательно сделает что-то подобное, будто ждал этого касания, как неизбежного. Хотел ли этого Чимин — он вам не скажет правду. Вы и сами её знаете. Но это не отменяет того, насколько майор сейчас окутан смесью самых разных эмоций — от невыносимого давления, паники, боли под рёбрами, до странного, давно забыто́го покоя. Секунды превращаются в бесконечность. Оба всё так же не шевелятся, погружаясь подошвами тяжёлых ботинок всё глубже в рыхлый песок. Чимин на секунду прикрывает веки, и будь он проклят, если скажет, что ему сейчас не одинаково хорошо и плохо одновременно, что всё, что сейчас происходит, не разрывает его изнутри в противоположные стороны. Но не успевает он как-то отстраниться, избежать возможных дальнейших действий парня за своей спиной и своих собственных реакций, как хватка на его руке слегка усиливается, становится ощутимее, а чужое дыхание таки ошпаривает где-то в районе затылка, ближе к уху, обжигая нервные окончания: — Позволь нам… Чёрт… — Чонгук на секунду сбивается, задыхается, глотает застрявший в горле ком, потому что внутри слишком много всего, а слов всё ещё не хватает, чтобы уложить это в чёткую формулировку. — Чимин, пожалуйста… не прячься от меня. Не отталкивай вот так сразу, не дави в себе то, что ты чувствуешь, только потому, что тебе кажется, что так будет «правильно». Позволь нам хотя бы попробовать довериться друг другу. Ведь на самом деле нет ничего заведомо правильного или неправильного, пока мы сами не сделали из этого проблему. Если мы оба чувствуем одно и то же, тогда скажи, что именно мешает просто позволить этому случиться? — Ничего не может случиться... — Чимин сейчас звучит ниже, чем обычно, слегка приглушённо, потому что слова проходят как сквозь сжатое горло. Он проглатывает тяжёлый ком, стоящий поперёк дыхания, и на секунду прикрывает глаза, пытаясь выровнять себя изнутри. Мужчина особенно остро ощущает чужое присутствие за своей спиной, отчего хочется сделать шаг вперёд, увеличить расстояние, избавиться от этого тёплого дыхания, которое обжигает кожу, но… он продолжает стоять на месте, всё глубже вростая ногами в этот влажный песок. — И... мы не чувствуем одно и то же. Ты не можешь этого так просто утверждать. Я не давал тебе ни единого повода так думать. То, что тебе стало что-то известно о моём прошлом, не имеет ничего общего с тем, что есть сейчас. Да, нет смысла отрицать то, что ты и так понял… — майор делает короткий вдох, отчего грудная клетка поднимается чуть резче, чем нужно, — Это было очень давно, лейтенант. Я был тогда ещё моложе, чем ты сейчас. Случайная связь, случайный опыт, который не привнёс в наши с Джи... — Пак на секунду осекается, тормозя на полуслове, не желая произносить чужое имя вслух, — ...жизни ничего кроме разочарования и проблем. И... Я совершенно не тот, кем мог показаться тебе. У тебя нет ни единой причины думать иначе. Чонгук слушает его, не перебивая, и клянётся, что сквозь шум воды и ветра слышит, как тарабанит сердце Чимина в этот момент. Он буквально чувствует этот ритм через спину мужчины, через ту минимальную дистанцию, что между ними осталась. Или это его собственное сердце так сорвалось на кросс, что бьётся в висках, в горле, в пальцах? Нет. Чон всё ещё не верит словам майора. Он не позволит ему так просто стоять и лгать. То, о чем говорит мужчина, не совпадает с тем, что происходит прямо сейчас, не совпадает с тем, как напряжено его тело, как едва заметно дрожат плечи, как дыхание сбивается на долю секунды. Чонгук точно знает, что это не от холода. Лейтенант вдыхает глубже и вдруг поднимает левую руку, проделывая всё то же самое, что и с правой — касается руки Чимина на сгибе локтя с внутренней стороны, проводя пальцами по влажной, прохладной коже. В этот раз он отчётливо ощущает, как тот вздрагивает. Видимо, всё же для майора этого оказывается слишком много. Пак резко разворачивается, чуть ли не срываясь с места, оказываясь лицом к Чонгуку так близко, что их грудные клетки почти касаются друг друга, между ними остаётся лишь тонкий, практически полностью отсутствующий слой воздуха. Чимин внезапно шарахается такой близости, поэтому тут же отступает на полшага назад, пяткой сдвигая влажный песок, невольно приближаясь к воде, которая уже подбирается к самой линии берега. Но это не страшно. Насрать, даже если он намочит ноги. Потому что ещё секунда — и он бы почувствовал чужое дыхание на своих губах. Чонгук с места не сдвигается. Он смотрит на взбудораженного Пака и решает продолжить гнуть свою линию, не отступая: — Ты лжешь сам себе. Ты привык лгать себе. Я понимаю. У тебя для этого наверняка есть весомые причины. Но я не отступлю. Я уверен, что найду способ достучаться до тебя. Вытянуть наружу тебя настоящего. Найду возможность доказать, что рядом со мной тебе может быть и будет безопасно. Нам вдвоём может быть безопасно друг с другом. — Ты совсем глупый, Чонгук? Оглянись вокруг? Посмотри, что ты видишь по сторонам? Здесь — люди, там — люди, в супермаркетах люди, в офисах, в больницах, на телевидении, на нашей, блять, базе — тоже люди. И уж поверь, ни один из этих людей — никогда не примут в своё общество таких как мы. Лично мной, моим опытом это было доказано! Чёрт бы тебя побрал, лейтенант! Не вынуждай меня разжёвывать тебе элементарные вещи! Ты в сказке живёшь? Тогда у меня для тебя плохие новости. Подобного рода связи практически невозможно скрыть и рано или поздно это вылезет боком, если не сказать хуже. Голос Чимина срывается, становится громче, жёстче, в каждом слове сквозит не столько злость, сколько накопленная, прожитая боль. Он почти не моргает, взгляд цепкий, колючий, пытается пробить Чонгука насквозь, заставить отступить. Но тот точно кремень. Даже бровью не ведёт. Упёртый говнюк. — Да, ты прав. К сожалению, мы не живём в сказке. И... я рад, что ты всё же озвучил то, что мы с тобой... отличаемся в своих предпочтениях от большинства... — Чонгук заглядывает Паку в глаза, не двигаясь с места, и видит, как Пак сглатывает в этот момент, как дёргается линия горла, выдавая его сильнее любых слов. Осмыслил ли он то, что произнёс, или просто поддался бесконтрольно эмоции — парню неведомо, но это уже не отменяет того, что это прозвучало, повисло между ними, стало фактом. — Это очень важно для меня... для нас... Но, позволь, всё-таки не согласиться с тобой в том, что скрывать подобное не является возможным. Хотя... Чёрт. Наверное всё-таки невозможно, да, но... есть всё таки те, кто, несмотря на обстоятельства, всё же делают это и... делают, кстати, у тебя под носом. Наверное, важно лишь то, что ты чувствуешь к человеку, то, кем этот человек для тебя является, насколько он дорог твоему сердцу, и тогда нет ничего невозможного. Всё можно преодолеть, если чувствуешь, что есть ради кого. — О чем ты? Какие люди? О ком ты говоришь, Чон? Если обо мне и Ли, то между нами давным давно ничего нет. — Я это понял. Успокойся пожалуйста. — перебивает мужчину лейтенант, — Речь не о тебе. Я вообще не знаю, стоит ли что-то говорить об этом. Я и так уже достаточно раз влез туда, куда не стоило. Но... Я ведь первый заговорил о доверии, так? Тогда... раз я знаю твою тайну, полагаю, что могу поделиться с тобой чужой? — Да чтоб тебя, Чонгук! Начал говорить, так заканчивай. По-моему мы и так уже по горло в дерьме, раз вообще обсуждаем всё это. В воздухе становится тяжелее дышать, даже прохладный ветер с моря не спасает, а лишь сильнее разгоняет напряжение, которое между ними уже почти физическое на ощупь. — Подполковник Ким и док... — — Нет, нет, нет. Нет! — майор резко вскидывает руку перед собой и тычет указательным пальцем чуть ли не между глаз лейтенанту, останавливая того на полуслове. — Не вздумай этого произносить. Совсем рехнулся? Как тебе могло такое в голову прийти? Господи. Твоё счастье, лейтенант, что подполковник не имеет возможности этого услышать, иначе бы от тебя бы уже и праха не осталось. — Но я вид... — — Заткнись! Сейчас же. Чонгук замолкает, как и приказал майор, сжимая челюсть, проглатывая всё, что ещё рвётся наружу. Хорошо. Он согласен с тем, что на сегодня всего уже слишком, прям через край, до тошноты, до звона в голове. Возможно, действительно им стоит остановиться на этом и просто дать возможность осмыслить сказанное, услышанное и переварить, не заходя дальше. Чимин резко срывается с места и молча направляется обратно к машине, не оглядываясь, не думая о том, идёт ли за ним следом лейтенант, оставляет ли Пак после себя дымный след от того, с какой скоростью он движется к авто, стирая подошвы ботинок. Он не в состоянии справиться с эмоциями и сложить всё услышанное за сегодняшний день во что-то трезвое и понятное — слишком много всего. Такое ощущение, что он то ли в бреду, то ли во сне, где реальность ведёт себя неправильно, ломается на глазах, и его уже начинает мутить от количества нахлынувших эмоций, ощущений, информации, которые давят тяжёлым грузом на грудную клетку. Нужно остыть, иначе его просто раздавит. Пак ныряет в салон авто и закрывает за собой дверь, отсекая всё, что осталось снаружи. Расслабляет спину и плечи, буквально падая назад, касаясь лопатками прохладной кожи сиденья, и это холодное прикосновение на секунду приводит в чувство. Это просто какой-то пиздец, не иначе. То, что происходит с ним — только его проблема. То, что происходит с лейтенантом — отчасти его проблема. Но то, что сказал Чон о Кимах — может стать огромной проблемой для всех.

***

Дверь медицинского кабинета закрыта не до конца. Тонкая щель режет ровную линию света в полутёмном коридоре, за которой — тихо. Едва слышно только гул кондиционера, редкие щелчки сенсорного экрана и запах антисептика, который въедается в воздух и кожу. Доктор Ким Сокджин стоит у рабочего стола, слегка опираясь ладонью о его край, другой рукой листает медицинские карты на планшете. Напротив стоит Ли Джихун, и кажется, занимает пространство намеренно, заполняя его собой. Но Джин не может сказать, что ему дискомфортно. Ему нечего скрывать, к тому же, он на своей территории. — Итак, — звучит негромко из уст инспектора, — курсанты из прошлой группы. Допуск к вылетам был выдан вами. Сокджин не поднимает взгляд сразу. — Да. — На основании?.. Пальцы Кима на секунду замирают на экране, прежде чем он спокойно пролистывает вниз, открывая нужный раздел и поднимает взгляд на Ли. — ...полного медицинского осмотра. Стандартный протокол. Всё показатели данной группы в пределах нормы. Доктор разворачивает планшет, но Ли не торопится брать его в руки. Сначала смотрит на самого Сокджина, блуждает взглядом по его лицу, проверяя реакцию. Только потом протягивает руку. Несколько секунд между ними висит тишина, нарушаемая лишь лёгким движением пальца по экрану. Джин в это время берёт в руки бумажный экземпляр заключения, что подтверждает допуск к вылетам всей предыдущей группы и медленно, между строк зачитывает вслух отрывками: — Давление… в норме. Сердечно-сосудистая… без отклонений… Психоэмоциональное состояние… стабильно. Джин замедляется и в какой-то момент полностью замолкает, обращая внимание на то, что инспектор его как будто и не слушал. Как только снова опускает взгляд на лист бумаги в своей руке, вдруг звучит мало заинтересованный голос: — Вы уверены? Сокджин снова поднимает на гостя взгляд. — В своих заключениях — да. — Даже с учётом специфики подготовки здесь? — Я учитываю всё, что входит в мою компетенцию. Ли чуть наклоняет голову. — А что, по-вашему, в неё не входит? Сокджин тут же отвечает без паузы: — Методика обучения. — Удобная позиция. — Лёгкая усмешка скользит по губам Ли, но в глазах ничего не меняется. — Вы оцениваете состояние курсантов, допускаете их к нагрузкам… но при этом не берёте на себя ответственность за то, какие именно нагрузки они получают? Как такое возможно, доктор? — Я беру на себя ответственность за медицинское заключение. — Которое позволяет этим нагрузкам происходить. Сокджин медленно выпрямляется и смотрит мужчине прямо в глаза: — Если у вас есть конкретные сомнения — озвучьте их. Ли делает шаг ближе к молодому доктору. Теперь расстояние между ними сокращается до формального минимума. — У меня есть вопрос. — Он чуть наклоняется вперёд, опираясь ладонью о край стола. — Хоть один курсант из этой группы мог не справляться с нагрузкой? — Любой курсант может не справляться. — Уклончиво. — Реалистично. Ли задерживает на Сокджине взгляд чуть дольше, чем того требует вежливость, словно выискивая в лице мужчины в белом халате малейшие признаки нервозности или внутреннего напряжения. На самом деле у него нет конкретных претензий ни к уровню его квалификации, ни к опыту — Ли прекрасно знает, какого уровня медицинский персонал допускается в подобные места. Но, никто ведь не застрахован от случайных ошибок. Всякое бывает. Рано или поздно шибаются все. — Тогда спрошу иначе. Были ли у кого-нибудь из курсантов причины не получать допуск? — Нет. — Ни одной? — Ни одной. Ли снова возвращает своё внимание к планшету и замолкает, погружая их двоих в тишину. Где-то в коридоре слышатся приглушённые шаги. Он медленно отстраняется от доктора, увеличивая дистанцию между ними, проходит вдоль стола, скользя пальцами по его поверхности, и со стороны может показаться, что мужчина будто проверяет границы не только текущего разговора, но и самого пространства, в котором двое сейчас находятся. — Интересно, — произносит он, не глядя на Сокджина. — Потому что жалоба, которую я сейчас разбираю, утверждает обратное. — Жалоба анонимная, насколько я знаю. — Для всех вас — да. Но это в любом случае не делает её автоматически ложной. — И не делает автоматически правдивой, даже если вам лично известно, от кого она поступила. Ли оборачивается к Сокджину: — Вы правы, Джин. Могу я вас так называть? — мужчина вопросительно смотрит на доктора, но тот не спешит отвечать на откровенно наглый вопрос. В воздухе повисает короткая, но показательная пауза. Джихун лишь едва заметно ведёт плечом, не настаивая на более неформальном тоне, и так же спокойно продолжает, будто ничего не произошло: — Но это в любом случае является причиной проверить всех, кто к этому может быть причастен. В том числе и вас, доктор. — Проверяйте, — спокойно отвечает Сокджин. — Это ваша работа. Ли делает снова шаг ближе. — Вы уверены, что в полном объеме выполняете свою? Вот сейчас уже воздух в кабинете становится ощутимо тяжёлым. Сокджин медленно опускает бумаги на стол. — Вы сейчас ставите под сомнение мою квалификацию? — Я проверяю её. — Не таким тоном. — А каким вам будет комфортнее? — Вы переходите границы. — Границы? — Ли коротко усмехается, но старается не выглядеть угрожающе. — Вы на военной базе, доктор. Здесь границы определяются не комфортом. А результатом. И если окажется, что вы подписывали допуски, не учитывая реальное состояние курсантов… — он делает короткую паузу, давая словам осесть, — это будет не просто ошибка. — Выбирайте формулировки, инспектор Ли. Перед вами не вчерашний интерн. Я прекрасно знаю свою работу и стандарты, по которым оцениваю состояние каждого курсанта. — Я в вас не сомневаюсь, доктор Ким. Но всё же надеюсь, что вы в полной мере понимаете, что в этой системе долго держатся только те, кто либо безупречен… — он делает паузу, — ...либо очень удобен. — на несколько секунд повисает тишина. Сокджин ничего не отвечает, но его пальцы на секунду сжимаются сильнее. — И мне предстоит выяснить, к какой категории относитесь вы. Джихун больше не ждёт никаких ответов. Всё что он хотел озвучить — озвучил, всё, что хотел понять — понял. Поэтому больше не задерживается, резко разворачивается в сторону выхода и в несколько шагов преодолевает расстояние через кабинет. Он открывает дверь и чуть ли не сталкивается носами с Намджуном в самом проёме. Подполковник стоит по ту сторону помещения, в полушаге от порога, который вот-вот готов был переступить. Его плечи очевидно напряжены, взгляд тёмный, тяжёлый и направленный прямо на Ли. Намджун слышал достаточно. Но не успевает мужчина что-либо произнести первым, как к нему обращаются: — Подполковник. — низким голосом приветственно обращается Ли. — Инспектор, — так же ровно отвечает Намджун. Короткая пауза повисает между ними, но спустя буквально секунду Ли слегка поворачивает голову в сторону кабинета, обозначая присутствие Сокджина за спиной. — Мы тут с доктором Кимом ознакомились с медицинскими картами предыдущей группы курсантов. Намджун не отводит от него взгляда. — Вы удовлетворены результатом? — На данный момент у меня всё ещё нет оснований подозревать кого-либо в некомпетентности, — спокойно отвечает Ли. — Если опираться на заключения доктора, все курсанты были допущены к нагрузкам и вылетам в рамках протокола и в надлежащем состоянии здоровья. — он делает короткую паузу, а затем поворачивается корпусом в сторону Сокджина. — Тем не менее, я бы хотел ознакомиться и с медицинскими данными текущей группы, доктор. — взгляд снова скользит по Джину, — Буду признателен, если вы подготовите их к следующему учебному дню. До вылетов. — Непременно, инспектор. Зайдёте послезавтра. Ли едва заметно кивает, принимая это как должное и снова переводит взгляд на Намджуна. — Подполковник Ким. — Инспектор. Джихун разворачивается, окончательно покидая кабинет и уходит по коридору. Его шаги быстро растворяются в гуле базы, а Намджун остаётся в проёме всего на несколько секунд, прежде чем делает шаг внутрь, закрывая за собой дверь и тихо щёлкает замком, поворачивая маленький серебристый ключ в замочной скважине, который Сокджин, кажется, никогда оттуда не вынимает. В кабинете снова становится тихо. — Всё в порядке? — спрашивает подполковник и неспешно двигается к столу доктора. Сокджин уже сидит в своём кресле, аккуратно складывая бумаги с заключениями в папку, выравнивая их края. — А что может быть не в порядке? Я показал ему всё, что он просил. У нас нет причин что-то скрывать или прятать. Тебе не о чем беспокоиться. Джин поднимается с места, ставит папку на полку, в ряд к десяткам таких же, возвращая её на место. Подходит к окну, приоткрывает створку на проветривание, но тут же задвигает штору. Свет и без того тусклый, сейчас окончательно гаснет, погружая кабинет в мягкий полумрак. Шум дождя за окном усиливается, влажный, прохладный воздух проникает внутрь, разбавляя стерильный запах антисептика нотками свежести. Джин возвращается обратно и опускается в кресло. — Я всегда беспокоюсь только о тебе. Твоё спокойствие — это единственное, что для меня важно, — тихо и уверенно говорит Намджун. — Всё в порядке, подполковник, — Сокджин поднимает взгляд и задерживает его на фигуре мужчины, возвышающегося над ним. — Ты у меня такой злой медведь… но и я не трусливый зайчишка. В уголках пухлых губ мелькает едва заметная тень улыбки. Намджун поднимает руку и не удерживается, касается пальцами мягких чёрных прядей, медленно пропускает их сквозь пальцы и задерживает ладонь на макушке. Джин чуть склоняет голову навстречу касанию, принимая этот жест, немного позволяя себе понежиться. — Мне показалось, что этот инспектор был с тобой слишком резок. Мне не нравится, как он с тобой разговаривает. — Подслушивал? — Немного. Сокджин выдыхает и улыбается уже открыто. Он отводит взгляд в сторону окна, где за тканью шторы размывается серый день. — На самом деле… всё, что происходит относительно этой жалобы… тебе не кажется это странным, Джун? Имя курсанта скрыто. Формально — да, допустимо, но на практике такое почти не встречается. И сам инспектор… он приехал без чётких сроков, без конкретных критериев проверки. Обозначил, что задержится на длительный срок. Хотя, нам всем хорошо известно, что подобные разбирательства обычно занимают от несколько дней до недели максимум. Намджун хмурится, чуть опуская взгляд. — Да. Я тоже впервые с таким сталкиваюсь. Но формально это не выходит за рамки регламента. Такое… допускается. Мужчина делает шаг ближе к своему доктору, сокращая расстояние ещё больше и поддевает пальцами его подбородок, заставляя немного поднять голову. Джун замирает. Взгляд невольно скользит по лицу Сокджина, задерживается на линии губ, на слегка влажной коже у линии лба, на ресницах, которые отбрасывают лёгкую тень на скулы в этом приглушённом свете. Джин смотрит на него в ответ спокойно, и от этого становится только хуже. Каждый раз Намджун видит его, как впервые. А сейчас, в этом тусклом полумраке — Сокджин кажется ему чем-то совершенно невозможным, эфимерным. Взгляд его карих глаз, в которых мужчина неизменно всегда теряется, сладость розовых губ, к которым его тянет с болезненной неизбежностью… и при всём при этом — иметь такую стойкость, непоколебимость характера... всё это делает вышколенного офицера до абсурдного слабым. Как возможно такое выдержать? Как возможно оставаться собранным, точным, спокойным там, где другие давно бы дали трещину? Вот и Намджун не знает. Он тоже слаб рядом со своим сокровищем. Джин просто невероятный. Подполковник наклоняется и мягко, осторожно касается желанных губ. Поцелуй выходит короткий, но тёплый, задерживающий в ощущении даже после того, как он отстраняется, не позволяя себе разгонять кровь по венам. Выпрямляется, возвращаясь обратно в реальность, и делает шаг назад. — Этот инспектор… — произносит уже более собранно, — Он давний сослуживец Пака. Хочу поговорить с ним. Возможно, Чимин знает больше. Есть ощущение, что всё это… не совсем случайно. Ким разворачивается и неспешно направляется к выходу. Проворачивает тот самый серебристый ключик до характерного щелчка и открывает дверь, но, уже стоя в проёме, оборачивается: — Одевайся теплее. И возьми зонт. Дождь усиливается… не хочу, чтобы ты заболел. Сокджин тихо усмехается, опуская взгляд в бумаги перед собой: — Есть, подполковник. Постараюсь не подвести.

***