Amsterdam, sweet Amsterdam

Весенний Амстердам распространял сырость каналов, свежесть тюльпанов с рынка и едва уловимый шлейф кофеен, который ветер разносил по узким улочкам. Шумный город дышал полной грудью, и Юнги вместе с ним. В своей студии на верхнем этаже старого кирпичного дома он чувствовал себя прекрасно, пока за окном цвела весна, а по каналам лениво скользили лодки с туристами. Эви сидела на краю его рабочего стола, подтянув колени к груди и опустив на них подбородок. Обычно она тихонько пробиралась в его студию, боясь потревожить хрупкое вдохновение и отвлечь Юнги от творческого процесса, и пристраивалась где-нибудь, чтобы не мешать. Только когда он сам замечал её присутствие и предлагал что-нибудь послушать, она активно кивала и взамен его наушников протягивала свою тетрадь с новыми наработками. Они были идеальными соавторами: он писал музыку, она — тексты, и в этой совместной работе они умудрялись говорить друг другу гораздо больше, чем во время редких совместных ужинов. Юнги перевёл взгляд с экрана монитора на её профиль. Свет от окна падал на её лицо, подчёркивая бледность кожи и несколько веснушек, которые высыпали на носу с первыми лучами мартовского солнца. Она грызла колпачок ручки — вредная привычка, о которой он никогда ей не говорил, потому что это значило бы признать, что он за ней наблюдает. — Ты снова завис, — не поворачивая головы, заметила Эви. Её голос был мягким, с лёгким нидерландским акцентом, проскальзывающим в её английском. Юнги особенно умиляли её «р». — Просто думаю над переходом во втором куплете, — соврал он, поспешно щёлкая мышкой по дорожкам в программе. — Слишком много баса. Перебивает твои слова. — Иногда словам лучше тонуть в музыке. Не всё обязательно должно быть слышно. — Для этого есть бэки, а я по-прежнему за баланс, — осторожно возразил он, щёлкая кнопкой мыши ещё чаще. Их рабочий разговор нарушил грохот в коридоре. Дверь распахнулась, и в стерильно-музыкальный мир Юнги ворвался Намджун, нагруженный пакетами, а за ним — брат Эви Дан с огромным букетом невообразимо ярких цветов. — С днем рождения, старик! — Дан практически пропел это, водружая цветы прямо на стойку с дорогостоящим синтезатором. — Тридцать лет — тридцать тюльпанов. Юнги поморщился, но в глубине души почувствовал тепло. Эти трое были его единственным мостиком в реальный мир. — Мне тридцать три, Дан, — негромко поправил он. — Тем более! — Намджун выставил на стол коробку из крафтовой бумаги, перевязанную бечёвкой. — Слушайте, мы тут накупили закусок, но я, кажется, забыл пакет с напитками в багажнике. И подарок для тебя, Юнги, который мы заказали… в общем, его нужно забрать из пункта выдачи через три улицы, пока они не закрылись. — Я схожу с тобой, — тут же вызвался Дан, подозрительно быстро переглянувшись с Намджуном. — А вы пока… ну, начинайте праздновать твою старость. Мы принесли кексы из того нового кофешопа на углу, про который все говорят. С голубикой, твои любимые. Юнги не успел даже возразить, как за друзьями захлопнулась дверь. В студии снова стало тихо, только пылинки танцевали в лучах солнца. Эви отложила ручку, спрыгнула со стола и подошла к коробке. — Ну что, именинник, будем пробовать твои «любимые кексы»? — она развязала бечёвку, после открывая крышку. Внутри лежало шесть пухлых маффинов. Они выглядели совершенно невинно: золотистая корочка, крупные ягоды голубики, лопающиеся от сока, и лёгкая зеленоватая присыпка сверху, похожая на измельчённую фисташку или мяту. Запах был божественным — ваниль, сливочное масло и что-то терпкое, едва уловимое. Юнги, чей завтрак состоял из одной таблетки витаминов, как и полагает людям такого достопочтенного возраста, и чашки остывшего американо, почувствовал, как в животе предательски заурчало. — Намджун знает толк в еде, — он взял один кекс, ощущая его приятную тяжесть. — Хотя его вкус в музыке иногда вызывает вопросы. Эви рассмеялась, устраиваясь прямо на ковре возле дивана. Юнги сел рядом, сохраняя ту самую «безопасную» дистанцию в сорок сантиметров, которую он выдерживал годами. За последние три года он написал около сорока песен про нарушение этой самой дистанции между лучшими друзьями и перехода к чему-то большему, но так и не смог себя заставить решиться на что-то такое в жизни. Страх быть отвергнутым был сильнее, а страх быть отвергнутым в день рождения заставлял внутренности сжиматься. Он знал, что она была слишком хороша для него. Всё, на что он мог рассчитывать в этот день и в любой другой — утешительные кексы. Первый укус был блаженством. Тесто оказалось влажным и плотным, голубика взрывалась на языке кислинкой. — Ого, — Эви зажмурилась от удовольствия, слизывая крошку с нижней губы. — Они добавили туда какой-то травяной сбор? Вкус очень необычный. Немного... лесной? — Наверное, какой-нибудь новый оригинальный рецепт, — Юнги в три больших укуса расправился с первым кексом и потянулся за вторым. — В Амстердаме сейчас модно совать лаванду или базилик во всё подряд. Они ели молча, наслаждаясь моментом. Юнги чувствовал, как голод отступает, уступая место приятной тяжести. Он и не заметил, как съел второй кекс, а Эви — полтора, оставив недоеденный кусочек на салфетке. Поскольку друзья всё не возвращались, Юнги уже начал подозревать, что Намджун просто заблудился «в трёх соснах», что было для него обычным делом. Он как раз собирался об этом пошутить, когда подруга вдруг заговорила. — Не верится, что тебе уже тридцать три, — Эви старалась не допускать сожалений, но выдох, сорвавшийся с её приоткрытых губ, выдал её. — Старею, — усмехнулся Юнги, пожимая плечами. — Ты тоже. Ещё год и присоединишься ко мне на четвёртом десятке. — Да нет, просто… — её губы сжались в тонкую линию, и было очевидно, что она сдерживает себя, но по какой-то причине Юнги не мог попросить её закончить. Как будто лимит слов был исчерпан и рот просто… не открывался? Время, которое ещё двадцать минут назад уверенно двигалось вперёд в привычном ритме, сейчас вдруг сбросило скорость. Юнги ощущал медлительность в собственном теле — язык словно распух во рту, руки стали в миллион раз тяжелее, мыслительные процессы утратили половину скорости. И такая же чертовщина происходила с настенными часами: секундная стрелка двигалась чертовски медленно. Поймав её взглядом раз, Юнги не мог оторваться, следя круг за кругом. — Эви, — его собственный голос оглушил его, когда он снова обрёл способность говорить. — Мне одному кажется, что с часами что-то не так? — Юнги... — а вот ответ Эви долетал до него словно издалека, хотя они сидели совсем рядом. — Ты не находишь, что стены стали... более синими? Юнги моргнул. Он посмотрел на звукоизоляционные панели, которые всегда были тёмно-серыми. Но сейчас они действительно отливали глубоким индиго. И не просто отливали — казалось, они медленно вдыхали и выдыхали вместе с ним. — Это просто освещение, — уверенно сказал он, но стоило ему попытаться встать, как ноги подкосились. Он рухнул обратно на ковёр, и это падение показалось ему самым смешным событием в жизни. Он начал смеяться — сначала тихо, в кулак, но потом смех прорвался наружу, заполняя всю комнату. — Эви... — выдавил он сквозь хохот. — Кажется, кексы были не с лавандой и не с бас-... баз-з-... Он не мог закончить из-за смеха. Мышцы живота сводило, но он продолжал смеяться. Эви повернула к нему голову, и Юнги заметил, что её зрачки были расширены так, что голубая радужка превратилась в тонкое кольцо. Она зажала рот ладонью, а потом тоже зашлась в приступе смеха, заваливаясь на бок. — О боже, Намджун купил их в том самом отделе, да? — она смеялась так сильно, что на глазах выступили слезы. — Он же иностранец, он, наверное, просто прочитал «organic blueberry» и не заметил маленькую наклейку с листочком! Юнги представил серьёзное лицо Намджуна, тщательно выбирающего «экологически чистые» сладости для своего друга, и эта картинка стала последней каплей. Он буквально катался по ковру. Все зажимы, все страхи, вся та броня, которую он выстраивал вокруг себя, чтобы казаться серьёзным продюсером, осыпалась мелкой крошкой. — Мы... мы съели по два, Эви, — Юнги задыхался от смеха, вытирая слёзы в уголках глаз. — Нас сейчас так накроет, что мы напишем симфонию для чайника. Не чайников, а чайника, поняла? Он самому себе казался безумно смешным. — Посмотри на свои руки! — вскрикнула Эви. — Что с ними? — заинтересовался Юнги. Эви схватила его за запястье, притягивая его ладонь к своему лицу. Так близко, что он мог чувствовать исходящий от её щёк жар. — Они такие красивые, — забормотала она, едва размыкая губы. — Такие большие, такие… такие… вау. Идеальны для пианиста, гитариста, эвиниста… Юнги замер. Её пальцы были теплыми. Намного теплее, чем его собственные. И это прикосновение, которое раньше заставило бы его сердце биться в панике, сейчас ощущалось как самая правильная вещь во вселенной. — Кто такой эвинист? — задал он, возможно, самый глупый вопрос, какой только можно было задать. Разве это было не очевидно? Эви кокетливо улыбнулась, пряча от него взгляд перед тем, как сказать: — Идеальный игрок на струнах и клавишах Эви Ван Дейк. Мир вокруг стал невероятно чётким и в то же время расплывчатым. Юнги чувствовал каждую ворсинку на ковре, слышал, как за окном кричат чайки над каналом, тихий гул кондиционера в соседней комнате и мягкий голос Эви, и сочеатние этих звуков казалось ему божественной мелодией. — О-о, — протянул он. — Никогда не играл на Эви… Она рассмеялась, всё не выпуская его руки и ласково, на автомате, водя большим пальцем по его ладони. — Ты прекрасный музыкант, Юнги. — А у тебя прекрасные тексты, — ответил он, ловя её палец в ловушку своими пальцами и прижимая к ладони. — Ты вся прекрасная. — Юнги, — Эви вдруг стала очень серьёзной, хотя её губы всё ещё подрагивали в улыбке из-за его комплимента. — Почему мы никогда не сидим так? Просто... сидим вдвоём. Без ноутбуков. Без работы. Без музыки. Юнги почувствовал, как в груди разливается жар. Это не было похоже на действие травы — это было что-то, что копилось там годами, запертое под замком нерешительности и страхов. — Потому что я дурак, — честно ответил он, и эта честность принесла ему почти физическое облегчение. — Я боялся, что если я сяду ближе, я не смогу писать музыку, и буду думать только о том, как от тебя пахнет. Эви затаила дыхание. Она медленно перевела взгляд с их рук на его лицо. — И как же я пахну? — подаваясь ближе к нему, спросила она. Юнги тоже наклонился к ней. Теперь между ними не было тех сорока сантиметров. Осталось от силы пять. — Как Амстердам в марте, — выдохнул он. — Цветы, свежесть после дождя и… кексы с голубикой. В обычной жизни он бы трижды взвесил каждое слово, прежде чем выпустить его наружу, но сейчас они вылетали сами. Он не боялся наговорить лишнего или быть слишком честным. — Цветы и кексы? — она прикусила нижнюю губу, стараясь сдержать новую волну смеха, которая понемногу поднималась в ней. — Это звучит как название для очень плохого инди-альбома, Юнги. — Зато это правда, — он дёрнул плечом, чувствуя, как ткань его черной футболки трётся о кожу. — Знаешь, сколько раз я пытался написать про тебя песню? У меня в облаке папка «E.V.», там тридцать два черновика. И ни один не подходит. Потому что музыка слишком... ограниченная. А ты — нет. Эви затаила дыхание. Смешинка в её глазах сменилась чем-то совершенно другим, далёким от смущения и игривости. Она придвинулась ещё на пару сантиметров, так, что их колени соприкоснулись. — Тридцать два? — тихо переспросила она. — А я думала, ты злишься на меня, когда я прихожу в студию без звонка. Ты всегда так хмуришься и утыкаешься в монитор, что мне хочется развернуться и уйти. — Я не хмурюсь, — Юнги почувствовал, как щёки обдало жаром. — Я просто... концентрируюсь. На том, чтобы не смотреть на твои губы, когда ты читаешь свои наброски. Это чертовски сложно, Эви. Особенно когда ты наклоняешься к микрофону. Касаешься его нечаянно, словно целуешь… Воздух в комнате стал будто гуще, и дышать стало трудно. Юнги мог поклясться, что видит, как медленно оседает пыль в полоске солнечного света. Эффект от кексов мягко обволакивал разум, снимая все запреты, но то, что происходило между ними, не имело отношения к химии. Это была нечаянно открытая правда, которая слишком долго томилась в тени. Эви подняла свободную руку и коснулась его щеки. Её ладонь была мягкой и тёплой, и Юнги непроизвольно прикрыл глаза, ласкаясь о её пальцы, как кот. — Ты такой скрытный, — прошептала она, и её дыхание коснулось его губ. — Мне часто казалось, что я для тебя просто удобный инструмент. Как этот твой дорогой синтезатор. Хорошо звучит, легко настраивается... — Ты никогда не была инструментом, — Юнги открыл глаза. Его взгляд был затуманен, но в самой глубине горели искорки. — Ты была единственной причиной, по которой я не уехал из этого города два года назад, когда контракт закончился. Амстердам красивый, но он не мой. А ты… Ты тоже не моя, но… Он перехватил её руку у своей щеки и прижал ладонь к своим губам, целуя самый центр. — Я боялся, что если я сделаю шаг, всё испортится, — продолжал он, пока его голос срывался на хрип. — Что музыка исчезнет, а останется только... только пустота, если ты скажешь «нет». Я думал, что лучше буду дружить с тобой вечность, чем потеряю тебя совсем. Эви издала тихий звук — что-то среднее между вздохом и всхлипом. Она ещё больше сократила расстояние, упираясь своим лбом в его лоб. Теперь они дышали одним воздухом. — Юнги, ты такой дурак. Невероятный, талантливый, гениальный дурак, — её губы почти касались его губ, и он неосознанно вытягивал их навстречу, жаждая хотя бы нечаянного столкновения. — Я пишу тексты о любви только потому, что представляю, что это происходит с нами. Каждое слово в «Spring Rain» было адресовано тебе. Я буквально кричала об этом в микрофон, а ты просто сказал: «Хорошая метафора, давай добавим немного реверберации». Юнги не собирался снова смеяться, но так получилось. — Реверберация скрывает огрехи, Эви, — сказал он. — Так что я просто пытался скрыть то, как у меня дрожали руки, когда я сводил этот трек. Он аккуратно высвободился из её хватки и поднял руки к её лицу. Костяшками пальцев он провёл по её щеке, а потом зарылся в её светлые волосы. Наркотик заставлял мир вокруг пульсировать, окрашивая всё в яркие цвета, а чувства подкручивая на максимум, но сейчас для Юнги существовала только эта близость. — Если я тебя поцелую... — начал он, глядя ей прямо в глаза, пытаясь найти там хоть тень сомнения. — Если я это сделаю, пути назад не будет. Я не смогу завтра притвориться, что это были просто кексы. Эви улыбнулась ему нежной, понимающей улыбкой, от которой у Юнги в животе всё окончательно перевернулось, а сердце вышло на финишную прямую, работая на износ. Ему казалось, он немного умирает, но он знал, что есть кое-что, что сможет его воскресить в случае чего. — А я и не хочу возвращаться назад, — ответила она. — Я хочу, чтобы это было начало. Она сама сократила последние миллиметры, едва касаясь его губ своими, дразня, выжидая, давая ему возможность либо отстраниться, либо окончательно сдаться. Юнги выбрал второе. Он накрыл её губы своими сперва осторожно, пробуя на вкус ту самую голубику и сладость, а затем всё более уверенно и отчаянно. Это был поцелуй, в котором смешались три года молчания, сотни недописанных песен и весь весенний Амстердам с его дождями и проглядывающим сквозь кроны деревьев солнцем. Происходящее было похоже на погружение в прохладную воду канала — глубоко, приятно, затягивающе и бесконечно правильно. Всё напряжение последних лет, вся эта выверенная дистанция просто испарились, оставив после себя только пульсирующую потребность быть еще ближе. — Юнги… — выдохнула Эви ему прямо в губы, когда он на секунду отстранился, чтобы сделать глоток воздуха. Её глаза блестели, а зрачки по-прежнему были такими огромными, что в них, казалось, можно было рассмотреть всю студию. — Хочешь… попробовать сыграть? Юнги никогда не получал предложений любопытнее. Он не ответил словами. Вместо этого он подхватил её под бёдра, помогая перебраться к нему на колени. Эви была лёгкой, почти невесомой, и то, как она обвила его ногами, заставило Юнги на мгновение зажмуриться от остроты ощущений. Ткань её платья оказалась под его ладонями, и даже через неё он чувствовал тепло её тела. Юнги хотел быть ещё ближе. Прижимаясь к Эви за очередной порцией поцелуев, трепетных и запредельно нежных, он слегка надавливал пальцами на мягкую кожу, обнажая её миллиметр за миллиметром и подбираясь к кромке нижнего белья. Эви промычала ему в губы, стоило ощутить, как один его палец проскальзывает под тонкое кружево. Юнги правда был прекрасным музыкантом. Лучшим. То, как он нажимал, задевая нужные «клавиши», проясняло затуманенный разум и вместе с тем усиливало эйфорию. Комната вокруг сжималась и расширялась, и даже с закрытыми глазами Эви чувствовала постоянное движение пространства вокруг. Оно толкало их с Юнги ближе, заводило дальше, бросало в чувства, которых они никогда не испытывали. А если и испытывали, то не так остро. Возбуждение растекалось по телу Юнги горячей лавой. Оно обжигало голову, горело в груди и особенно — в паху. Напоминало сильнейшее предвкушение чего-то очень-очень хорошего. Словно то старое чувство, с которым просыпаешься в день рождения, зная, что в мессенджере ждёт миллион сообщений от друзей, на кухне мама готовит суп из водорослей, и не терпится узнать, какие ещё подарки ждут тебя в течение дня. Подарком Юнги в этом году была Эви. Они неуклюже, подгоняемые мягким дурманом и внезапной страстью, переместились с ковра на широкий кожаный диван. Тот самый диван, на котором Юнги провёл сотни бессонных ночей, прослушивая демо-записи, теперь стал их личным островом посреди плывущей реальности. — Подожди, — прошептал он, но послушно поднял руки, позволяя Эви снять с него футболку. — Я всё еще не уверен, что это не сон. Если я проснусь один в наушниках… Учитывая количество по случайности принятых наркотиков Юнги вовсе не удивился бы, если бы в конечном итоге всё оказалось просто выдумкой, очень реалистичной галлюцинацией. Эви потянула его за руку и с силой прижала его ладонь к своей груди, там, где находилось сердце. Оно билось часто и гулко, прямо под его пальцами. — Сны не бывают такими громкими, — она улыбнулась, и эта улыбка была самой прекрасной улыбкой, которую он когда-либо видел. Юнги медленно потянул ткань вверх, освобождая её от платья. В тёплом солнечном свете, что заполнял студию, её тело казалось ему произведением искусства, непостижимым идеалом, к которому он всегда стремился, а теперь получил полный доступ и не мог налюбоваться. Он касался её осторожно, почти благоговейно, проводя кончиками пальцев по рёбрам, изгибу талии и бёдрам. Когда его губы коснулись её шеи, а затем спустились ниже, к ключицам, Эви невольно ухватилась за его плечи. Её кожа была на вкус как сахарная пудра, и Юнги хотел слизать это с неё. — Юнги, пожалуйста… — с придыханием попросила она. Он быстро избавился от своих джинсов, отбрасывая их куда-то в сторону синтезаторов. То, как они моментально переплелись руками и ногами, стискивая друг друга в объятиях, вызвало у него новую вспышку смеха — нервного, счастливого и абсолютно искреннего. Трава всё ещё играла с их восприятием: каждое прикосновение казалось растянутым на часы, каждое движение пальцев по спине растекалось приятными импульсами по всему телу. Юнги навис над ней, опираясь на локти, и его чёлка защекотала её лоб. — Эви, ты нравишься мне, — всё это время он так боялся этих слов, но произносить их вслух оказалось легко и приятно. — Нравишься. — Ты мне тоже. Она притянула его за затылок, заставляя снова поцеловать её. Всё происходило плавно и постепенно: поцелуи, ласки, разговоры и смех. Юнги двигался медленно, прислушиваясь к каждому её вздоху, к каждому тихому «продолжай», которое срывалось с её губ время от времени. Когда он наконец вошёл в неё, мир на мгновение вспыхнул ослепительно-белым, а затем рассыпался на тысячи искр. Казалось, быть ещё лучше не может, но было. Они двигались в одном ритме, который не нужно было задавать метрономом. Это был их общий бит, общая композиция, над которой они оба усердно работали, сталкиваясь бёдрами и заставляя диван под ними поскрипывать. Эви безустанно гладила Юнги по груди и спине, а он бессовестно изводил её своими пальцами, касающимися её внизу, чтобы усилить ощущения. Плавно толкаясь в неё до упора, он вырисовывал указательным пальцем восьмёрки и зигзаги. В этом наркотическом и любовном тумане ограничений и времени не существовало. Настоящая бесконечность, через которую они летели со скоростью света. И неизбежно провалились в чёрную дыру один за другим — сначала Эви, потом Юнги. Им двоим было так хорошо, что они испачкали не только друг друга, но и диван, и плед, которым укрылись после, не желая так скоро оставлять объятия. Дыхание постепенно выравнивалось, а эффект от кексов начал медленно идти на спад, оставляя после себя приятную пустоту и восторг, который, наконец, можно было контролировать. — Юнги? — тихо позвала Эви, прижимаясь щекой к его груди. — М-м? — Намджун и Дан… они ведь рано или поздно вернутся. Юнги приоткрыл один глаз, глядя на коробку с остатками кексов на полу. Это не была ошибка. Эти засранцы точно знали, что делали. И ладно Дан — это было полностью в его духе, — но как Намджун решился на такое? — Пусть возвращаются, — Юнги поцеловал Эви в макушку и крепче прижал к себе. — Я запру дверь. И, кажется, мне нужно будет серьёзно поговорить с ними о том, что они покупают. Но сначала… сначала я хочу ещё раз услышать, что нравлюсь тебе. — Ну конечно, кто бы сомневался, что ты любишь ушами, Мин Юнги… Эви рассмеялась, и её смех стал заключительным аккордом самого удивительного и безумного дня рождения в Амстердаме.