Нить, образующая натяжение

Каждый день Майка Уилера проходит одинаково: Сначала он легкой поступью, больше похожей на походку подбитого осла, влетает в офис, потом безостановочно кивает головой на все вопросы здешнего охранника, у которого утро будет проведено впустую, если он не спросит обо всех тонкостях утра каждого встречного. После Майк, пыхтя, наконец доберется наверх до своего кабинета по пожарной лестнице, потому что лифт слишком часто ломается, а все здешние книгоеды, рисовальщики, верстальщики, пиарщики, ногой-воздух-пинальщики и даже, прости их господь бог, управляльщики, в миру — управленцы, никак не пнут в очередной раз техников, чтобы те перестали отколупывать краску со стен в подвале и запустили лифт. Пройдя все вышеперечисленные приключения, он уже битый час меланхолично раскачивается на казенном стуле, с характерным сербающим звуком пьет быстрорастворимый кофе и мечтает разгадать, что же он имел в виду, когда после пространного монолога персонажа поставил две скобки с текстом внутри: «ДОПИШИ РЕКУРСИЮ». Какую рекурсию? Что было в его голове всего пару часов назад, когда он, сгорбившись над ноутбуком, под огромным количеством одеял писал эту страницу? Судя по многочисленным орфографическим ошибкам — что-то невероятно секретное. Наверное, читатели обойдутся без рекурсии. — Майк! Майк! — в кабинет влетела кучерявая голова. — Я только что сбежал от дизайнеров, у меня мозг кипит. Ты, кстати, помнишь, что иллюстраторы спрашивали, что нужно рисовать к третьей и восьмой главе? — Пусть откроют и посмотрят, че я должен им все разжевывать, — лениво протянул Майк, даже не оторвавшись от монитора. Хендерсон раздраженно цокнул. — Уилер, ты задница. — А еще я передница. Дастин всегда выглядит так, будто он стоит на пороге великого открытия, и не важно, так ли это на самом деле. За годы взросления он так и не избавился от своей дурацкой привычки носить бейсболки, и упаси вас господь указать ему на этот факт хоть с каплей пренебрежения — он вас затопчет своими кедами так, что вы окажетесь где-то между прослойками палеозоя и мезозоя. И он не потрудится вам об этом рассказать, а вы устанете от его пространных аллегорий. — Ты на своем языке скоро повесишься и никто не будет против, — Дастин закрыл за собой дверь и плюхнулся на диван рядом со столом Майка. — Отлипни ты хоть на секунду, твои драконы не нарожают маленьких драконов от ослов и не будут охранять башню с зеленой принцессой. — И это я задница? — возмущенно повернулся на него Майк. — Ты вообще читал что-то дальше названия? Еще и друг называется, твое темное прошлое в лице барда угрюмо помахало тебе ручкой со словами: «Старпер ты, Дастин». — И ничего я не старпер, — сощурился Дастин. — Я, на правах мастера игры, изгоняю тебя из клуба интеллектуалов, — Майк хищно ухмыльнулся и перевел взгляд на замершего на диване Дастина. — Теперь ты в ранжировке где-то между кобольдом и зомби. Дастин неряшливо всплеснул руками. — Ну уж нет! Я в жизни не поверю, что ты просто так понизишь мой уровень, который я выстраивал, между прочим, годами! — прошипел Дастин и зловеще улыбнулся во все тридцать два белоснежных зуба. Если бы кто-то спросил, сколько денег он вложил в них, то Хендерсон бы несчастно скривился и в красках рассказал, сколько бы он купил научной литературы, какой конструктор ждет его в магазине электроники, где есть и резисторы, и лампочки, и платы. И какие бы он купил картриджи для «Нинтендо», если бы не эти зубы. — И вообще, ты должен холить и лелеять своего главного редактора. Я же все читаю, кто еще будет редактировать твои нескончаемые оговорки? Я же не спрашиваю, что значит «погладила его ногой по руке» или «улыбнулся, нахмурившись»! Майк многозначительно посмотрел поверх очков: — Все потому, что я работаю денно и нощно, а вы все время проверяете диваны в чиллспейсе на предмет их мягкости. — Ох, такая ты трудяжка. Майк обожал свою работу. Когда в выпускном классе ему предложили показать свои рукописи издательству, он решил, что если выгорит — то почему бы и не попробовать. Ну, как видите, выгорело. Тутошний редактор, только завидев тексты, сразу решил, что Майка можно взять в штат, но на тот момент еще так, не на полный день, с полным пакетом всяких «но», оговорок в стиле «пока работаем над этим, что дальше будет — увидим». И вот Майк работает тут уже четвертый год, не испытывая никаких ущемлений в своих творческих порывах. Штат укомплектован уже несколько лет, и все друг друга знают достаточно хорошо, чтобы сказать: мы хорошие коллеги. Особенно учитывая то, что здесь, вместе с Майком, работают, пускай и в разных отделах, его старые друзья. Дастин занимается редактурой не только его текстов, это скорее его личная хотелка, которую ему позволили иметь. Вообще он научный редактор, который проверяет всю научку на предмет ошибок в формулах, ведь Дастин мог уйти из физики, но физика никогда не уйдет из Дастина. Его часто можно заметить на рабочем месте, когда он находится в приступе бешенства и орет на весь отдел, что Белла еще никто так не унижал и эксперимент Алена Аспе вообще не так расписали, и что он сейчас умрет от того, какая тупость этот учебник. Так что да, он совмещает в своей должности научного душнилу и корректора именно из-за Майка. В отделе пиарщиков сидит Синклер, который через пару лет после окончания школы неожиданно вернулся из Калифорнии, а уж после дело было за малым — Хендерсон составил целый список, почему Лукас должен пойти работать к ним в издательство, и что, раз баскетбол стал не больше чем хобби, он может примкнуть к их рядам. Лукас так и поступил. Ему всегда нравилась сфера продвижения и рекламы, а когда ты долгое время был в центре такой жизни, пока играл за крутую баскетбольную команду, ты поневоле привыкаешь к такому. Прямо по коридору, там, где от отдела пиарщиков можно рукой подать, находится скопище тех, кто может проклясть тебя на двадцати и больше языках, а ты будешь стоять и чесать репу, недоумевая, что ты только что должен был буквально раствориться в пространстве. Зачастую такие проклятья летели в спину Майка именно от Макс. Та, повзрослев, понабралась новых словечек не только в английском, но и в других языках, чем часто апеллировала, когда Майк говорил ей, что спустит ту на ее же скейте с лестницы. Никто бы в старшей школе и не подумал, что вечно скучающая на всех уроках Максин, оказывается, так сильно любит испанский и учительница ее там чуть ли не благословит. Вы знали? Вот и они не знали. А Макс знала. Потому после того как Лукас устроился в издательство, с ним автоматически был зачислен «плюс один». В «гадюшнике», как их прозвал Майк, или как в простонародье принято — у дизайнеров, пускай и своя тусовка с несколькими неординарными личностями, но там тоже есть свои плюсы. В этом отделе работает Оди, которая пусть и по паспорту значилась Джейн, для всех была именно Оди. Она со школы не изменяет самой себе и до сих пор носит цветастые вещи. Вот только теперь это не только комбинезоны, но и разнообразные украшения, цветные волосы и летящие ткани. Оди в этом всем выглядит очень органично, и Майк с теплой ностальгией наблюдает за бывшей девушкой, а всякий раз, когда они пересекаются не только по рабочим вопросам, он старается окружить ее дружеской заботой, на какую только способен. Ему часто неловко от своих слов, и он тушуется от долгого проницательного взгляда младшей Хоппер, но он ни за что себе не простит, если будет избегать ее как последний мальчишка, который услышал, как к нему идет злая мама. Он до сих пор иногда, чисто из вредности, которая присуща всем Уилерам, в те редкие моменты, когда Оди звонит Джиму, цокает и демонстративно уходит курить на балкон. С Джимом с годами так и не выстроился нейтралитет, ну, хотя бы он не бьет его со словами: «Теперь ты большой мальчик». По спине Майка пробежали мурашки. Черт с ним. — Скажи илликам, — Майк, сдувшись, принялся объяснять. — Что в третьей нужно сделать иллюстрацию к моменту со сбором всей команды, а в восьмой — момент с перерождением и обретением силы. Я думал, что делал пометки в тексте, где нужны арты, мы же обговаривали этот момент на планерке с Генри. Он все одобрил, его кадры должны были передать всю инфу, а не просто лаконичное «надо». — Да я вообще не знаю даже кому это говорить, — Дастин неловко почесал голову. — Я вообще пришел посидеть у тебя в тишине, но раз зашел разговор, то там какая-то заварушка с художниками сейчас. Стелла приболела, а на ней была другая книга. Ну, помнишь, я еще говорил, что я там чуть не откинулся со смеху? — Да, помню. — Ну вот, ее работа теперь легла на Робин, она теперь работает за двоих. Близняшки уехали, и вот такой бесконечный порочный круг у нас вырисовывается. — Ага, циркулем. — Ты, шутник, — Дастин легко толкнул Уилера в костлявое плечо, на что Майк недовольно зашипел. — Что делать будем? — А что с остальными художниками? Было еще одно отягчающее сие действо обстоятельство, о котором Майк преминул рассказать. Помимо вышеупомянутых Лукаса, Макс, Оди и Дастина, в отделе иллюстраторов сидел их общий друг, которого, как Майку казалось, всю сознательную жизнь он никогда бы не стал намеренно избегать. Уилл Байерс — самый лучший иллюстратор их издательства, к которому бегут все, кто только можно и нельзя, ведь его работы действительно стоят того. Он что-то вроде легенды, к которой обращаются только с самыми лучшими книгами и обязательно с оговоркой, что их уже одобрили на всех верхах и все жаждут именно его взгляда как художника. На самом деле никто не удивлен этому слишком сильно, ведь Уилл с детства просто потрясающе рисовал, а теперь, когда он выпускник с отличным дипломом чуть ли не самого лучшего художественного института, он считается мастером своего дела. Чтобы был ясен масштаб его творчества, нужно открыть журналы с его интервью, потом попытаться попасть на закрытую выставку в Вашингтоне, а после, когда вы обнаружите, что ваша челюсть уже добрый километр волочится по земле, вы узнаете, что его картины продаются за баснословные суммы на аукционах и хранятся в частных коллекциях у богатых людей. И вот вы уже считаете, что он непременно тот, кто словил не первую звезду, и вы, по его мнению, ничем не лучше грязи из-под ногтей, но нет. Уилл не такой. Вместо жизни звезды, которая, несмотря на его желание или нежелание, все же есть, он выбрал себе работу в издательстве. По легенде, он захотел просто работать и делать то, что приносит ему удовольствие, но без вечной шумихи. Ему был выделен отдельный кабинет, к нему были приставлены помощники, куплена самая лучшая техника и выстроен свободный график. Вот только Уилл всегда был самым обычным для него самого и работал наравне со всеми и не любил, когда к нему обращались как-то по-особенному. Ну, по крайней мере, так про него рассказывал Дастин и иногда Лукас, в то время как Майк фыркал и всячески делал вид, что ему это не интересно. — Попроси его помочь. Майк недовольно замотал головой. Его отросшие черные пряди забили по лицу, но он упрямо не обращал на это внимание, продолжая печатать уже какую-то бессмыслицу по пятому кругу. — Нет. — От тебя не убудет, вы и так вообще не общаетесь. — И чья это вина? Не я все это затеял. И действительно, не Майк. Это была та тема, которую он не любил обсуждать со своими друзьями, а они, как назло, постоянно говорили об этом. Несколько лет назад, примерно тогда, когда в коллектив пришел Лукас, а через месяц с небольшим и Оди, ребята узнали, что Уилл возвращается в штат. На тот момент они изредка, но переписывались с Байерсом, справляясь о его здоровье и интересуясь его творческими достижениями, на что Уилл всегда отвечал довольно короткими письмами и не особо распространялся о своей жизни, но связь поддерживал. Поначалу они пытались дозвониться до него, но это было почти что невозможно, и партия, спустя несколько месяцев попыток, забросила это дело, ограничившись письмами. Майк пытался до него достучаться, ведь после окончания школы их общение сильно сократилось, но после того как Байерс окончил институт, оно вообще исчезло. Уилл не инициировал общение вообще, все новости о нем Майк узнавал из новостей или от друзей, которым тот почему-то изредка, но писал. Тогда Майк решил, что Уилл просто не успевает отвечать всем, но глубоко внутри уже затаилась обида. Первое время Майк запрещал себе обижаться на Уилла. Он часто перед сном доставал папку со старыми рисунками и рассматривал, таким образом устраивая себе вечер ностальгии по былому. Он никому не говорил и не показывал, но долгое время в его сначала снятой, а теперь и своей собственной квартире висели в аккуратных рамочках некоторые рисунки Уилла. Он проходил мимо них по коридору и ощущал себя в картинной галерее. Майк думал, что Уиллу это должно было понравиться, пусть он бы и сказал, что его рисунки не стоят того, а Майк бы убеждал его в обратном. А потом Уилл окончательно исчез. Он перестал отвечать всей партии, его имя стало светиться в новостях культуры, а Майк окончательно потерял надежду. Теперь внутри него сидела только застарелая обида, которая неприятно ковыряла сердце и была чем-то похожа на изнаночную слизь. Такая же мерзкая, заполняющая все полости и шероховатости, из которых состоял Майк. Он часто ловил себя на мысли, что упустил что-то очень важное где-то между концом света и поступлением в институт. Майк помнил, как Уилл странно вел себя в преддверии поступления, как он долго молчал и все время пытался о чем-то сказать, но на все вопросы Майка он только мотал головой и говорил, что все нормально и это волнение перед новым этапом. Майк помнил и это странное чувство, когда ты чего-то не знаешь и это «что-то» и правда очень важное, но вот ты тянешь к этому руки, а тебя бьют по ним со словами «не твое дело». Бывало и так, когда Майку казалось, что он никогда и не тянул эти руки. Было разное, но каждый раз он возвращался к тому, с чего начинал: Уилла Байерса больше нет в его жизни. Он исчез как призрак, как желтый пляжный песок с прибрежной плитки. Остались только пестреющие его именем заголовки и отголоски чего-то старого, пахнущего детством и спокойствием. Остались только воспоминания, которые часто догоняют его перед сном и даже во сне. В них Уилл такой же, как и раньше: он немного робкий, но жутко упрямый, всегда добрый, но может съязвить так, как никто и никогда бы не додумался. В этих снах его глаза еще полны детского света, они ореховые, безумно теплые, и Майку до боли в икрах хочется бежать к ним навстречу, только бы еще хоть раз оказаться в объятиях того Уилла, вновь стать для него кем-то важным. Но того Уилла больше нет. И Майк ему больше не нужен. — Майк. Майк обнаружил себя бесцельно смотрящим в монитор, когда перед его глазами встал Дастин. — Что? Он больше не хочет об этом разговаривать. Да, осуждайте его сколько хотите. Подать микрофон? — Я понимаю, мы миллион раз это обсуждали, но тут не та ситуация, чтобы вертеть носом. Дастин был прав, и это было плохим умозаключением. Но никто не отменял того факта, что Майк тоже может быть прав. Ну и что, что прав только в его понимании? Сколько людей, как говорится. — И не такие метели в ебало летели, — под недовольным взглядом Дастина Майк оттолкнулся от края стола и проехал на стуле на две трети кабинета. — Я поговорю с Робин, у нее же всего лишь два проекта, думаю, она готова помочь мне с иллюстрациями. Дастин встал в позу. Его футболка с Нейтом Греем абсолютно не сочеталась с его возрастом, но отлично сочеталась с его предпочтениями. Впрочем, и сам Майк сидел с Росомахой на свитшоте. Недалеко ушла их детская одержимость «Людьми Икс». — У Робин теперь три проекта, и она точно не будет тебе помогать. Спешу напомнить, что у нее десять пальцев, а не рук. И вообще, вы должны хоть иногда разговаривать. В детстве, да что там в детстве, вы и подростками дружили всегда крепче, чем с нами. Мы все это знали, но никто не осуждал, это нормально, мы понимали. А сейчас вы носы друг от друга воротите и даже срать вместе не сядете. — Дастин. — Что, Дастин? Я никогда не забуду твое лицо, когда Уилл тихо устроился к нам в издательство. Сколько ты отходил? Год? Два? Я честно думаю, что ты отходишь до сих пор! Иначе ты бы уже давно пришел к нему и поговорил о какой-нибудь херне. Да хоть о погоде. Ты знаешь его лучше нас всех, тебе будет легче, чем нам. — Я знал его лучше всех, — Майк зло посмотрел на Дастина и скрестил руки на груди. — Сейчас я ничего о нем не знаю, он даже не смотрит на меня. Мне это напоминает ту байку про иностранного императора, который съездил в командировку попроменадить, а когда вернулся, у всех в голове одно: «а царь-то не настоящий»! — Во-первых, перестань читать и слушать все, что тебе говорят, а во-вторых, Уилл просто изменился. Все мы изменились. Ты вообще себя в зеркало видел? Я бы тоже прошел мимо тебя, пока ты рот не откроешь — тощая шпала с длинными волосами и вечно угрюмым лицом. Да тебя ребенку покажи, он заплачет. — Он запла-ачет, — передразнил того Майк. — Отстань от меня, Хендерсон, у меня глава, я хочу ее дописать. Иди и сиди в своем затхлом кабинете редактора и выискивай мои несуществующие ошибки. На другой день проблема с иллюстрациями все еще не решилась. Майк также сидел в своем кабинете и печатал текст. Вообще, если быть честным, то у него нет обязательства приходить на рабочее место, ему позволено писать и из дома. Другое дело, что все правки он получает именно на рабочем месте и куда проще отписать страниц двадцать и принести их со словами: «н-ная по счету глава готова, смотрите, оценивайте». Но это все равно было вовсе не обязательно, потому что правки зачастую были незначительными, и Майк просто сидел в кабинете Генри и пил хороший кофе, пока директор расхаживал по кабинету и рассказывал, как ему надоели *вставьте нужное* и так по кругу. Зачастую он ругался на дизайнеров, потому что они не могли договориться с типографией, а те с верстальщиками, причем что с одними, что с другими проблем вообще не должно возникать, но они почему-то возникали. Генри говорил об этом в те моменты, когда его особенно сильно все достали, и тогда Майк с видом Ганнибала Лектора сидел и слушал, стараясь не ухмыляться. Ну а что? Крил очень часто ругает именно дизайнеров. О да, осуждайте его, у него уже иммунитет. — Что у тебя с иллюстраторами? Это правда, что ты пока что без иллюстраций ко второму тому? И почему я узнаю об этом от редакторов? Треклятый Дастин. Майк натягивает улыбку. — Ну, там проблемы со Стеллой, и близняшки уехали в командировку, ты же знаешь. Ну а у Робин три проекта: с той дамой, которая любит сиреневый, с тем дедом из Техаса и какой-то девчонкой, мне Дастин говорил, что у нее юмористический сборник. Ну и я пока в пролете, но ничего, я же пока пишу третий том, второй пока не печатали даже, можно и подождать же, не? — Майк, — Генри устало вздохнул и снял очки, принявшись растирать переносицу. — Я, конечно, понимаю, что у меня с тобой более расслабленные отношения, чем с остальными, но ты не счел должным предупредить меня об этом? У нас же планы, сроки, я же договаривался с книжными, и пиарщики, по-твоему, просто так сидят в офисе? Твой любимый Синклер наверняка скучает, я видел, как он часто ходит к переводчикам. Мейфилд так увлечена переводом с испанского, что не отлипает от Синклера ни на минуту. Майк недовольно надул губы. — Ну а что ты предлагаешь? Я понимаю всю ситуацию не хуже тебя, но пока не вернутся девочки или хотя бы Стелла, я связан по рукам и ногам. — Ну, — Генри проницательно сверкнул глазами, — думаю, ты забыл кого-то очень важного. Сомневаюсь, что Уилл Байерс будет против помочь своему старому другу. Конечно, Генри знал о том, что звездная шестерка когда-то очень тесно дружила. Об этом судачат до сих пор, пока Майк случайно не пройдет мимо и не заткнет их температурным от злости взглядом, параллельно делая себе кофе. Но то, что все об этом знали, было не так плохо, как то, что об этом знает Генри. Ему не объяснишь, по какой причине он не может работать с Уиллом, по крайней мере потому, что Майк сам не знает, почему он не может с ним работать. Да и как это сказать? Мы как-то поссорились, не ссорясь, представляешь, Генри? Вот умора, да? А я до сих пор дуюсь как дестадовец с того, что он общается со всем земным шаром, кроме меня! Отстой. — Генри, — Майк набрал полные легкие воздуха и сжал пальцы на висящих на нем штанах, — думаю, я поговорю с Робин, правда. Не будем тревожить Уилла, он, я слышал, сейчас иллюстрирует китайскую новеллу, вот и не будем его трогать. Генри внимательно осмотрел зажатую позу Майка и кивнул. — Ладно, я тоже посмотрю, как у Робин с нагрузкой, думаю, я могу попробовать перекинуть на близняшек часть работы. Подвела нас, конечно, Стелла, мы планировали уложиться в срок, но хорошо, посмотрим, что будет получаться. Уилла пока со счетов не сбрасывай, это же большая честь, — Крил задумчиво почесал подбородок, краем глаза наблюдая, как Майк недовольно хмурится. — Не понимаю, как вы до сих пор не обменялись любезностями. Для обоих это была бы очень даже взаимовыгодная сделка. Майк и сам понимал, что если бы не все обстоятельства, их сотрудничество сыграло бы обоим на руку. Конечно, он не так известен, как Уилл, но в книжном мире он довольно значимая единица. Его книги пользуются большой популярностью, и, что самое интересное, они охватывают возрастной сегмент от шестнадцати до сорока плюс, а это немало. Его часто звали и зовут на конференции и различные мероприятия, где его просят выступить, но зачастую он просто выкидывает что-то вроде: «рад всех видеть, до свидания». Ну а что? Его об этом просит Генри, а его агент вообще говорит, что так делать нельзя и учит, как верно вести себя на публике, но все тщетно. А еще все тленно, и оттого Майк не видит смысла в том, чтобы заискивать перед толпой зевак, которые из книги знают ее название и что Майк имеет какое-то отношение к ее написанию.

***

— Не, Майк, я пас. Мне за это не доплатят даже, я уверена. Мы уже и так со Стеллой будем как-то зарплату делить. Робин устало водит глазами по столу, и, судя по атмосфере в ее каморке, она не выходила отсюда уже минимум сутки. Темные круги под глазами, много кружек кофе, белые вмятины на пальцах от долгого держания стилуса и бесцельный взгляд в пустоту. Он тоже так выглядит, когда пишет сутками, не отлипая от монитора? — Я с Генри говорил, он может переложить часть обязанностей на близняшек. Робин глубоко вздохнула и повернулась к Майку всем корпусом. — Почему я? Я не хочу опять делить обязанности, Майк. Мы только со Стеллой все обговорили, я распланировала все, у меня есть план, представляешь? Я не могу по любому твоему чиху бежать и делать то, что ты хочешь. Я понимаю, что ты главный автор и все дела, но уж прости меня, я не могу. Майк поджал губы. Робин была права, и крыть было нечем, а то, что ему в спину дышит внешне миловидная собака, у которой медальон на шее с надписью «Генри», ситуацию легче не делает. — Почему ты не попросишь Уилла? Он поможет, у него не столько нагрузки сейчас, как у меня. Ну конечно, этого стоило ожидать. Майк сам уже готов пойти к Уиллу, только бы прекратилась эта вечная демагогия и от него весь мир наконец отвязался с этими иллюстрациями. Ему уже самому так пофиг на то, будут они или не будут, он бы хоть сейчас ушел домой, только бы не слышать имя Уилла из уст всех, с кем бы он сегодня ни говорил. — А я слышал другое. Ммм, что он очень занят, да, очень занят, — Майк состроил вежливое лицо в надежде, что ему поверят. — Не хочу его отвлекать, я и тебя не хотел, но Генри, сама понимаешь. Но лгать он никогда не умел. — Робин? Ты можешь сейчас... Проклятье. Сердце Майка бьется где-то в горле, и он сам не знает, почему так реагирует на то, что в проеме, где он стоял пять минут назад, сейчас стоит Уилл. В росте он остался таким же, а может, Майк тоже вырос, и потому разница не так сильно заметна. У Уилла все такие же мягкие черты лица, легкая светлая щетина на щеках и удивленный взгляд. Да, Майк тоже не ожидал его увидеть, учитывая тот факт, что Уилл работает в отдельном кабинете, который находится достаточно далеко от кабинета Робин. Да и Уилл не работает с остальными иллюстраторами. Майк бы никогда не подумал, что его периферийное зрение, коим он награждал Уилла все это время, так сильно обделяло его. Он запрещал себе смотреть на Уилла из-за обиды или чего-то более болезненного, а теперь он не знает, что ему сказать, что сделать, только бы Уилл исчез отсюда так же быстро, как появился секундой ранее. — Я... позже зайду, наверное, — пошелестел Уилл и уже собирался отступать, как его словом ловит Робин. — Стой, ты как раз вовремя. Уилл неуверенно разворачивается и подходит к столу. Больше он не смотрит на Майка. Теперь его внимание направлено исключительно на Робин. Ну и ладно, не очень-то и хотелось, пусть смотрит на Робин, раз не насмотрелся за все это время. Майк внутренне стонет — он идиот. — Я слушаю. — Да Майк ко мне пришел с просьбой, ему нужно, чтобы кто-то взялся за иллюстрацию его драконов, но сейчас очень напряжно с художниками, сам знаешь. Ты можешь ему помочь? Вот так, всего двумя супернезамысловатыми по своему построению предложениями, Робин Бакли испортила всю жизнь Майку. Если бы не нормы приличия, на большинство из которых Майк плевать хотел, он бы уже принялся театрально вырывать себе волосы на голове и бежать куда-то на Восток, позорно поджав хвост. — Помочь? Майк готов раствориться на месте, но у него щемит сердце от того, как на секунду Уилл выходит из образа и его брови складываются домиком. Он делал так каждый раз, когда искренне терялся в собственных чувствах. И если раньше Майк считал это очаровательным и пытался найти причину, почему тот потерялся в чувствах, то сейчас Майк думает лишь о том, что он не считает это очаровательным. Нет, совсем нет. Даже не начинайте. — Да? — Робин странно посмотрела на Уилла, а потом на Майка. Судя по ее выражению лица, какая-то шестеренка в ее голове встала на место. Наверное, на это повлиял зеленый цвет лица Майка или то, как он сжимает собственный большой палец так, будто его вот-вот украдет призрак-пауэрлифтер. — Хорошо, принеси мне тогда положение по книге, я на днях начну. — Но Майк вот тут... — И да, я зашел по делу, если ты не против, я хотел уйти чуть раньше, можешь закрыть офис, как все начнут разбегаться? — Да, хорошо...

***

— Катись молодильным яблочком к своему Ньютону проклятому! — Это легенда вообще-то! — Мне плевать, я сейчас на деле покажу, как работает второй закон Ньютона, если ты сейчас же не прекратишь кататься мне по мозгам своим шепелявым языком, Хендерсон! — Я больше не шепелявый! — Сейчас будешь! Майк был в ярости. Пятнадцатиминутное помутнение, в коем он добрался от офиса художников до их редактуры, было лишь затишьем перед бурей, и под раздачу попал именно Дастин, который с улыбкой от уха до уха был готов слушать потрясающие новости. — Да я же как лучше хотел! — Дастин недовольно и чутка испуганно отступает от разъяренного Майка. Тот мечется как тигр в клетке. — А получилось как всегда, — поучительно прокомментировал Лукас, сидящий с ногами на кожаном диване. — Заткнись! Лукас обиженно посмотрел на своих друзей, только что в унисон заткнувших его. — Больно надо. — На что я вообще рассчитывал?! — Майк хлопнул дверцей шкафа, достав из пальто сигареты. — На что рассчитывал ты?! Что Уилл возьмет и такой: о, Майк, привет, мы с тобой не общались в общей сложности лет пять, и так круто вновь делать вид, что мы друг друга замечаем, хотя раньше не отлипали друг от друга ни на минуту! Я так счастлив не игнорировать тебя всякий раз, когда ты проходишь мимо! О, великая Мадонна, как я рад, что ты вновь есть в моей жизни! — Майк от злости выпучил глаза, и Дастин отошел еще ближе к двери. — Так что ли?! — Ты не был раньше таким нервным. Где мой милый мальчик Майк, который готов всех защитить? — А что, по мне видно, что я рвусь всех защищать? — Чувак, я вижу в отражении твоих глаз, как рвусь я. Майк закурил сигарету в открытое окно, и Лукас демонстративно закрыл нос пальцами. — Я стоял там как идиот, пока Бакли объясняла Уиллу, что мне нужна его помощь, — голос Майка стал сиплым после криков, а напряженные плечи опустились. — Не надо было это всё затевать. Надеюсь, он не возьмет положение и продолжит рисовать свои китайские каракули. Подожду Робин. — Майк... — Все, хватит, не хочу об этом говорить.

***

Дни текли подобно желтой воде из-под крана: вроде есть, а зубы не почистишь. С иллюстрациями ничего не известно, да и Майк не стремился узнавать. Ему хватило того, что в ночь того дня он прикончил две припасенные пачки сигарет и теперь ходит и думает, что умрет молодым, так и не познав прелестей жизни. А потом он смотрит в зеркало и думает, что такой жизненный сценарий очень даже неплох, ведь цвет его лица ничем не лучше цвета кожи зомби, а четырехдневная щетина больше напоминает ежиные иголки, чем аккуратную бороду. Он не заявлялся в издательство почти неделю. У него духу не хватило не то чтобы прийти — выйти из дома дальше чем до ближайшего гипермаркета. И то, потому что сигареты стремительно кончаются. Генри поверил (нет) в неожиданный больничный, и его вполне устроило то, что ему каждые два дня прилетают новые главы. Жизнь вроде как налаживается, но нет. Майк и раньше мучился таким увлекательным занятием, как игра «если бы». Вот если бы он тогда упал с велосипеда в канаву, а не в траву прям рядом с этой канавой, когда вся партия уехала вперед, виртуозно крутя колеса… Или если бы он не пошел тогда на праздник к кузине его мамы… Или вот если бы он, блять, не пошел тогда в кабинет Бакли и не сказал, что ему нужна помощь. Майк думает, что нужно начать с того, что если бы он ясно дал понять Дастину, что земля имеет форму чемодана, то ничего из самого апокалиптичного не случилось. Но он слишком добр к Хендерсону, пусть он горит в аду, сердечный, блин, товарищ. Было на самом деле что-то куда более страшное, куда Майк боялся не то что ступить, он боялся протянуть туда руку, подобно тому, когда ты спускаешься в погреб, где перегорела единственная лампочка, но ты знаешь, что там все кишит пауками, которые оплели своими сетями, подобно полиции, оцепляющей местность, весь периметр этого погреба. Это мысль о том, почему Майк за столько лет не попробовал еще раз написать, позвонить, поговорить с Уиллом вживую. Любой адекватный человек, у которого все в порядке с головой, давно бы попытал счастье и попробовал заговорить с давнишним другом еще хотя бы разок. Ну не захотел бы, ну ладно, неприятно, но жить можно. Но Майк же бежит от этого как от огня и сам не знает, что его пугает сильнее: отказ или безразличие. В первом случае его не хотят видеть, просто потому что случилось что-то, чего он не понял, но тут есть какие-то эмоции по отношению к Майку. Во втором же случае Уиллу просто все равно. Он, получается, просто вырос из штанов с биркой, где указана размерная сетка «Майк Уиллер». А Майк… Майк все еще ходит в штанах с биркой «Уилл Байерс». Он никому и никогда не скажет об этом, никогда не подаст виду, что его сердце все еще пропускает удары и создает неряшливые зубцы на кардиограмме, когда в поле его зрения возникает Уилл. Он никому и никогда не скажет, что до сих пор хранит его последнюю подаренную ему картину. А также то, что эта картина стала той важной составляющей, которая дала Майку вдохновение писать, сделала его тем, кто он есть. Картина, написанная Уиллом. И сколько бы Майк ни делал вид, что он вырос из этих штанов, его друзья все равно знают, что он безумно скучает по Байерсу. Иначе он бы сделал все что угодно, но Уилл не получил бы положение. Он бы сжег к чертям иллюстрационный отдел, но никто не сделал бы того, чего Майк не хочет. Но вот он сидит дома и методично пишет главы и отчитывается Генри, пока жизнь вокруг — временно не его зона ответственности.