Нить, образующая натяжение

Утром Майк нашел себя смотрящим в пространство. За все три часа он не нашел в себе сил вновь сомкнуть глаза и был по итогу занят тем, что наблюдал за восходом солнца. Рыжие лучи расчертили пол на вытянутые полосы, и Майк нашел для себя весьма увлекательным такое занятие, как считать их. С рассветом то, что произошло ночью, приобрело куда более яркие краски. Майк до сих пор чувствовал ощущение пальцев на своем лице и лишний раз не тер его, чтобы осталась эта эфемерная вуаль чего-то забытого. В детстве Уилл часто так делал, вот только Майк никогда не воспринимал это как что-то необычное. Просто Уилл всегда был очень тактильным и ласковым со всеми, а со своим лучшим другом — тем более. Он никогда не забудет, как Уилл робко просил провести по щеке под предлогом того, что Майк испачкался и у него возле губ осталась петрушка. Он часто расчесывал волосы Майка, когда тот после приступа истерии садился рядом с ним на кровати и растворялся в том, как Уилл гладил его по волосам, распутывая непослушные пряди. Майк несчастно скривился. Самое страшное откровение — самому себе. Откровение, что он ужасно скучает по Уиллу, что ему не хватает именно такого взаимодействия и что он все эти годы просто душил самого себя. Смотреть за тем, как Уилл просто существует, стало невыносимо еще в старших классах. Майку всегда было просто жизненно необходимо, чтобы Байерс был рядом с ним и чтобы его рука была либо на его плечах, либо на пояснице. Так он всегда чувствовал, что картина завершена и никакой пазл не утерян. С годами эта потребность никуда не исчезла, только теперь она ковыряла в груди Майка глубокую дыру. Решение не смотреть на Уилла было продиктовано раненой частью, которая умоляла его не тревожить рану, а дать ей зарубцеваться. Майк послушал ее, но она почему-то продолжала вопить, только теперь еще громче. Шрам разошелся по швам, и теперь ему приходится ходить с руками на груди, чтобы сердце не упало под ноги. Каждую ночь он зарывается в письмо, только бы вновь не остаться один на один со своими мыслями. Они догоняют его во сне, прокалывают его грудь острым копьем, обезглавливают его мечом, как делали это в Средние века на камне. Ему проще заглушить мысли глупыми разговорами, погрузить себя в бесконечные распри с кем угодно и заявить всему миру, что он не хочет видеть Уилла Байерса. Но это не означает, что он на самом деле так думает. Обманывать можно кого угодно и можно даже обмануть самого себя, вот только этот обман самый страшный и самый разрушительный. Другой воспримет твою ложь и будет думать о тебе в том образе, который ты создал. Это никак не повлияет на твою сущность, ведь даже если бы ты не врал, твой образ для другого всегда будет ложным. Никто не знает тебя, не перенося свою картину мира и свои травмы на твою личность. Для всех ты разный. Именно поэтому самый страшный обман — это самообман. Ты веришь в то, что ты придумал сам, до того момента, пока эта вера не начнет тебя разрушать. Ты стоишь и смотришь, как рушатся Помпеи, и не понимаешь, что сделал не так. Просто Везувий слишком долго молчал, и его гнев наконец рушит все вокруг. Теперь ты чист и вновь свободен, но эта свобода слишком страшна. Она первобытна, и в ней ничего нет, кроме человеческой боли, потерянности, одиночества. Майк так долго отрицал природу своих чувств, что сейчас больно ступать по еще не остывшей лаве. Но он идет.

***

Сегодня все решили, что его жизненно необходимо предупредить о вечернем мероприятии. Началось всё с самого утра, когда Майк уже более-менее расходился и пил кофе. Возле кофейника его поймал Дастин и всунул пригласительный. — Ты должен пойти, там будет награждение. — Зачем? — Майк рвано дернул плечом, заметив, что в списке лауреатов есть фамилия Уилла. Дастин недовольно фыркнул. — Ну, наверное, потому что там и тебя будут награждать, дубина. Мы там практически все. Ты обязан быть. Майк нахмурился и прочел список полностью. Действительно, его имя тоже было. — Хорошо. А это обязательно? — Нет, тебя просто будет ждать шикарная блондинка на сцене, пока ты будешь просиживать свои штаны в своем кабинете в надежде выдавить что-то кроме: «О-э-а, я все». — Эй! — Что-то ты плохо выглядишь, — Дастин подхватил получше свой дипломат и подошел ближе. — Ты вообще спал сегодня или опять писал всю ночь? Майк недовольно нахмурился. — Отстань. — Писал, значит. В таком темпе они дошли до кабинета Майка, и пока он открывал полностью шторы и создавал вид бурной деятельности, Хендерсон уже вовсю рассматривал эскизы. — Чувак, это прям круто. Я, конечно, знал, что Уилл отличный художник, но видеть персов в его рисовке — это отдельный вид прекрасного. — Да, — Майк плюхнулся на диван, вытянув ноги. — Уилл действительно хорош. — Ты говорил ему? — Говорил что? Дастин с видом психолога обернулся на Майка. — Что тебе нравится его работа и ты ценишь его труд. — Э-э… — А также, что ты живешь и думаешь о том, что вы наконец заговорите, — Дастин продолжал наседать. — Но ты просто сопля, которая выбирает страдать в тишине и молчать. — Ты ужасный психолог. — Потому что с психами работают психиатры, — издеваясь, улыбнулся Дастин. — А вообще, я ученый, мы должны отрицать наличие души. — Ты хуй дроченый. — Майк! — Дастин театрально схватился за сердце. — Выражения! Потом к нему пристал Синклер. Лукас никогда не умел быть загадочным и говорить что-либо с двойным дном. — Лукас, отстань, ко мне уже приходил с этим Дастин. Лукас постарался держать лицо, но было видно, что он удивился. — Да? О чем ты? — он запнулся о свою ногу и схватился за проходящую мимо девушку. Та одарила его убийственным взглядом. — Э-э, я просто думаю, что ты заслужил эту награду, ты же работаешь как цирковая лошадь. — Спасибо за сравнение. Лукас по-дурацки улыбнулся, не уловив сарказм. — Всегда пожалуйста. Все было терпимо, пока к нему не пришла Максин. Ну как пришла, заехала на скейте в его кабинет. — Oye, idiota! — скейт врезался в стеллаж. — Tienes la agenda llena esta noche, no planees nada! Майк устало выдохнул. — Я ничего не понял. — Все ты понял! — Макс спрыгнула со скейта. — Ты ругался со мной на прошлой неделе на испанском и глазом не моргнул! — Что ты хочешь услышать? — Майк сложил руки в замок и посмотрел прямо в глаза Мейфилд. — Что-то типа: «а пососать вам не завернуть?» или ответ, что я планирую умереть до вечера? Макс тепло улыбнулась и фыркнула. — А как же комментарий про шнурки? — Ах, точно! — Майк сам сдерживал смех, потому что оба уже знали, что Макс специально пришла его добить после всех друзей. — А шнурки в дорогу не погладить? — Ну всё, теперь я спокойна, — Макс вновь встала на скейт и отсалютовала. — Ждем тебя сегодня. И оденься поприличнее, а то ты похож на Лизуна. — Ну, знаешь, я все хотел промолчать, но ты тогда похожа на Летуна 4 класса. Ответом ему стал средний палец.

***

Майк ненавидел подобные мероприятия и всегда старался прибиться поближе к стене или попытаться мимикрировать под нее. Все слишком активные, нарядные, желающие поговорить с ним о его творческих планах, а он не может оторвать взгляда от ровной спины Уилла Байерса. Уилл одет подстать мероприятию: черный костюм-тройка, который идеально подчеркивает размах плеч и узость бедер. Когда Майк увидел его впервые за вечер, ему показалось, что по пути сюда он оставил кожу подобно рептилии и теперь идет голый, пока новая шкура не нарастет вновь. Теперь, когда он не скрывает от самого себя внутреннего раздрая, он позволяет глазам рассматривать каждую деталь. Это и плавные движения, и добрый взгляд, и вежливость, которая читается не только в словах, но и в положении тела. Уилл буквально олицетворение слова «идеальный». Неудивительно, что к нему так тянутся окружающие, пытаясь урвать хотя бы кусочек Уилла себе. Майк бы тоже хотел, но не кусочек. Взгляд карих глаз очертил талию, бедра и вновь остановился на плечах. В голове родилась фантазия, как он подходит сзади, обхватывает Уилла за плечи и прижимает к груди. Ответом бы ему стал удивленный вдох, а после Уилл бы сам прижимался к нему ближе в поисках контакта. Справа раздается неловкий кашель. — Что? — резко бросил Майк, уже готовый выслушать целый рой комментариев по поводу его грустного положения дел, но это всего лишь одна из журналисток. Девушка испуганно заговорила. — Майкл… мы можем узнать о том, как продвигается работа над второй и третьей частью вашей книги? Майк сделал глубокий вдох и попытался вежливо улыбнуться. — Ну попробуйте. Та, обрадовавшись, достала блокнот. — Расскажите, в новой части мы увидим, из-за чего Королевство проклято или… — Лиззи! — девушку окликнул какой-то высокий парень, и Майк счастливо выдохнул. Сейчас от него отстанут. Но жизнь не очень-то его и любит, ведь парень обратился к нему. — Майкл, не могли бы вы подойти к нам? Мы бы хотели сделать совместное интервью. Майк, почувствовав, будто идет на эшафот, подошел вместе с девушкой ближе. — Отлично! — парень замахал кому-то руками. — Подождите буквально мгновение. Это все ужас как не нравилось Майку, но ничего уже не попишешь, он зачем-то согласился. Сейчас будут по кругу задаваться вопросы, на которые Майк уже выучил все нужные ответы, чтобы от него быстро отстали. Как проходит написание? — Отлично, оно проходит. Почему вы выбрали именно таких героев? — Встал с утра и решил: а напишу-ка про этих отбросов. Обычно после таких комментариев журналисты сдуваются, потому что какой медийный человек, в частности автор, будет так халатно относиться к своему образу? А самое смешное для Майка и обидное для них, что ни один комментарий в ответ не вызывает у него бурных эмоций. Его невозможно подколоть, он на все ответит и не почешется. Все было бы еще ничего, если бы рядом с Майком не раздался знакомый голос: — Что от меня требуется? Всем пока, интервью окончено. — Майкл, — остановил его парень за секунду до того, как Майк собирался слиться лицом с обоями. Запереться и забаррикадироваться шкафом от хроноса, космоса, эроса, расы, вируса. — Расскажите, как идет ваша работа с Уильямом Байерсом? Майк неловко поджал губы, но тут же собрался. — Да все отлично, не жалуюсь. Теперь он может идти домой? Парень кивнул и перевел огонь на Уилла. — Хорошо, а вам как, Уильям? Тоже не жалуетесь? Это все походило на какой-то дешевый цирк. Вот сейчас Майк оправится после этого интервью и пойдет выискивать своих бывших друзей, потому что это сто процентов они подбили репортеров, чтобы те пристали к их хлипкому дуо. — Да, все отлично, как и сказал… сказал Майкл. Майк повернулся на него и постарался поймать хоть одну эмоцию, которая отражала бы то, что он помнит, что происходило ночью. Это было также важно, как дышать, есть, пить и спать. Но Уилл держал себя ровно. Его взгляд отличался от того, каким он одаривал гостей мероприятия. Сейчас в них была сталь и очертания холодной расчетливости. Никаких заискиваний, никаких показных эмоций. Никаких взглядов на Майка. Неожиданно Майку захотелось, чтобы это интервью продлилось чуточку дольше. — А знаете, Уилл такой мастер своего дела, что я часто собираю себя по кусочкам после того, как увижу его новые работы, — журналисты участливо закивали и уткнулись в блокноты. Боковым зрением Майк видел, как удивленно вытягивается лицо Байерса. — Я жду с нетерпением, когда мы наконец-то выпустим второй и третий том, чтобы вы смогли оценить его работу. — Что же вас так зацепило? Вы раньше не видели работ Уильяма? Это был неприятный комментарий, потому что он обесценивал весь труд Уилла. Журналист специально выводил его на откровение, но Майк не пальцем деланный. — Почему же, видел, — Майк хищно улыбнулся парню, и в его оскале читалось, что он сейчас его похоронит под ковролином. — А вы что же, считаете, что Уилл похож на тех авторов, что не развивают свои умения с годами, а топчутся на одном месте? — Н-нет, я… — Да все, хватит, мы поняли, что вы абсолютный профан по части выведения людей на ответы, которые вам нужны, — Майк деловито, не помня себя, зачем-то обхватил Уилла за плечи и притянул к себе. — Я горд, что… — он повернул голову и встретился глазами с Уиллом. У Майка резко пересохло во рту. Байерс смотрел на него с плохо скрываемым трепетом. — Что Уилл согласился работать со мной. На секунду Майку стало абсолютно все равно на то, что происходит вокруг него. Мир будто бы стал на пару тонов тише, и он впервые в жизни ощутил то, что обычно описывают в романах, как момент полного единения. Это когда ты смотришь на кого-то и понимаешь, что скучал. Но это не как бытовая мысль, а как самая яркая вспышка, после которой глаза еще долго привыкают, а сетчатка восстанавливает умение видеть. Он видел эту эмоцию в глазах напротив и пытался найти хоть какие-то слова, чтобы можно было завязать наконец-то нормальный разговор, а не его жалкое подобие, но на языке вертелось только: «Привет, я скучал». Уилл робко улыбнулся ему и опустил взгляд на руку, которой Майк его прижал к себе. «Я так скучал, что почти схожу с ума, и мне абсолютно плевать, что обо мне сейчас думают репортеры. Я бы только смотрел на тебя, держал твои плечи и прижимался боком к твоей талии, стараясь украсть хотя бы кусочек твоего тепла. Мне так страшно не хватает тебя, что я по-настоящему сойду с ума, если представлю, что ты полностью исчезнешь из моей жизни. Я никому об этом не скажу, но все и так догадываются об этом. Я страшный собственник и я также страшно ревновал, даже когда делал вид, что мне на тебя все равно, но я ни за что не ограничу тебя в твоих правах и не заявлюсь со своими чувствами к тебе на порог, только если ты сбросишь белый платок из своей башни, а я полезу с ним в зубах к тебе, наверх. Не подумай, ты не принцесса, я не мыслю такими категориями, я вообще в ту сторону не мыслю. Я бы карабкался к прекрасному принцу. Я бы полез куда угодно. Даже в пещеру, где ты сидишь и ждешь меня. Только бы вернуться к тебе». Майк старался вложить в свой взгляд все, что думал. Он мягко провел по плечу Уилла и убрал руку, помня, как важно для того его личное пространство. — Хорошо, а что вы скажете… — Мы устали, — безапелляционно бросил Майк и убрал руки в карманы брюк. — До свидания. — Но мы еще хотели… — Ага. Майк вновь слегка тронул Уилла, и рука почувствовала исходящее от него тепло. Не говоря ни слова, они одновременно развернулись и отошли от журналистов, оставив тех недоуменно переглядываться. — Ты как всегда мил с ними, — прошептал ему Уилл сбоку, пока Майк пытался собраться с мыслями. — Но спасибо, я уже порядком устал от этих бесконечных разговоров. — Не за что, — прошелестел он ему в ответ и слабо улыбнулся. — Ты не хотел бы… — Уилл, Майк! — им навстречу шел Генри, и Майк прикусил язык. — Вот вы где! Гости уже пошли на выставку, через час будет награждение, вы готовы? Майк не знал, что хотел сказать Уиллу, но сейчас он даже благодарен Крилу за то, что он прервал его. Не то место, чтобы бросаться громкими словами. — Я бы хотел зайти на выставку, посмотреть, как они оформили экспозиции, — ответил тому Уилл, но остался стоять на месте. — Я как раз туда сейчас направляюсь, — улыбнулся Генри, смотря то на Уилла, то на Майка. — Майк, составишь нам компанию? — Конечно. Огибая толпу, стараясь никого не зацепить, они пошли в выставочный зал. Со всей этой шумихой Майк пропустил, что здесь вообще есть выставка. Тем более выставка картин Уилла. Держась поблизости Байерса, он вошел в зал, тут же проникаясь атмосферой. Все картины находились под акцентным светом, было видно, что каждой уделено особое внимание. В зале было много людей, но все равно сохранялась некая камерность, ощущение, будто здесь только он и Уилл. Картины действительно хороши. Майк знал и видел, что Уилл отлично пишет и его талант не ограничивается рисованием иллюстраций в их издательстве, и он много раз видел его картины в журналах и в детстве, но никогда не видел их вживую. У всех полотен были красивые, но будто бы слегка выцветшие от времени цвета. Казалось, что если потянуть воображаемый бегунок, то они стали бы сочнее, и это чувство цвета привело Майка в искренний восторг. В основном Уилл рисовал фантастику, и если попытаться охарактеризовать искусство его письма, как сделал бы это искусствовед, то это было смешение классицизма и импрессионизма. Его образы были до трепета детализированными, но с призрачной вуалью какой-то тайны. Этого эффекта не были лишены и портреты. — Поразительно, — неожиданно сказал Генри, и Майк вспомнил, что они не одни. — Портреты будто живые. Я смотрю им в глаза и испытываю чувство ностальгии. Будто я уже видел когда-то эти глаза, этот нос, эти губы… будто я знаком с историей этого человека. Уилл благодарно улыбнулся, но в глазах его стоял небольшой испуг. С того момента как они зашли в этот зал с портретами, он ни разу не взглянул на Майка. И действительно, портреты создавали то ощущение, которое описал Генри. У всех людей были разного цвета глаза, но у всех одинаковый взгляд: смотрящий в душу, с угольным оттенком мудрости. Чем дольше Майк смотрел им в глаза, тем ярче было ощущение, что он смотрит в зеркало. Он обернулся на Уилла, вновь встретившись с ним взглядом. — Очень красивые портреты, — Майк старался научиться вновь разговаривать с ним, без постоянного осознания, что они больше не молчат. — Ты… ты очень крут, Уилл. Ответом ему стал неловкий кивок, но ореховые глаза потеплели и лишились какой-то непонятной для Майка эмоции. Он вновь вернул свое внимание к портретам. Один из них был чуть крупнее остальных. На картине был изображен рыцарь, но лицо его было спрятано за забралом. В его позе считывалось одиночество и скованность, будто его доспехи были ему малы, но никто во всем мире не замечает его неудобства. При взгляде на него хотелось раздеться самому, снять с него эти доспехи и освободить от холодного железа, которое он носит на себе не один год. Они наверняка жутко тяжелые, и в них нельзя никого обнять, они сковывают, мешают движению жизни. Вокруг рыцаря не было ничего, кроме чернильной тьмы, даже солнце не освещало его доспехи. Это чувство отрешенности от мира натурально душило Майка. Он узнавал в рыцаре себя. Даже то, как написана картина, отдавало этой тоской. Будто бы художник, когда писал ее, считал, что не имеет права прикасаться к образу рыцаря, будто бы он рисовал из-за угла или когда на небе светила луна, потому что при свете солнца он бы опалил рыцарю кожу даже сквозь доспехи. Майку стало страшно. Теперь он бы добавил к классицизму и импрессионизму ужасающий реализм. — Уилл… Майк вслепую, не отрывая взгляд от рыцаря, подошел ближе к Уиллу. — Да?.. — Кто там… там за забралом? Майк ощущал животный ужас. Неужели он так легко читаем? Неужели все его чувства все эти годы лежали перед всеми на виду, пока он пытался спрятать слона в комнате? — Я… — голос Уилла был сиплым, будто он не говорил несколько лет. — Я не знаю. А что видишь… что видишь ты? — Себя. Уилл молчал. Они оба молчали. Только рыцарь осуждающе смотрел на них с полотна. Майк не помнил, как они вернулись обратно в зал, не помнил, как ему вручили награду и как его поздравляли все вокруг. В его голове был только рыцарь, его слегка наклоненная набок голова, крепко сжатые железные пальцы и скрюченная поза. Он не ощущал ничьих прикосновений, не запомнил, какие приятные слова летели в его адрес, и не замечал, что все это время рядом с ним ходил Уилл и поддерживал его за поясницу. В голове остались только неловкие слова, словно из-под толщи воды: «Майку стало душно, голова закружилась». Очнулся Майк только тогда, когда перед его глазами замелькали огни ночного города. — Что случилось? — Тебе стало плохо. За рулем сидел Уилл и не отрывал глаз от дороги. Его пальцы крепко сжимали чехол из кожи, и Майк мог физически ощутить его напряжение. — Тебе не стоило… — Об этом не может быть и речи, Майк. Напряженный профиль Уилла освещал свет фар встречных машин, и Майк обнял себя руками. Он не помнил, как прощался со всеми и как так вышло, что они наконец остались наедине. В голове до сих пор было липкое чувство страха и жалости к самому себе. — Что ты увидел, Майк?.. — голос Уилла был тихим и осторожным. — У тебя все в порядке? Майк рвано выдохнул и отвернулся к окну. — Ты… действительно отличный художник. — Я спросил не это, но спасибо, — нервно пошутил Уилл и повернул руль, сворачивая на перекрестке. Все, что наполняло Майка до этого момента, неожиданно потеряло смысл. Оно стекло по водостоку прямо в канализацию, а из крана бесконечным потоком бежало отчаяние, нужда и осознание своей глупости. Своей слепоты и беспомощности. — Прости меня, Уилл. Машину слегка занесло вправо, и Уилл тут же выровнял руль. На его лице отобразился калейдоскоп эмоций, главная из которых топила Майка. Страх. — За что?.. — его голос был безжизненным, лишенным всяких красок, а глаза метались по пейзажу за окном, подобно глазам загнанного зверя. — За то, что был слеп. Вновь наступила тишина, и Майк замолчал, задушенный своим страхом. Единственное, на что он осмелился, это осторожно повернуть голову и вновь посмотреть на Уилла. Уилл плакал. — Тебе не за что извиняться, — он разбито улыбался сквозь слезы, и Майк испуганно протянул к нему руку, на что Уилл замотал головой. — Не надо. В свете фар ладонь Майка была похожа на руку мертвеца. Тощая, костлявая и несуразно длинная. В голове промелькнула мысль, что он мертвец, тянущийся к утреннему солнцу. Но солнце светит только живым, мертвые же испепеляются, как только восходит солнце. Майк чувствовал себя никчемным. Самый важный человек в его жизни сидел рядом и плакал, а он только наблюдал, ничего не делая. — Я завершу эскизы до конца этой недели, — Уилл дерганно стер слезы с щек и шмыгнул носом. — Не стоило мне приходить в издательство, извини. До Майка только спустя секунду дошел смысл слов Уилла. Смысл, кричащий, что Уилл его абсолютно неправильно понял. — Нет! — он вскочил на сиденье, чем напугал Уилла, и, не сдерживая дрожи в голосе, завопил. — Не надо уходить! Ты слышишь меня?! — Не кричи на меня! — прикрикнул Уилл и испуганно отпрянул, почти что вжавшись в свою дверь. — Не нужно строить из себя благородного рыцаря, я все понял уже давно. — Ничего ты не понял! Посмотри на меня. Уилл упрямо молчал. — Посмотри на меня! — Я не могу, я как бы веду машину, — огрызнулся Уилл и, вывернув руль влево, поставил машину на ручник. — Приехали. Майк непонятливо оглянулся. Машина остановилась под его подъездом. — Ты знаешь мой адрес?.. — Да, выходи. — Уилл не смотрел ему в глаза, кусая губы. Он создавал впечатление человека, который сейчас выбросится в окно. — Пожалуйста, давай поговорим, — Майк вновь отчаянно закричал. К черту сдерживание эмоций, к черту выстроенный образ. — Я не хочу вновь тебя потерять! Уилл улыбнулся. В его глазах читалось бешенство. — Я не буду с тобой говорить, Майк. Все, прошло детство, прошла юность, мы чужие люди друг другу. — Но почему?! Почему ты отталкиваешь меня? Почему ты замолчал столько лет назад? Почему я вдруг перестал быть нужен тебе? Уилл рассмеялся. В его смехе боль граничила с безумством. — Перестал быть нужен мне? Какой же ты глупый, Майк. Какой же ты просто до возмущения глупый! — Что это значит?! — Майк уже тряс его за плечи, пока Уилл отпихивал его руки от себя. — Отвечай! Уилл никогда так не кричал на него. Никогда. — Я не буду отвечать! Уходи! Все, я отвез тебя домой, можешь идти и дальше жить в своих иллюзиях и мечтах о том, чего нет на самом деле! — Почему ты говоришь это? — Майк уже не слышал самого себя от отчаяния и гнева. — Чего ты так боишься?! А потом Уилл, не говоря ни слова, притянул его к себе за шею и мокро поцеловал в губы. Нить, наконец, разорвалась. Поцелуй вышел рваный, ведь какая-то неведомая сила отпихнула Уилла от него, и вот они смотрят в глаза друг другу. Зеркало смотрит зеркало. Образуется рекурсия. — Так понятно?! — по щекам Уилла вновь потекли слезы. У него начиналась истерика. — Ты еще хочешь со мной говорить?! Майк, не помня себя, вновь притянул Уилла к себе. Поцелуй вышел соленый, злой, с привкусом отчаяния и впустую прожитых лет. Уилл застыл, пока Майк пытался губами сказать то, на что его язык не был способен. Эти губы, эти щеки, эти плечи. Майк так ужасно соскучился по нему, по его улыбке, по его смеху, по нему. Он ласково, как сумасшедший, гладил его по лицу, по шее, по напряженной груди, находя все то, чего ему так долго не хватало все эти годы. Майк разорвал поцелуй, прижавшись лбом ко лбу Уилла. — Так понятно? — на грани слышимости прошептал он, боясь смотреть в глаза. — Майк… Не говоря ни слова, они вновь встретились губами. Уилл больше не сдерживался, и теперь его дрожащие пальцы перебирали черные волосы, пока Майк тянул его за поясницу к себе на руки. Он проводил по позвоночнику, мысленно считая все позвонки, он гладил упругие бедра и так радовался, что он может это себе позволить, что только спустя мгновение понял, как громко он плачет. Паладин нашел Чародея в пещере. Ему нужно было просто наконец сбросить доспехи. — Майк… Майк, — лицо Уилла было очень близко, и он мог разглядеть нахмуренные брови и то, как его губы шепчут его имя. — Прости, я ужасный идиот. Майк замотал головой, подобно ребенку в истерике. — Нет! Пожалуйста, не говори о себе так, — он несчастно скривился, сжимая в руках пиджак Уилла. — Ты самый лучший, самый талантливый, самый чудесный… — Тшш. Уилл прижал Майка к своей шее, позволяя выплакать все, что так глубоко сидело в нем всю его жизнь. С его губ полетели, как страницы от ветра, все самые ужасные предрассудки и мысли, все самые страшные желания и мечты. Майк пришел исповедаться Клерику. — Уилл, я такой идиот. Я такой ужасный человек. Я так не заслуживаю тебя, так сильно облажался. Я-я всегда был глупее тебя, всегда думал, что Уилл-то знает, как правильно, он-то точно будет рядом, он меня направит. Уилл же меня никогда не бросит, — Уилл сжался от его слов, прижав Майка ближе. — Я так злился на тебя, так сильно злился, что подумал, что ты мне больше не нужен. Что раз ты ушел, то я отсталый, я должен это пережить, раз пережил ты. А мне было пусто. Мне было страшно. Во мне была только темнота. Так ужасно всегда не хватало тебя. И я думал, что тебе тоже меня не хватает. Но ты… ты был так счастлив, так радостен на всех этих фотографиях, так успешен и все прочее, что я понял, что только я один варюсь в этом всем. Только я один так сильно скучаю, что не могу жить ни дня, чтобы проснуться и не подумать, что я самый большой неудачник на всем белом свете, ведь в моей жизни больше нет тебя. Нет человека, которого я чувствую на всех уровнях, который всегда понимал меня, слушал и слышал, который был моим всем и почему-то до сих пор этим всем является. Я такой ужасный друг, ужасный человек, ведь все эти годы думал только о себе и, получается, никогда до конца не понимал тебя. Не замечал, что ты грустишь, о чем-то своем думаешь, мечтаешь о том, о чем мне никогда не скажешь, ведь… ведь я думал только о себе и своем бесконечном счастье. А ты… ты слишком добр для этого мира, для меня. Я недостоин тебя, раз ты мог подумать, что ты не нужен мне. Раз я не смог тебе показать, как сильно ты дорог мне и как сильно я тебя люблю. Рука, гладящая Майка по спине, остановилась. — Я просил прощение не за то, что я не могу ответить на твои чувства, — хрипло произнес Майк. — А за то, что я не мог сказать о своих чувствах раньше. Громко выдохнув, Уилл зарылся в волосы на его затылке и прошептал: — Я тоже люблю тебя, Майк. Не помня себя, Майк поцеловал Уилла в шею. Туда, где бьется нервной нитью пульс и пахнет дорогим парфюмом. Едва дыша, он наклонил голову Уилла вбок и принялся выцеловывать все пространство за ухом, под челюстью, находить языком адамово яблоко, чертить свою карту звезд по маленьким родинкам. — Пожалуйста, пойдем со мной, я прошу тебя, — как завороженный шептал Майк, держа Уилла как самое большое сокровище. — Я не хочу с тобой расставаться. Больше никогда.

***

Следующее утро для людей всей планеты — самое обычное, ведь что такого могло произойти за ночь, что они могли бы назвать его новым этапом, циклом? Майкл Уилер не в их числе. Уильям Байерс смотрит на них с жалостью. Они вместе едут в издательство, и не в 8 утра, как все эти годы делал Майк, а только к десяти, когда все остальные обычно приходят на работу. Майк держит под руку Уилла, и в медленном темпе они заходят в здание. Вот мимо них бегут работники, куда-то постоянно спеша и не стараясь замедлиться, чтобы проникнуть в суть вещей. Не только жизнь диктует им то, как жить правильно, они сами добровольно согласились быть закованными. Майк никогда не был так счастлив, как сейчас, и он сомневался, что когда-то был хоть в шаге от того счастья, в котором он пребывает все утро. Уилл ласково улыбается ему и прижимается к его руке, пока лифт несет их вверх по этажам, и Майк счастливо фыркает. — Ой, у тебя такие эскизы красивые, — пародирует он самого себя. — Ну и дурила. — Да, а ты пишешь просто из штанов выпрыгнуть можно, так я восхищен, — смеется Уилл, закинув голову на плечо Майка. — Нас точно нельзя отправлять на переговоры, мы бы все запороли. — Да, — промурлыкал Майк и чмокнул Уилла в макушку. — Особенно я со своим: «Мы устали, давайте без нас все решите. До свидания». Лифт открылся на нужном этаже, и стены отразили громкий смех Уилла. Майк в очередной раз подумал, как же сильно ему не хватало его все эти годы. — Ага, а потом тебе в спину бы летели проклятья, пока Макс уговаривала на всех языках мира, что ты просто не очень воспитанный и тебя нужно пожалеть, а не повесить на площади. — Кого повесить на площади? Из-за угла к ним навстречу выехала вышеупомянутая Макс. Ее лицо удивленно вытянулось, как только она увидела их вдвоем. — Матерь Божья, — скейт вылетел у нее из-под ног, и она побежала в обратном направлении. — Лукас, мать вашу, Дастин! Оди! Код «красный»! Уилл и Майк громко засмеялись ей вслед. Их руки были крепко сцеплены. Они надежно связали два конца, нить больше не натянута. Теперь они связаны. И ничто в этом мире не сможет это изменить.