До третьего стука

Гром бьет по небу, почти раскалывая усадьбу Ашфордов на части. Мелькающая сразу после молния на мгновение обливает старые каменные стены холодным блеском, скребя окна, в которые бьется листва, будто бы умоляя впустить ее внутрь, чтобы укрыться от непогоды. Тяжелые раскаты стремительно начавшейся бури топчутся над лысыми сюррейскими холмами, скатываются в дрожащую водную гладь редких озер и небольшого пруда рядом с имением, размывают дороги и щелкают по позвоночникам тонких деревьев. Незадолго до того, как скрипнет дверь — а она непременно скрипнет, ведь Сокджин понимает это по сладкому запаху, по далеким, неслышно-суетливым, но для него понятным шагам, — он устало отдаляет книгу от покрасневших глаз и пристально следит за ручкой, которая вот-вот опустится вниз. Он вырос со своим кузеном Хосоком Ашфордом: он знает каждую его мысль и каждый изгиб его молодой души. Сокджин поправляет круглые, маленькие — совсем как его глаза — очки и недовольно поднимается с теплой постели, запуская босые ноги в ажурные, но уже стоптанные тапочки. Подавшись к окнам, чтобы их зашторить, но так и не дойдя до них, он улавливает робкий скрежет за медленно-медленно открывающейся дверью, будто в комнату сочится призрак, а не страдающий омега. Маленькое белое пятнышко, измученное внезапно нахлынувшей истомой, нерешительно замирает на пороге, выкручивая собственные пальцы. Покачиваясь, Хосок пожимает плечами и, поймав на себе взгляд Сокджина, рассеянно разводит руками и кидается тому на шею. «Брат, ну что же мне делать? О, милый брат!» — хнычет взгляд, когда он прижимается к нему всем телом. Нехотя, Сокджин придерживает кузена. Тот, наполненный эйфорично-туманным счастьем, мольбами и отчаянным желаниями — такими сильными, каких он прежде никогда в себе не знал и с которыми не умеет справляться, — всхлипывает. Этот зов выдернул его прямо из постели: Хосок явился к нему в одной лишь ночной рубахе до колен, которую Сокджин хочет одернуть ниже. — Мне он нужен… мне он нужен…. — скулит Хосок на ухо. — Ах, как же мне он нужен!.. Мне он так нужен, брат!.. Я не усну, я разорву на себе одежду, я проломлю стены!.. — Знаешь же, что о таком даже говорить глупо, — Сокджин отстраняется. — И знаешь же, что я не люблю объятий. — Ах, брат!.. — не слыша его, Хосок обхватывает лицо Сокджина, пряча темный, влюбленный взгляд под пушистыми ресницами. — Разве ты не видишь, что он со мной сделал? — К сожалению, вижу. Могу предложить тебе чай с мелиссой, — повторно убирает от себя руки. — Мое слово в этом доме не имеет веса, но если бы я мог, я бы не позволял мистеру Лэнгли оставаться на ночь… — Не позволил бы? Мистеру Лэнгли? Остаться на ночь? Ах, поверь мне, тогда бы тебе пришлось искать и меня в другом месте! — Хосок вспыхивает, и глаза его сияют живым, огненным блеском. — Мистер Лэнгли — мой жених. Будущий муж! Отец просто не мог отказать ему — ведь такая непогода… мне даже страшно вообразить, что сделалось бы, отправься мой милый в такой ливень к себе в имение. Уж думай, что хочешь, Сокджин, а я бы взял Спирита да поскакал бы к нему. Да-да, вот так — верхом! И плевать, что обо мне говорили бы — я бы прискакал к нему, чтобы убедиться, что с ним все в порядке! — Мистер Лэнгли превратил тебя в сумасшедшего. Радует, что ты скоро покинешь этот дом и перестанешь мне докучать, — сонно произносит Сокджин. Изведенный своим желанием Хосок бросается на его постель и жалобно подтягивает колени к груди: — Я не засну. Я больше никогда в жизни не засну в одиночестве — только с милым господином Лэнгли. Ах, я молю о той минуте, когда я смогу сказать ему «ты». Как думаешь, я скоро смогу начать называть его по имени? Самое красивое имя на свете… — омега переворачивается, кутаясь в одеяло, край которого он устраивает между ног. — Юнги… ты мой муж… мой супруг, мой альфа, мой самый… ты мой самый любимый… — Так, все, довольно. Он твой жених, не муж. Как обвенчаетесь — делай с ним что угодно, а пока… — Сокджин тянет свое одеяло, но Хосок, вцепившись в ткань, льнет ближе и опять обхватывает его за шею: — Ты не понимаешь… он очень сильно нужен мне. Ах, что же он со мной наделал… Знаешь, мы ведь с ним сегодня почти не говорили — не успели. Несколько взглядов, несколько прикосновений, вот сюда, — указывает на запястье, — так он заботливо это сделал, так легко, так бережно, будто я сам — перышко, а он — мое ласковое дуновение ветра. У него ладони такие большие — я бы весь в них поместился. Он всего лишь несколько слов мне сказал, я их в дневник записал. Он такой умный — не представляешь! До чего же разносторонний, удивительный, глубокий человек! И еще он смешной, изумительно красивый, уверенный, вежливый… ах… Он тяжело выдыхает, опирается руками о постель и вдруг выгибается в пояснице, приподнимая свои ягодицы, откуда вот-вот скатится белая легкая ткань ночной рубашки. Сокджин тут же натягивает ее обратно, смущенно глядя в сторону. — Что же это такое? Что же мой альфа со мной сделал? Нет, он мне нужен — я буду рыдать, я буду плакать! — Ты можешь сделать это в своей спальне, а не в моей? Я позову твоего папеньку — он тебя вмиг успокоит. — Сокджин, я умоляю! Упираясь лбом в матрас и продолжая выгибаться в пояснице, взмокший Хосок устремляется к своей промежности — Сокджин, замечая это, тут же его останавливает. — Я подарю ему детей — два, три, десять… десять детей… — хнычет омега, ложась грудью на постель, — пожалуйста, Сокджин, он мне нужен прямо сейчас… один граф Лэнгли может мне помочь… — Что за альфа… — нервно массирует переносицу, — я подозревал, что этим все и кончится. Альфа в дом с молодым омегой! Вот и результат… — шикая, Сокджин снова видит тянущуюся к промежности руку Хосока, потому останавливает его за запястье. — Но ведь это же не первый твой…. — переходит на шепот, — эструс. Ты должен вести себя более сдержанно. В таких случаях нужно выпить чай с мелиссой — вот и все. Мелисса успокаивает. — Нет! Не нужна мне мелисса! Мне нужен его запах, он сам! Молю! Все, что происходило со мной прежде — насмешка над этим состоянием! Раньше я не чувствовал жизнь, раньше во мне не было желания — только тень того желания, которое сейчас мной завладело. Теперь, когда граф Лэнгли тут, я и есть жизнь, я есть желание, я есть мольба! — переворачиваясь на спину и раздвигая ноги, Хосок сжимает свою шею. — Прошу, умоляю, Сокджин, я не переживу сегодняшнюю ночь, если хотя бы не увижу его. Я знаю, что если бы Господь не хотел, я не испытывал бы этих тягот! Это он ведет меня в его спальню… — Ах, как удобно! Господь ведет тебя в его спальню! Быть может, Господь тебя испытывает? — Зачем нужны такие испытания? — всхлипывает. — Он создал альф для омег, а омег для альф. Что же тут может быть греховного? — Хосок! Ты хоть представляешь, как это предосудительно может быть! — возмущается Сокджин. — Вы еще не супруги. Даже мысль о том, чтобы остаться наедине — пусть на минуту! — уже кому-то может показаться неприличной! Что будет, если кто-то узнает? Что станет с тобой, если, не дай Бог, свадьба не состоится? Ты будешь опозорен до конца своих дней — ни один приличный альфа больше не взглянет на тебя, если ты так бездумно рискнешь своей честью. Вдруг мистер Лэнгли решит отказаться от помолвки? — Я умру!.. — перебивает. — Я умру, я прыгну со скалы, я проглочу мышьяк, если свадьба не состоится! С чего ей вдруг не состояться? Уж лучше смерть, на губах которой еще останутся следы поцелуя графа Лэнгли, чем жизнь, в которой мне придется существовать, ни разу более не получив его взгляда. Я люблю мистера Лэнгли, а он любит меня. Как же это свадьба не состоится? Все уже улажено, наши семьи дали согласие, даже гости уже получили свои приглашения! И именно потому что свадьба состоится уже очень скоро… — будто бы не в силах удержать в себе своего зверя, Хосок внезапно встает на четвереньки, хищно осунувшись. — Я… — И слушать не буду, — строго отсекает Сокджин. — Чай с мелиссой! — …Я могу побыть с ним. В конце концов, альфа — муж! — несет ответственность за своего омегу. Посмотри, что он натворил со мной! Свадьба состоится, точно состоится! И если он пока не мой супруг, то мой жених! Разве он не должен позаботиться обо мне? Он желает скрепить мою жизнь с его жизнью навсегда — пусть начинает это делать уже сейчас! Ах, как же я хочу… — ноет. — Так хочу! — И не смотри на меня! Я не стану пособником такого грехопадения! Будто сдаваясь, омега печально опускает голову и задумчиво теребит края своей рубахи. Сокджин дает ему еще несколько минут, решая чуть позже позвать прислугу для приготовления успокаивающего чая; однако, когда новая вспышка молнии озаряет бледное, усталое лицо, Хосок Ашфорд заново становится на четвереньки, отчего-то колко улыбается и резко берет книгу с постели Сокджина. — Братец, я ведь знаю, какие низости ты читаешь по ночам. «Все его нутро поразили молнии запретного наслаждения. Не зная, куда себя деть, он раздвинул ноги еще шире!», — быстро читает грязные строки книги. — Отчего же ты делаешь вид, что все эти вещи так сильно греховны? Будь это так, ты бы даже не притронулся к этому! Что это? — Тебе не стоит такое видеть! — покрываясь румянцем, Сокджин выхватывает роман. — Читать о таком — не то же самое, что являться ночью к еще не замужнему альфе! — Ну да. Точно! Кстати, милый Сокджин, помнишь, не так давно мы ездили в церковь? Ах, был такой прекрасный, теплый день! Не то, что сегодня — ливень и холод, хотя дело к лету… Прекрасная служба молодого священника меня взбодрила: я тогда твердо принял решение быть прилежным сыном и лучшим супругом для своего мужа. Мы с папенькой и с тобой после церкви хотели заскочить к лорду Локвуду на обед — он давно нас звал, — но тебе сделалось нехорошо. Ты вспомнил тот весенний день, ведь верно? Гром терзает небо точно над спальней притихшего Сокджина, который предупредительно выставляет руку: — Хосок… — И я его очень хорошо помню! Ты пообещал нам отправиться домой, но перед этим захотел вернуться в церковь, чтобы задать несколько вопросов пастору Намджуну, а я — такой дурень! — забыл своей веерок на лавочке… как же мне без веера в такой душный день? А он такой красивый — с узорами, вышивкой… Когда молния мелькает через незанавешенное окно и снова озаряет кузена, Сокджин готов поклясться, что перед ним сидит маленький чертенок. — Умолкни, брат… Он закрывает глаза, не в силах воспротивиться воспоминаниям. Тяжелые, но осторожные касания пастора бережно сжимали его тело в охапку, словно он хрупкий букет полевых цветов. И, как и сочные цветы, омега вдруг зацвел и распустился, почти-почти упав в предательский соблазн. Настоятель, охваченный таким же неожиданным волнением, мгновенно отступил, взглянув на свои красные ладони — будто не он ими правил, а один-единственный порыв, перед которым вера оказалась слаба. Каждый новый раз в церкви для них оказывается испытанием — и каждый новый раз Сокджин надеется и страшится о том, что наступит день, когда все будет кончено. По ночам, никем не видимый и никем не обласканный, Сокджин возвращается в тот дивный весенний день, к тем медовым, сильным рукам, притягивающих его с грубой нежностью и удерживающих его одновременно от падения в грех и от побега к праведности. Ангельское лицо брата — как фарфоровая чашечка с румянами из акварельных красок — дьявольски улыбается. Пусть в Хосоке от дьявола только один невесомый волосок, но в эту полуночную минуту он виден отчетливо — так, будто он брошен на белоснежную тарелку во время званого ужина. — Грехопадение ли это было?.. — продолжает Хосок. — Я не знаю. Я решил сохранить это в тайне, чтобы как следует обдумать. Но, может, все же твою душу нужно спасти? Рассказать папеньке? — Ты — маленький дьявол!.. — Лишь потому что ангельские мольбы больше не работают!.. — наивно всхлипывает он. — Прошу!.. Он очень мне нужен! *** Сон, встревоженный ударами грома, не приходит. Утомленно сидя за письменным столом, Юнги оттягивает воротник ночной рубахи, замечая взбудораженные мысли и необычайную горячесть тела, пробуждающую все его начала — он отчетливо понимает, что не спится ему вовсе не из-за непогоды, а из-за скручивающих его приторно-ароматных запахов нуждающегося омеги. Направляясь из Беркширских имений дяди в собственное поместье неподалеку от Лондона, он заметил нехорошую тучу, нависшую над серым небом, благодарно ей поклонился — всю дорогу он не мог найти оправдания для визита в усадьбу Ашфордов, и оно явилось ему, как знак Божий. И хотя, как жених, принести этот визит он мог и просто в качестве будущего супруга, что было бы естественным, такая прямолинейная демонстрация намерений показалась ему даже пошлой — несоразмерной той утонченной грации, которая отличала Хосока Ашфорда. Пусть бы одна из кобыл подвернула ногу, пусть бы сломалась спица в колесе, пусть бы его самого настигло малое несчастье — хоть бы заглянуть в очаровательные глаза и снова услышать голос графа, который, как весеннее солнце, одним своим существованием оживил когда-то озябшее зимнее сердце графа Лэнгли. Приближающийся запах омеги заставляет Юнги невольно обернуться к дверям и сухо сглотнуть. Все же ночевать он не планировал, надеясь задержаться всего на несколько часов — чтобы переждать дождь, — но разросшаяся гроза поставила в затруднительное положение теперь не только его, но и очаровательное создание с кожей, сплетенной из ангельских песен, так стремительно откликнувшееся на его животную суть. Беспокойно вставая из-за стола и поправляя на себе одежду, он собирается оставаться хладнокровным, ведь его долг — остановить молодого омегу от такого необдуманного шага. Однако, продвигаясь к дверям, он улавливает в зеркале собственный взгляд. Наполненный таким же спесивым, несдержанным желанием, он слегка пугливо застывает, как лис, услышавший голосистых хаундов и увидевший красные пиджаки. За окном вспыхивает молния, очерчивая его лицо, в отражении кажущееся маской вожделеющего призрака — сам он, объятый тем же зовом, вряд ли сможет сопротивляться; даже мечты о вытянутом, стройном теле его молодого жениха пробуждает его внутреннего зверя, которого не мешало бы укротить — даже сегодняшнее прикосновение к запястью омеги возбудило его аппетиты. Раздается три несмелых стука. Он, улавливая дыхание за дверью, учтиво ждет несколько мгновений. Но там, в темноте длинного коридора, увешанного портретами в рамах, он обнаруживает вдруг не румяные очертания жениха, а твердый, прячущийся за очками взор его кузена. Юнги слышал, что в детстве, до случившейся трагедии, за мистером Сокджином Кингсли присматривал сам аббат Рейвенкрофт, а старый лорд Харрингтон, перед которым весь Лондон ходит на цыпочках, считал его своим протеже. Жизнь, однако, перевернула судьбу мистера Кингсли и переплела его дороги: тот, кто должен был сиять в высшем свете, вместо этого счастливо прозябает в английской глуши и не просит о большем. Щурясь, омега въедливо осматривает комнату так, будто она заражена дьявольской скверной — не заходя внутрь, он шикает в аккурат удару грома: — При всем моем уважении, граф Лэнгли, я не буду с вами обходителен. Надеюсь, вам стыдно. — Я был бы рад уехать, но лошади и карета встряли бы на первом повороте. Подозреваю, что за последние пятьдесят лет Англия не знала таких бурь. Не удивлюсь, если на дорогу упадет дерево — в такую погоду просто опасно выезжать. — Все же мне кажется, это какая-то ваша альфийская проволочка. Наверняка, вы знали, что собирается гроза и подгадали время визита — подозрительно щурится. — Считаю, мне не стоит объяснять, зачем я к вам явился. Но все же должен сказать, что я верю в вашу воспитанность и пристойность — и не дай Бог вы… в общем, вы меня поняли… мне, как незамужнему омеге, стыдно о таком говорить и просить. Но Хосок — мой брат, которого я крепко люблю: я делаю это лишь потому что не могу смотреть на его состояние…. Омега как-то оборвано умолкает, странно теряясь — прячущееся в потемках лицо Сокджина, как видится Юнги, одновременно и бледнеет, и краснеет. Выпрямляясь, тот через время продолжает: — Кузен мучается и страдает. Вскоре истома пройдет, и, если рядом не окажется альфы, начнет накатывать боль… уж, конечно, вы даже не догадываетесь, какие судороги могут его схватить, но, поверьте мне, даже час таких мук будет казаться сутками в адском котле. Вы когда-нибудь ходили босыми ногами по углям, как это делают варвары на востоке? Ему это предстоит через пару часов, — прочищает горло. — Он молил о свидании с вами. Вы сами знаете, что омеги в таком уязвимом положении… — Конечно… конечно… я… но я не понимаю… — Не понимаете? Все вы понимаете, граф Лэнгли. Мы кое-что слышали о вашей жизни до того, как вы отправились в свое знаменитое путешествие. Конечно, все это слухи, и любой другой не стал бы о них вспоминать, но я склонен верить в некоторые из них. И даже я скажу, что, пусть они и были, эти ваши поступки… они вполне нормальные для альфы. К сожалению. Потому я и знаю, что вы… Стараясь держаться, альфа прикрывается ладонью, под которой расцветает невинный смешок — мистер Сокджин Кингсли краснеет за считанные мгновения, начиная полыхать с немного заостренных ушей. Не глядя на него, омега продолжает: — Я смею предположить, что вы достаточно… опытны, — делает паузу, — чтобы понимать, как сейчас лучше… обойтись с бедным омегой, который получил такие страдания только из-за того, что вы остались здесь с ночевкой. Распрямляя спину и стирая насмешливую улыбку, Юнги упирает руки в бока и сменяет свою улыбку на колкую уверенность: — Граф Хосок Ашфорд — мой будущий супруг. Все детали свадьбы обсуждены — вплоть до салфеток за праздничным столом: он захотел ажурные… с вышитыми цветами. Я веду к тому, что он уже является близкой мне душой. Уж, конечно, я сделаю все возможное, чтобы помочь моему избраннику. — Я не верю ни одному альфийскому слову, — Сокджин суетливо поправляет свою одежду, — и знаю, что даже самое искреннее обещание может обернуться обманом. Но я вас прошу: граф Лэнгли, будьте милосердны к его маленькому, юному сердцу. Граф Хосок Ашфорд, не вкусивший еще жизни и не знающий никаких утех, будет удовлетворен даже вашими… феромонами, — шепчет беззвучно. — Просто пусть он побудет у вас в комнате и… подышит рядом с вами. И даже просто разговора с вами его невинной, не опороченной душе будет достаточно. Я знаю, что он уже почти ваш супруг, но «уже почти» запрещает вам многое. Учтите, если эта ночь вдруг возымеет последствия или если я пойму, что вы хотите этим воспользоваться, будьте уверены — я первым нанесу удар и разрушу вашу репутацию. О происходящем знаем мы втроем, никто более. Если вы решите опорочить моего брата, знайте, что я опорочу вас — и я сделаю это так, как никто в Англии бы не сделал. Это будет вашим уничтожением. — Прошу вас, мистер Кингсли. Я принимаю вашу обеспокоенность, но граф Ашфорд — не просто так мой «почти супруг». Когда-то, когда я был еще совсем юным, я и впрямь успел познать некоторые прелести жизни свободного альфы, но позже я отправился в долгое путешествие по северу Испании, откуда вернулся совсем другим человеком. Я видел там многое и я многое там для себя решил. Не буду вдаваться в подробности, но во время этого путешествия я взял обет: я возьму в свои супруги только того, кого искренне полюблю, либо я буду одинок целый век и никогда не познаю ни замужества, ни радости родительства. Там, где горы утыкаются в небо, я, затерянный в Пиренеях, пообещал Господу: я отдам свое сердце тому, кого выберет моя душа — одному ему, без размена проходящих мимо омег, без полумер. Я не смею помышлять о том, чтобы причинить графу малейший вред. Более того — я все больше и больше об этом думаю — своей главной целью на данный момент я вижу заботу о нем. Позвольте… позвольте помочь ему, мистер Кингсли, — добавляет уверенно. — Это мой долг. Строгий прищур за очками едва ли смягчается, но размягчается теперь нутро Юнги: стоящий до этого за углом молодой граф, не сдерживаясь, вышагивает из темноты, затем стыдливо — лишь потому что в таких ситуациях омеги должны стыдиться — прячется за широкую спину мистера Сокджина Кингсли. И когда их глаза встречаются, Юнги каждое произнесенное слово повторяет уже шепотом и посылает Господу Богу: ни один его звук не солгал, душа ни разу не искривилась; его почти супруг — тот самый, кому он готов вручить сердце. И тот, с которым он готов поделить свое тело. — Я даю вам час, — строго произносит Сокджин. — Брат!.. Даже Тайная Вечеря длилась дольше! — граф Ашфорд пугливо смотрит на Юнги и застывает у уха кузена так, что альфа совсем ничего не слышит. Мистер Кингсли не соглашается: — Забудь! И не смей сравнивать… это… с Тайной Вечерей! Один час и ни минутой больше! — Ты бессердечен! — Ты будешь мне благодарен! — Сокджин отступает, раскрывая Хосока. Юнги, увидев его полностью, безмолвно млеет: молодой омега, на которого из комнаты валится золотистый свет масляной лампы, сияет в этой чарующей ночи блеском своей юной, упругой красоты. Как разбуженный посреди ночи и сбежавший от разбойников принц, он явился к нему — к его спасению! — в одной только рубахе, едва доходящей до острых, точеных колен. Альфа тут же желает приподнять его с холодного пола и уложить на постель, чтобы обогреть его ступни — но, сидящий на крючке взгляда Сокджина, Юнги невозмутимо выдыхает. Слегка сутулясь, Хосок держит руки у паха — выливающийся из него тонкий, сладковато-цветочный запах с пудровым оттенком подсказывает альфе, что под одеждой того нет более ничего. Тоже осознавая это, омега стыдливо отворачивается, на что Юнги, не задумываясь, восхищенно протягивает ему руку, а потом склоняется и целует ладонь. Омега, заворожившись, смиренно шагает вперед, отвечая на касание, которое по обоим прокатывается изнурительным жаром. Желающий теперь запереть дверь, схватить и прижать омегу к кровати, Юнги преспокойно кивает Сокджину: — Мистер Кингсли, я ценю ваше доверие. Я даю вам слово, я не причиню ему никакого вреда. И Хосок, до этого глядящий на своего брата из-за спины, переводит на Юнги будоражащий взгляд, поднимающий на нем ворох мурашек, которые возбужденно упираются в рубаху. О, Юнги читал о таких: сирена, приманивающая случайных моряков, выброшенная пеленой волн на острые утесы. Пока Сокджин не видит, это изящное создание, вышитое из сгустков тумана, блестящей росы и сизых, причудливых облаков, голодно готовится к охоте. Юнги пока не улыбается — ведь мистер Кингсли еще не закрыл дверь — и коротко кивает будущему супругу, нетерпеливо ожидая показать ему, что он еще с детства увлекся рыбалкой. Забывший о всяких приличиях, которые ему так долго вбивали учителя и наставники, Хосок резко порывается запереться, когда Сокджин выставляет ногу, затем шипя от боли: — Один час, граф Лэнгли. Этого будет вполне достаточно для того, чтобы этот несносный омега успокоился и уснул от вашего запаха. Я постучусь. Вам же будет лучше, если вы откроете сразу после третьего стука. Хосок закрывает дверь спиной, и она, захлопнувшись, бьет вместе с очередным ударом грома, не давая жениху ответить кузену. Ветер хватает капли дождя, с усердием вдавливая их в стекла, так что тишина не становится неловкой — напротив, молчание их, в которое вплетается торопливый голос дождя, кажется Хосоку таинственно-притягательным. Улыбаясь, омега осматривается: гостевая комната, украшенная приятным ароматом мускусной теплой смолы графа Лэнгли, меняется до неузнаваемости. Альфа не раскладывал свои вещи — ведь решено было остаться на одну ночь, — но все же повесил свой пиджак на стул у небольшого туалетного столика. Подрываясь к нему, Хосок незамедлительно прислоняет приятную ткань к носу и жадно нюхает оставшиеся там феромоны, скатывающиеся по его глотке в желудок гладкими, очищенными ягодками винограда. Слегка порыкивая от наконец полученного удовольствия, омега вспоминает о приятной, интригующей действительности: он впервые совсем один в комнате со своим будущим супругом — и он, этот очаровательный граф с шелковистыми, слегка курчавыми волосами, смотрит прямо на него, как будто очерчивая каждую черточку на лице. Хосок привык к восторженным словам, к легкомысленным, несерьезным признаниям в любви, к сдерживаемым прикосновениям, выказывающим вежливость, но на самом деле жаждущим ласки, но только один-единственный взгляд этого альфы делает с ним вещи куда более серьезные, чем все жесты остальных альф. Пронзенный насквозь его вниманием, уменьшившийся до размера цветочного зернышка, желающий раствориться в его объятиях, омега с силой прижимает пиджак к груди. Прикрываясь, он облизывается, ожидая действий альфы — тот, мягко посмеиваясь, вновь протягивает ему руку: — Вы очаровательны. Я вам говорил об этом? — Очарователен, — в забвении повторяет Хосок. — Пожалуй, говорили, милорд. Даже, пожалуй, ни один раз. И я, пожалуй, соглашусь послушать ваши слова еще раз. Я очарователен? — обвивает его пальцы. — Безусловно. Безупречны, — добавляет. — Думаю, мысли о вас лишают меня сна. — Правда? — делает шаг ближе. — А вы мне снитесь каждую ночь! Скажите, мой кузен был прав? Вы подгадали дождь, чтобы задержаться? — Что вы, я не настолько коварен и не настолько расчетлив. Но я не могу не признать, что ливень выдался удачный — ведь это дало мне возможность провести с вами больше времени. Однако мне и правда жаль, что вы… нуждаетесь. — Нуждаюсь… — наивно посмеивается. — Вы же знаете, как мне помочь, мой господин? — Да, — отвечает слишком быстро, затем добавляет: — Но… Внутренний рык заставляет Хосока сорваться с места. Забывшись, молодой омега настигает альфу, желанно сжимая его плечи, врезаясь в твердую, податливую грудь: решивший полностью отдаться чужим рукам, он не вспоминает ни о запретах, ни о грехопадении — все это ничтожно по сравнению с его рокочущим желанием. Юнги скованно придерживает его за локти, но эти жалкие попытки его остановить Хосок напротив жаждет — как ищейка, взявшая след, он прижимается к напряженной шее, вынюхивая сладостную дорожку, ведущую к скоплению густых, наполнено-сладких феромонов, в которые омега желает вонзиться ноющими клыками. — Ах… — сдерживается граф Лэнгли. Почти впиваясь в шею, Хосок прижимается телом к телу, взметает вверх, даже не замечая, что от неожиданного напора, сметающего с ног, альфа положил свои руки на его бедра и приподнял от пола. Зарываясь кончиком носа в копну черных волос, омега едва-едва облизывает заветное место за ухом альфы, когда тот, очевидно, чувствует язык на своей коже. Юнги едва заметно вздрагивает, напрягается — ощутивший это всем своим телом Хосок старается притянуться к нему, но тот продолжает отдаляться, пусть его пальцы теперь крепче удерживают бедра. — Мой друг… — альфа выдыхает опаляющий воздух, — вы так… ах... мне… тяжко. — Держать меня? — Хосок неверяще качает головой: последние два месяца он соблюдал диету! — Сдерживаться, — оставляет долгую улыбку. — Ваш брат ведь прав. Мы «почти» супруги — не супруги еще. Господь еще не свел наши души — и до тех пор, как бы мне ни хотелось, я не могу прикасаться к вашему телу так, как я сделал бы это, будь я вашим законным мужем. Нам нужно немного подождать до свадьбы. Что скажешь? Хосок, будто только сейчас по-настоящему ощутив его обнаженные руки — без перчаток! — у себя на бедрах, толкается в его торс. Покрывающийся трещинами от пламенных касаний — будто он иссушенный кленовый лист под ярким солнцем — он жаждет большего трения и большего ощущения скрытой альфийской силы на себе. Пусть Юнги пытается сопротивляться, но этот почтенный альфа не догадывается, что Хосок читал всякую книгу своего кузена, которую тот прятал — как глупо! — всего-то за матрац: ему известно о крестьянских утехах в амбарах, он знает и о любовных играх в постоялых дворах, он читал о французских салонах: сейчас, объятый этой похотью, он желает стать героем такого романа. Не давая графу Лэнги опомниться, Хосок бойко облизывает место за ухом альфы, отчего тот снова подается назад, к постели. Омега, оглушенный обращением на «ты», зарывается носом под его рубашку, разыскивая источник запаха — язык его опять проводит по коже альфы, и тот от этого обессилено валится на постель, перемещая руки с бедер на талию. — Мой брат обжимается со священником! — рыкает Хосок, садясь на таз альфы и опираясь о грудь. — Не хочу слушать его болтовню! Ведь всякий старается всего-то делать вид праведной жизни, но на самом деле каждый из нас — каждый! — жаждет этого. Я лишь хочу быть с вами честным и искренним в своих желаниях, я не хочу скрывать своей тяги к вам. Вот вы и подо мной, граф… — облизывается, наклоняясь к лицу. — Или я могу сказать… «ты»? На мгновение его берет сомнение: если граф Лэнги ему откажет, он и впрямь будет опозорен. Не успевая обдумать это, он вдруг сладостно выгибается, замечая, как альфа изучающе ведет от его талии к согнутым ногам, а оттуда к обнаженным бедрам. Рассыпанная черника в альфийских глазах катится по шее, по плечам, скрытым тканью, по вздымающейся раскрасневшейся груди и ниже — туда, где под полупрозрачными очертаниями ткани Хосок чувствует свой мокрый, напряженный член, лежащий на животе будущего мужа. — Можешь, — коротко отвечает Юнги, оставляя ладони на коленях, — конечно, можешь, Хосок. Я мечтал о дне, когда я смогу вот так просто сказать тебе «ты». — Ох… Сраженный звуками этих томно-соблазнительных слов, ставших теперь уверенно-приказными, Хосок вяло валится на его грудь, шумно вбирая его терпкий аромат. Лежа на альфе, он будто бы случайно толкается вперед, и член, запутанный в ткани, пихается в твердое тело. Это первое движение и впервые проскользнувшие импульсы выкручивают молодого омегу, и, изгибаясь, он поднимает голову, видя почти строгого альфу — тот кусает себя. — Мне так нужно… так нужно… — стонет Хосок, теребя ткань его рубашки, — помоги мне, мой альфа, прошу! — Хосок… — держит за кисти, пытаясь обездвижить. Гром напряженно гаркает, сразу после омега оборачивается к дверям — ему внезапно почудилось, что Сокджин решился войти без стука: если это произойдет, дом ждет большой скандал. Снова возвращаясь к жениху и обнаруживая в нем такое же напряжение, Хосок клонится к нему: — Все, что есть внутри меня, тянется к тебе — все мое существо. Как только я тебя увидел впервые. Помнишь ли ты этот миг так, как помню его я? Ты меня не заметил сначала — было так многолюдно! Собралось все графство! Я с кузеном стоял у стены, пытался отделаться от надоедливого графа Тарли, но увидел тебя и понял, что я пропал! О, я слышал о тебе — так много слышал! И верил, что я никогда тебя не полюблю, а ведь я люблю весь мир! Но многие о тебе говорили гадости, и я решил, что даже знать тебя не хочу! Те люди! Завистники, они просто не знают тебя! Нет! Одного мгновения мне хватило, чтобы в ту же секунду сделаться твоим. Тело, душа, разум… прошу, возьми меня! Наполни! — срывает он. — Ты сказал, что ты не можешь меня так касаться, но хочешь ли ты этого? Ах, как я хочу! Как я желаю! Юнги… Не успев договорить, омега замолкает. Властная сила обвивает его ураганным ветром и, как тонкую травинку, переворачивает вместе с мелькающей вспышкой молнии за окном — через секунду омега оказывается лежащим на спине. Теперь это Юнги склоняется над ним, опираясь о расставленные у головы Хосока руки, пронзая уверенным, осознанным взглядом. — Нет, мне совсем не стыдно… — шепчет Хосок, вытягивая шею — так, чтобы альфа насладился его сладкими феромонами. — Совсем не стыдно! Если хочешь знать, получить тебя сейчас я считаю своим законным правом! Слегка усмехаясь — так, что Хосок хочет подтянуть бедра к груди и заскулить, — Юнги наклоняется к шее, шумно втягивая его запах, разводит омежьи ноги и слегка проводит по костлявым коленям. Придвигаясь к его тазу, граф желанно сдавливает запястья, слегка приподнимая их над каштановой копной волос. Омега дрожит от предвкушения, смешанного одновременно со светлым торжеством и с грязным грехопадением, когда альфа застывает у его губ: — Будешь ли ты считать меня достойным супругом, если я возьму тебя так, как я действительно хочу? — кровожадно облизывается. — Да, обо мне ходят разные слухи. И часть из них — правда. Поверь мне, очаровательный принц, если я дам волю своему зверю сейчас, когда ни закон, ни Бог не позволяют мне этого, я сам к себе потеряю уважение — я не допущу такого отношения к моему драгоценному избраннику, особенно под крышей дома доверившегося мне графа Ашфорда. Я не прикоснусь к тебе так, чтобы это могло опорочить твою честь. Но я и впрямь твой будущий супруг. И я и хочу помочь тебе. Потому я могу коснуться тебя, скажем… случайно. Хосок охает, когда чувствует колено альфы между своих ног, а потом всхлипывает, когда это колено начинает надавливать на его возбужденный член. Благодарно хныча, он хватает ногу Юнги и, прижимаясь, направляет свой таз вперед. — Кто определяет, что забирает честь, а что — нет? Я считаю, подарить блаженство своему омеге в час невыносимой нужды — высшая степень благородства. Кто-то со мной не будет согласен и посчитает меня подлецом. Но я — твой раб на сегодня, Хосок. Колено, пробираясь под ночную рубаху, настигает влажную промежность. Скуля, Хосок направляет ногу своего альфы, покрываясь первым слоем блаженства — уверенные движения медленно массируют изнывающее место, желанно надавливая. Приподнимая таз, Хосок меняет угол и, забывая о воспитании, пристойности и сдержанности, бесстыдно трется о ногу, слегка толкаясь в нее. — Да, вот так, — подбадривает альфа, опускаясь к Хосоку, подставляя не губы, но шею. — Я знаю, что тебе нужно наполнение. Этого я тебе совсем никак дать не могу. И я не притронусь к тебе там. Совсем никак. Сейчас я дам свое тело, чтобы ты им воспользовался. Разрядка тоже поможет тебе. Судорожно кивая, омега обхватывает шею одной рукой, вжимаясь носом в укромное место за ухом. Крепко держа бедро альфы, он пихается в колено, стараясь сделать так, чтобы головка его члена терлась о шероховатости. — Да. Именно так, — мурлычет на ухо. Не сдерживаясь, Хосок с бурным порывом и всхлипом присасывается к коже, время от времени прикусывая ее. Феромоны альфы бьют ключом — вылизывая углубление языком, он приспускается к шее, сминая на своих губах мурашки Юнги, а позже слыша самого себя: забывшийся, он низко скулит, и эти звуки, должно быть, сводят графа с ума. Ночная рубаха задирается: бесстыдно-голый, он накрывает свой ноющий блестящий член рукой и плотнее прижимает его к колену, начинает пихаться в получившееся отверстие. Альфа жарко шепчет: — Ах… бестия… мне нужно очень… очень-очень сильно сдерживаться. Омега совсем никогда-никогда не касался запретного альфийского места, боясь туда даже просто взглянуть, хотя под покровом ночи бесстыдство все же распаляло его. Он не стеснялся представлять разных альф без одежды, не так давно потеряв к этому интерес и обретя желание представлять исключительно графа Юнги Лэнгли. Теперь, пьяный от его запаха, раздираемый желанием и возбужденный прикосновениями, Хосок хищно тянется к большому, изнывающему бугорку в штанах Юнги, но тот быстро его останавливает и звонко цокает: — Что за нетерпеливый омега. Разве я позволил? — Нет. Не позволял, — облизывается, обвивая его колено второй рукой. — И что же будет, жених? Ты рассердишься на меня? — Нет. Но к этому месту ты сможешь прикоснуться тогда, когда станешь моим мужем. — Какой строгий… Хосок с обидой фыркает, задерживая свою ладонь на головке члена, от которого на ткани брюк появились пятна. Всхлипывая, он притягивает Юнги за шею к себе, желая впиться в губы, но тот вновь замедляется. — Что же ты думаешь, милый альфа, я никогда не целовался? — смеется омега, и оба они тут же замирают от нового раската грома, после которого Хосоку начинают слышаться шаги за дверью. Он переходит на трепетный шепот: — столько балов было, столько альф! Всех мне уже не припомнить. Поцелуй этот совсем не лишит меня чести — наоборот, если хочешь быть благородным альфой, то подаришь мне его, ведь я нуждаюсь в нем, как в воде. Я хочу твой поцелуй больше всего на свете. Ты не можешь мне отказать! Комната сотрясается от грома — и рука Юнги будто случайно падает на грудь Хосока, рядом с сосками, но не смеет шевельнуться. Граф, приходя в себя, гладит горящие щеки омеги, будто размышляя: — И с кем же это ты целовался? Кто взял твой первый поцелуй? Хосок игриво улыбается, толкая возбуждение в свою руку — Юнги замечает движения его члена на своем колене, потому вожделенно закатывает глаза: и омега уверен — это одно из самых красивых зрелищ в его жизни. — А что ты сделаешь? Разыщешь его и заберешь обратно? — Хосок выгибается в пояснице, продолжая водить своим началом по согнутому колену едва держащегося Юнги. — Прошу, не будь жадиной, жених. Это будет мой подарок от тебя! Мне нужны, нужны твои губы, милый альфа! Или тебе мои губы уже не нужны, если первый поцелуй с них взял кто-то другой? То был какой-то мальчишка — уж не вспомнить! И разум, затуманенный эструсом, все равно расплывчато смеется от такого неожиданного проявления ревности. Граф Лэнги нежно массирует его подбородок: — Я всегда буду жаждать твои губы, жених. Мой вопрос в том, действительно ли ты желаешь, чтобы наш первый поцелуй состоялся при таких обстоятельствах? Молодые омеги мечтают о романтике: о закатном солнце, о разросшейся иве, о цветущих садах; о прогулке на лодке, о луне, о стихах под окном… Когда колено Юнги перемещается к влажным ягодицам и делает небольшие толчки и там, Хосок вскидывает руками. Раскрывая рот, он тихо стонет, когда альфа массирует уже его яички. — Омеги обычно не мечтают о таком грозовом часе, когда мы можем быть вдвоем лишь до третьего стука. Я могу исполнить твою мечту — я посажу цветочный сад, только чтобы я смог подарить тебе лучший первый поцелуй. Может, будет лучше подождать? Обхватив бедро, Хосок приподнимается на локтях: — Разве ты не знаешь, милый альфа? Лучший момент — тот, что есть сейчас. Он судорожно утыкается лбом в лоб: — Ты сказал, что наши души должен связать Господь, но еще я уверен, что нашим телам тоже предначертано быть связанными — пусть не Господом, но часом страсти! И я не знаю лучшего момента, чем сейчас! Прикрывая глаза, Хосок всецело отдается грозовому часу, дребезжащему с силой падающих небес. Разочарованно подумав, что долгожданного подарка так и не произойдет, он почти сдается, когда в следующую секунду на его губы приземляется поцелуй вместе с тихим, сдерживаемым рыком альфы, от которого по омеге расходятся полосы опухшего возбуждения. Размякнув, Хосок запускает пальцы в курчавые волосы, с упоением пробуя щедрые плоды альфийских подношений. Омега догадывается, что Юнги изнутри разрывает от желаний и животного зова, который поднял его притягивающее начало. Альфийское возбуждение Хосок может не только видеть, но и ощутить — не удержавшись, Юнги льнет к его груди, углубляя поцелуй. Как послушный жених, омега все же решает не касаться этого места и потому всю свою страсть он направляет на громкое, глубокое проникновение в рот, в котором схлестываются их языки. Граф Ашфорд убеждается, что все былые поцелуи были глупой, детской забавой — в настоящих поцелуях присутствует взрослая, пылающая страсть, которая разрывает грудную клетку. Выкручивая альфу, целуя и порыкивая, омега снова выгибается к колену, о которое он продолжает тереть свой член. Альфа с трудом отрывается и, распрямляясь, в такт движений Хосока ускоряет свои движения ногой. Омега, чувствующий с одной стороны шероховатость уже влажной одежды, с другой стороны быстро поглаживающий свою головку, ощущает внутреннее свечение и необычайное наполнение, будто он становится огромной налившейся каплей. — Я… сейчас… — Хорошо, хорошо… — томно шепчет, подаваясь к члену. — Не останавливайся… Едва ли не плача от этих волн наслаждения, омега сжимает шею альфы и вжимается в углубление за ухом, прикусывая наполненную ароматными феромонами кожу. Втягивая вкусное место, он делает еще несколько толчков, после которых из него выпадают плаксивые стоны высвобождения. Обычно прозрачная омежья сперма теперь оказывается густо-белесой, обильно брызгающей на ногу альфы, который ласково гладит его по волосам и хвалит. Пугаясь, Хосок поджимает пальцы на ногах: пусть он раньше игрался сам собой, изучая тело, никогда его всплеска не было в таком объеме и в таком виде. — Умница, — Юнги массирует его висок. — Хороший омега. Хосок утягивает его на себя за рубашку, крепко целуя. Облизнув его несколько раз. альфа устало ложится на него сверху, и в области своего живота омега ощущает пульсирующий альфийский член в штанах. Желая засопеть, всхлипнуть и расплакаться, Хосок усеивает его лицо поцелуями: — Тебе ведь тоже нужно, так нужно! Давай я тебе помогу! Прошу, прошу, прошу! — Я справлюсь, — отстраняется, перекатываясь на бок. — Тебе лучше? — Лучше… — дуется, — но я хочу еще. Всего тебя, альфа. — После свадьбы, — целует в уголок губы. — Когда я буду твоим мужем. Согласен? Все было хорошо? — Твои брюки… — Забудь, — гладит по волосам, любуясь. — Немного отдохни. Затем тебя нужно помыть. И спать. — Помыть… — Ты весь мокрый. Ах… я бы хотел… — Юнги резко умолкает, прикусывая язык. — Чего? — глупо хлопая ресницами, Хосок приподнимается на локтях. — Чего бы ты хотел? — После свадьбы, — повторяет. — Ах, ну скорее бы она уже! — опускает свою рубашку к коленям, — Мой милый альфа, я терпеть больше не могу! — Осталась пара месяцев… — Пара месяцев! Другими словами: вечность! Юнги тяжело выдыхает: — Согласен. Кажется вечностью. Но подождать одну вечность, чтобы провести другую вечность с тобой — не такая большая плата. Глупо хихикая, Хосок тоже ложится на бок и смущенно устраивает нос у груди альфы. Обводя пуговки на рубашке, он посматривает на графа Лэнгли, влюбленно улыбаясь — и он знает, что на нем написаны абсолютно все эмоции; обычно омеги стараются не показывать такого до венчания — ведь Сокджин во многом прав: альфы часто оказываются не такими джентльменами, какими показывают себя. Но с Юнги Хосоку спокойно и хорошо: в нем нет и капли сомнения, что что-то может пойти не так. Укутанный сладкой негой прошедшего оргазма, успокоенный феромонами альфы, омега тяжело моргает. Ему бы хотелось о многом поговорить со своим женихом, но рот тоже становится слишком тяжелым. Через время, когда сон начинает полноценно бродить по векам уставшего господина, альфа аккуратно поднимает омегу с постели и направляется к ванной комнате. Там, в темноте, к которой только слегка притрагивается свет масляной лампы из спальни, мрачновато — Хосок хнычет, не желая спускаться с рук: — Не хочу мыться! Ведь тогда смоет весь твой запах! Не хочу в ванну! — Ты ребенок, чтобы так возмущаться? Думается, мой жених — взрослый человек. Сдаваясь, Юнги усаживает Хосока на широкий подоконник, осматривается: — Слуг же не позвать, чтобы набрать ванну… — он отходит к заранее наполненному тазу с теплой водой и берет небольшое полотенце. — Но ты должен быть хотя бы немного чистым. Смочив ткань, альфа возвращается к сидящему на подоконнике омеге — Хосок, засмотревшись, не сразу догадывается, чего от него ждет Юнги. Когда граф Лэнгли требовательно кивает, Хосок, хихикая, спрыгивает на пол, но мгновенно замолкает. Альфа опускается перед ним и, глядя прямо в глаза, осторожно приподнимает его рубаху, чтобы очистить его промежность: — Конечно, я помню тот миг, когда я впервые увидел тебя. Ты говоришь, что тогда было людно, но тогда для меня, кроме тебя, в зале больше никого не было. В Пиренеях я поклялся доверять выбору души — и тот момент и был тем самым, когда душа дала о себе знать. Сейчас повернись ко мне спиной, Хосок. Млея, омега оборачивается, тут же берясь за края подоконника. Выгибаясь в пояснице, он долгожданно выгибается и, довольствуясь весом прислонившегося к нему альфы, сладко выдыхает. Цепенея, покрываясь мурашками, Хосок притягивается к этому сжатию и вытягивается — пальцы крепко сжимают его за талию, когда пах Юнги на мгновение прижимается к его ягодицам. Этого достаточно для того, чтобы омега приготовился к новым открытиям, но продолжения движения все же не происходит. Юнги стягивает щекотное прикосновение на торсе и шепчет на ухо: — Я клянусь тебе стать для тебя лучшим супругом, маленькая бестия. — Я клянусь тебе в этом в ответ, мой милый альфа. Вот видишь? Мы дали клятвы перед лицом дьявола разврата, мы вручили друг другу наши тела. В следующий раз произнесем клятвы перед Богом — чтобы скрепить души. Хосок тянется задом к паху, к напряженному члену, надеясь, что альфа даст ему еще больше, но Юнги отдаляется. Когда омега с нарочитой показной обидой оборачивается, он видит абсолютно восхищенного жениха — тот вновь, не мигая, смотрит в его глаза, хотя руки проводят полотенцем между возбужденно-взмокших ягодиц. Хосок решает, что его сердце и тело навсегда во власти этого альфы. — Здесь тоже нужно вытереть, — объясняет Юнги. — В следующий раз, бестия, я обещаю тебе: я сделаю это другим образом. — Каким? — Хосок удивляется: о таком не писали ни в одной книжке Сокджина. Юнги, усмехаясь, шлепает ткань на пол и нюхает свои пальцы, вожделенно сглатывая и почти облизываясь. Светясь от счастья, он снова поднимает не сопротивляющегося Хосока и несет его к постели: — Подозреваю, у нас остается не так много времени. Скоро придет твой брат. И посмотри — гроза закончилась. Давай попробуем задремать? — Не хочу… — обнимает шею, сонно зевая. — Хочу всегда с тобой… и… не спать… альфа… не отдавай меня Сокджину… оставь у себя… Зевая, Хосок вскоре обнаруживает себя лежащим на груди Юнги. Альфа старается уложить его на постель, но омега упрямо остается у шеи — ароматные феромоны успокаивающе усыпляют его. Он желает предпринять еще одну попытку добраться до тайничка за ухом и облизать этот десерт, но не осознает, как вдруг ныряет в сладкий дурман усталого забытья. Он не слышит ударов в дверь, отмечающих конец часа. Когда он, спящий, оказывается в руках своего кузена, он знает даже сквозь сон: когда они с Юнги в следующий раз останутся в одиночестве, ни один стук в дверь их более не побеспокоит.