Альфи

      Агата смотрела на него долго.        В кабинете пахло старыми бумагами и еще чем-то сладковатым — то ли чай, то ли лекарство. За окном было серо — то ли утро, то ли вечер, то ли просто пасмурно. Муха билась в стекло — методично, без надежды.       Альфи, только что вышедший из душа, кутался в полотенце. Плечи покрылись мурашками, но он не двигался — полотенце держал и все. Агата сидела за столом, подперев подбородок рукой, и молчала.        Семейный приют для девочек. Он узнал это три дня назад — когда спасатели привезли его сюда, в Принс-Джордж, потому что нашли в платье, потому что записали "ж", потому что некому было разбираться.       Агата смотрела не на него — сквозь, как будто уже решала, что с ним делать.       — Мальчик, — сказала она наконец. Не вопрос — констатация.       Альфи кивнул.       — В платье?       Кивок.       — Зачем?       Альфи посмотрел на нее. Потом перевел взгляд на окно, на книжные полки, на пятно на стене. Рот открылся и закрылся. Слова были где-то внутри, но он не знал, как их оттуда достать.       Агата ждала.       Он молчал.       В комнате стало тише, чем было. Даже муха перестала биться в стекло.       Агата встала, подошла к нему, обошла вокруг. Альфи стоял неподвижно.  Он научился стоять неподвижно, когда на него смотрят. Но здесь было по-другому — он чувствовал ее за спиной, там, где кожа под полотенцем была мокрой и беззащитной, и это было новое чувство, к которому он не был готов.       — Знаешь, кто такая Люструм?       Он не знал.       Она подошла к полке, провела пальцем по корешку одной из книг — не читая, просто так. Голос стал другим. Не мягче — тише. Как будто говорила сама себе.       — Она первая сказала то, что все чувствовали, но боялись. — Агата не смотрела на него — смотрела на палец, скользящий по корешкам. — Что насилие приходит не откуда-нибудь. Что у него есть лицо. Пол. — Пауза. — Она права.       Она обернулась. Подошла близко — он увидел нитку на её воротнике, оторванную, болтающуюся.       — Ты хоть понимаешь, что ты такое?       Альфи молчал. Оцепенело смотрел на неё — не понимая, что он такое.       Агата смотрела на него долго. Что-то менялось в её лице — не таяло, не твердело, а искало форму.        — Одевайся, — сказала она. — Поговорим завтра.       За завтраком ему дали миску с трещиной. По краю текла жижа, пачкала пальцы, пока он нёс её к столу. За столом было тесно — шесть человек, втиснутые на четверых. Девочка рядом отодвинулась подальше, когда он сел.       Он быстро почувствовал себя лишним.       Худшая еда — ему. Самая грязная работа — ему. Придирки, щипки, подзатыльники — при всех, чтобы видели.       — Чтобы знал своё место, — говорила она другим девочкам, когда те смотрели. — Чтобы не думал, что раз он мужчина, ему всё можно.       «Тебе здесь не место, ты ошибка природы», — говорили дети в спину, в затылок, в пол под ногами.       Агата била больно, но терпимо. Дети себя не сдерживали.       Он научился заранее чувствовать удар — по тому, как менялся воздух, по звуку шагов в коридоре. Тело само решало: плечи вниз, взгляд в одну точку. На стене в спальне была трещина, похожая на карту. Он плыл по ней — от изголовья до окна, от окна обратно — пока что-то снаружи не заканчивалось.       Падал. Вставал. Однажды понял, что встаёт раньше, чем успевал почувствовать боль — тело вставало само, без решения.       Она смотрела на него иначе, чем на остальных. Он знал это по кулакам — они сжимались не от злости, а от чего-то другого, более старого. После она всегда уходила быстро, не оглядываясь. Он смотрел ей в спину и не понимал, что сделал не так.       ***       Месяцы перестали иметь значение. Агата устала. Альфи начал это чувствовать. И его это пугало.       Раньше она била со злостью — теперь будто по привычке, на автомате. Рука взлетала и опускалась, а взгляд был пустой, смотрел сквозь. Она почти перестала его замечать. Проходила мимо в коридоре — и не видела. Давала задания — и тут же забывала, что дала. Альфи ловил себя на мысли, что боится, когда она снова обратит на него внимание.        Это случилось, когда он мыл полы и она поскользнулась. Еле удержалась на ногах, ударившись плечом о стену. Зашипела, схватилась за плечо.       — Ты! — голос сорвался. — Это из-за тебя!       Она ударила его по лицу ногой — сильно, так что голова мотнулась, и он упал.        Альфи ударился лицом об пол, перевернулся на спину, продолжил лежать, прижимая ладонь к щеке. Во рту было соленое.        Он заплакал. Не от боли — от неожиданности.       Агата смотрела на него сверху. Он сидел на полу, размазывал слезы и кровь и ждал, когда она уйдет или ударит еще.       Она не уходила. Не била.       Она смотрела на большое зеркало в конце коридора. На себя. И лицо у нее было такое, какого он никогда не видел — не злое, не довольное, а растерянное. Испуганное.       — Я... — сказала она. И замолчала.       Он перестал плакать. Просто смотрел на нее снизу, забыв вытереть лицо.       Она стояла так долго. Потом отошла к столу. Села. Руки положила перед собой, смотрела на них. Потом спрятала лицо в ладони.       Он не знал, что делать. Так и сидел на полу, ждал.       — Уходи, — сказала она в ладони. Голос глухой, чужой. — Уходи. Завтра поговорим.       Он встал. Пошел к двери. Оглянулся.       Она сидела, спрятав лицо, и плечи у нее тряслись. Без звука.       ***       Через несколько дней она снова вызвала его в кабинет.       — Я думала эти дни, — сказала она, не глядя на него. Голос сухой, будто она отрепетировала.       Рука потянулась к воротнику, пальцы нащупали болтающуюся нитку — ту самую, что висела с первого дня. Агата дернула, обрывая.       — Ты хочешь быть девочкой? Ты сам выбрал это платье, сам пошел в нем гулять. Хорошо.       Она замолчала, а Альфи стоял неподвижно, чувствуя, как живот снова скручивает в ожидании очередного удара. Она же смотрела на него, но сквозь — в какую-то свою точку.       — Я помогу тебе. Будешь девочкой. Настоящей. Такой, какой должна быть девочка в этом мире.       Он подумал: она разрешает? Перестала злиться? И уже хотел кивнуть, но что-то в её голосе остановило — холодное, неправильное.       Он кивнул все равно. Потому что не кивнуть было нельзя.       ***       Платья стали обязательными. Не те, что выбирал бы он, а те, что выбирала она. Первое было бежевым — он никогда не носил бежевого. Ткань колола шею, этикетка ещё не была отрезана и царапала спину. Он стоял перед Агатой и ждал, когда она скажет, что можно снять. Она не сказала.       — Ты должна выглядеть как девочка, — объясняла она. — Настоящая девочка. Тогда никто не тронет.       Юбки до колена, банты, кружева. Макияж каждый день — даже если никуда не идти, даже если некому смотреть.       — Мужчины смотрят, — говорила она, поправляя ему воротник. — Всегда смотрят. Ты должна быть готова.       Походка мелкими шагами. Руки сложены на коленях. Голос тихий, мягкий, с придыханием. За ошибки она била — без злости, почти методично.       — Чтобы тело помнило, — говорила она. — Тело не обманешь.       — Так безопаснее, — говорила она. Голос в эти моменты становился чужим — слова шли правильно, без запинки, как будто она их не придумывала.       Альфи замер, когда она впервые это сказала. Эти слова он уже слышал.       Агата ждала.       Он кивнул. Рука сама потянулась поправить воротник. Он заметил это, только когда уже поправил.       — Если будешь тихой, они пройдут мимо, — закончила она.       ***       Это случилось на третьей неделе "уроков".       Агата стояла за спиной и смотрела, как он красит губы. Он чувствовал ее дыхание на затылке — теплое, ритмичное, страшное. Помада была тёмно-вишнёвая, почти коричневая, пахла старой косметикой — приютской, общей для всех девочек. Альфи вёл кисточкой по губам, и рука дрожала, приходилось останавливаться, ждать, пока пройдет, и снова вести.       — Стоп, — сказала Агата.       Он замер.       — Левая сторона. Выше.       Он поправил. Чуть-чуть.       — Я сказала — выше.       Он провёл ещё раз.       Агата шагнула вперёд, вырвала у него кисточку, швырнула в раковину. Звук — пластмасса о металл — ударил по ушам. Потом её пальцы схватили его за подбородок, развернули к зеркалу. Ногти впились в кожу, больно. Почему-то Альфи подумал, что останутся следы.       — Ты видишь? — её голос был тихим, почти ласковым. — Ты не стараешься. Ты думаешь, это игра? Думаешь и так сойдет? Никаких последствий?        Он молчал. Смотрел в зеркало на своё лицо, на её пальцы, впившиеся в щёки, и на её глаза за его плечом — черные, спокойные, смотрящие на него, как на вещь.       — Вечером перекрасишь. Сто раз. И не смей ложиться, пока не получится ровно. А сейчас —  ты стоишь здесь.       Он пошёл в угол. Стал лицом к стене. Штукатурка была шершавая, в крапинку.       — Не так.       Он не понял. Замер, не оборачиваясь.       — Руки. Сложи. На коленях. Голову вниз. Ты девочка, а не солдат.       Он сложил руки на коленях. Опустил голову. В спине сразу что-то натянулось — неудобно, неестественно.       Агата вышла. Шаги затихли в коридоре. Осталась тишина и запах помады, который все еще чувствовался, хотя кисточка была в раковине.       Он стоял и смотрел в стену. Штукатурка была старая, в трещинах. Одна трещина похожа на реку, если прищуриться, другая — на лицо. Он начал считать. Раз, два, три, четыре... Дошел до семнадцати и сбился, потому что подумал про вечер. Сто раз красить. Сто раз стирать. Он заставил себя вернуться к трещинам. Сначала все, потом только те, что похожи на реки. Потом только те, что пересекаются.       Через полчаса у него затекла шея. Он попробовал чуть-чуть повернуть голову — нельзя, она увидит? Но ее не было. Он повернул. Стало легче на секунду, потом пришла боль — острая, в мышце, которая затекла от неподвижности.       Через час затекла спина. Ноющая, тянущая боль между лопатками.       Через два он перестал чувствовать разницу — где болит, где просто есть. Все тело стало одним больным местом.       Через три он понял, что не чувствует ног. Совсем. Как будто их нет. Это было странно — он знал, что стоит, потому что стена перед глазами не двигалась, но ног не было. Он попробовал пошевелить пальцами — непонятно, пошевелил или нет.       Агата зашла под вечер. Встала сзади. Молчала долго, очень долго. Потом сказала:       — Повернись.       Он попробовал повернуться. Ноги не слушались — пришлось переступать мелкими шажками, держась за стену, чтобы не упасть. Кровь хлынула в затекшие ноги — тысяча иголок, от колен до пальцев. Он закусил губу, чтобы не зашипеть.       Она смотрела на его лицо. На глаза. На то, как он держится.       — Завтра продолжим, — ее голос смягчился. — Иди ешь.       Он пошёл. Первые шаги — как по иглам, потом иглы утихли, осталась только ватная тяжесть в ногах.       В столовой было пусто. Лампы горели не все, одна мигала, жужжала. На столе стояла тарелка, накрытая пленкой. Он сел, снял пленку — еда была холодная, жир застыл белыми островками на поверхности супа. Он ел медленно, ложка за ложкой, чувствуя, как тепло понемногу возвращается в тело. Сначала просто перестало трясти. Потом пальцы оттаяли — стало больно сгибать, но боль была хорошая, живая. Потом он понял, что очень хочет есть, и доел все, быстро, почти не жуя.       Внутри было пусто.        Он доел, помыл тарелку и пошел в комнату. Там было темно, девочки уже спали. Он нащупал помаду на тумбочке, сел перед маленьким зеркалом, в котором видел только часть лица, и начал.       Первый раз — криво, помада вылезла за контур. Стер ваткой. Второй — рука дрогнула, повело вверх. Стер. Третий — лучше, но левый уголок выше правого. Стер.       На пятьдесят седьмом у него получилось ровно. Он смотрел в зеркало на свое лицо, на губы — идеальный контур, ровно, как учили, — и внутри ничего не было. Ни гордости, ни облегчения. Просто факт: получилось.       Он стёр всё чистой ваткой, положил помаду на место, лег в кровать. Девочка на соседней кровати пошевелилась во сне, что-то пробормотала. Он закрыл глаза.       Утром он встал, оделся, подошел к зеркалу и сделал макияж. Идеально. С первого раза. Рука не дрожала.       Агата посмотрела, кивнула, улыбнулась.       — Хорошо, — сказала она мягче чем обычно. — Не переживай, все девочки проходят через это. Я тоже.       Он кивнул в ответ. Кивок получился ровно таким, как надо — не слишком быстрым, не слишком медленным.       Внутри было пусто. И тихо.       Месяцы шли. Он перестал считать наказания и начал считать только попадания — сколько раз получилось с первого раза. Идеальный макияж. Идеально сложенные руки. Идеальный голос — тихий, мягкий, с придыханием. Спустя полгода он так и не сбился со счета.        ***       В один из дней Агата сказала:       — Сегодня ужинаем вдвоем. К ужину ты должна выглядеть соответствующе.       Альфи кивнул и пошел в комнату. В шкафу висело то, что Агата купила за месяцы его перевоспитания. Платья, юбки, блузки. Кое-что ему даже нравилось — некоторые ткани были приятными на ощупь, некоторые цвета — красивыми. На полке — коробка с украшениями, дешевая бижутерия. На столике — косметичка, пахнет пудрой и помадой, уже родной запах.       Он остановился перед шкафом. Подумал. Достал темно-синее платье — простое, без рисунка, чуть ниже колена. Не то, что он надел бы сам, но то, что должно было понравиться Агате. К нему — туфли на невысоком каблуке, он уже научился в них ходить. Сел за столик, сделал макияж. Накрасил губы — аккуратно, ровно, как учила помада и сто попыток. Расчесал волосы. Посмотрел в зеркало. Нормально.       Вернулся в кабинет.       Агата сидела за столом, перебирала бумаги. Подняла глаза. Посмотрела. Медленно. Презрительно. Потом отвернулась.       Альфи стоял.       Она снова перевернула страницу. Не глядя на него, сказала в бумаги:       — Сними.       Он пошел.       Вернулся в серой юбке и белой блузке с воротником. Волосы убраны в хвост. Помады нет.       Взгляд Агаты прошелся по юбке, перешел на колготки, на туфли.       — В этом? — спросила она. Уголок губ дернулся. Не то усмешка, не то брезгливость.       Альфи молчал. Она же сама хотела посмотреть, как сядет блузка. Сама говорила. Значит, не в блузке дело.       — Волосы, — сказала она. И опять уткнулась в бумаги.       Он пошел. Собрал тугой пучок — волосы болели от натяжения, но он уже привык. Вернулся.       Она подняла глаза. Посмотрела на пучок. Перевела взгляд на блузку. Задержалась. Снова на него.       — Заправила?       Он заправил. Блузка в юбку, ровно, как учили.       — Туфли?       Он посмотрел на свои ноги. Те же, черные, закрытые. Она же не говорила про туфли. Она сказала "волосы". Он поменял волосы.       Она ничего не сказала. Просто смотрела.       Он пошел менять.       Вернулся в черных закрытых туфлях. Агата сидела в той же позе. Даже не повернулась.       — Губы, — бросила через плечо.       Он пошел перекрашивать. В косметичке было две помады, в этот раз он накрасил розовой. Вернулся.       Она посмотрела. Поморщилась. Отвернулась.       Он пошел смывать. Мыло щипало губы, уже обветренные от стираний. Снова использовал красный. Вернулся. Она молчала.       — Серьги, — сказала в окно.       Он пошел надевать серьги. Маленькие гвоздики, которые она велела носить каждый день. Вернулся.       — Бусы.       — Какие?       Агата медленно повернула голову. Посмотрела на него. Секунду. Две. Ничего не сказала. Отвернулась.       Он пошел искать. В коробке с бижутерией было навалено всё — бусы, браслеты, брошки. Он перебирал руками, пытаясь понять, какие. Выбрал жемчуг — самый безопасный вариант. Надел. Пальцы дрожали, застежка не поддавалась, пришлось дышать глубоко, чтобы успокоиться. Застегнул.        Вернулся.       Она смотрела на него долго. Не с презрением — с усталостью. Как будто он был задачей, которую она никак не могла решить правильно. Затем встала. Подошла. Обошла вокруг. Остановилась за спиной. Он чувствовал ее взгляд между лопаток — там, где ткань блузки прилегала к коже.       — Осанка, — сказала она тихо. Почти ласково.       Он выпрямился. Грудь вперед, плечи назад, как учили на "уроках походки".       — Пройдись.       Он прошелся до двери и обратно. Старался, чтобы шаги были бесшумными.       — Еще.       Он прошелся еще раз. Мягче. С носка. Вспомнил, как она показывала — сначала носок, потом пятка, плавно, как будто плывешь.       — Лучше. Теперь руки. Куда дела руки?       Он не знал. Руки висели вдоль тела — он только сейчас заметил, что они там. Он забыл про них.       — Вдоль тела — для мальчиков. Девочки знают, куда деть руки.       Она подошла. Нежно, необычно заботливо взяла его запястья. Пальцы у нее были сухие, теплые — он почему-то думал, что они будут холодные. Она подняла его руки, сложила перед ним — одну на другую. Поправила, чтобы лежали ровно. Отступила. Посмотрела. Слегка улыбнулась.       И вдруг прижала к себе.       Он почувствовал ее запах — сухие духи, бумага, еще что-то неуловимо агатинское. Руки легли на спину, прижали крепче.       — Хорошая девочка, — сказала она тихо. — Это сделает твою жизнь чуть легче.       Альфи замер. Он не помнил, когда его в последний раз обнимали. Может, мама, давно, в другой жизни. Тело не знало, как на это реагировать. Оно просто стояло, чувствуя ее руки на спине, и внутри было странно — не пусто, а как будто что-то очень хрупкое пытается родиться и сразу умирает. Маленькое, глупое, отчаянное «ей не все равно?»       — Чтобы тебя не обижали, — сказала она ему в макушку. Тихо. Тепло. По-настоящему.       Он дернулся. Внутри все оборвалось — он сам не понял, от чего. От знакомых слов. От голоса. От нахлынувших воспоминаний.         Агата отпустила. Отстранилась. Лицо снова спокойное.       — Сядь.       Он сел на стул у стены. Руки остались сложенными, как она сложила. Спина прямая. Он смотрел в пол и ждал.       Агата смотрела долго. Потом подошла к столу, села в свое кресло. Взяла ручку, повертела. Положила.       — Встань.       Он встал. Колени слегка дрожали — то ли от напряжения, то ли от усталости, он уже не различал.       — Подойди.       Он подошел. Остановился в метре от стола.       — Ближе.       Он сделал шаг. Еще один. Теперь стоял вплотную, край стола упирался в юбку.       Она смотрела снизу вверх. На пучок — пара волосков выбилась, он не заметил, когда. На серьги. На бусы. На губы — помада держалась, он специально проверил перед выходом. На руки — все еще сложены, как велено.       Взгляд задержался на выбившейся прядке. Агата потянулась, убрала ее сама. Медленно. Осторожно. Кончиками пальцев провела по виску.       Альфи не дышал.       Отвернулась к окну. Сказала тихо, почти себе:       — Вот так, девочка. Запомни это чувство. Теперь ты знаешь, как это — быть женщиной.       Помолчала.       — Иди. Ужин отменяется. Ты устала. Завтра продолжим.       Альфи постоял секунду. Слов не было. Он повернулся и пошел к двери.       В коридоре прислонился к стене. Только здесь позволил себе выдохнуть. Восемь раз. Он считал.       Ноги гудели. Глаза щипало — то ли от усталости, то ли от всего сразу. Он моргнул. Несколько раз. Сухо.       Зима кончилась.       Он не заметил, как. Однажды утром свет в окне стал другим — не серым, а белым. Потом  тёплым. Утро — зеркало — макияж с первого раза. День — шаги, руки, голос. Вечер — зеркало снова. Где-то между этим была весна, потом лето. Менялась только одежда, которую Агата приносила в шкаф.       Однажды Агата смотрела на него дольше обычного. Дольше, чем когда проверяла макияж или походку. Просто смотрела. Потом улыбнулась — мягко, почти по-матерински.       — Вот, — сказала она тихо. — Вот теперь ты настоящая девочка.       Я уже проходил это, подумал он. Только тогда меня учили быть настоящим мальчиком.