Альфи

      Анна появилась, когда уходил уже пятый год в приюте. Альфи недавно исполнилось пятнадцать.       В столовой было тихо — только ложки о тарелки.       Альфи стоял у стола, следя за порядком и ожидая, когда нужно будет подать второе. Высокий, худощавый — локти острые, запястья тонкие. Волосы черные, прямые, средней длины, уложены в сложную прическу — пучок с косами, Агата учила делать такой неделю. Лицо женственное, косметика делает свое дело: тональный крем, тени, помада — идеальный макияж, с первого раза. Платье темно-синее, без единой складки. Руки сложены — одна на другой, ровно, как учили. Спина прямая, плечи опущены, подбородок чуть приподнят. Идеальная девочка.       Дверь открылась, и она вошла.       Маленькая, тощая — локти острые, ключицы наружу, будто кормили раз в неделю. Ярко-рыжая, волосы торчат в разные стороны, немытые, нечесаные. Лицо неправильное — нос широковат, губы тонкие, веснушки через все щеки. Глаза злые, быстрые. Джинсы в пыли, кеды развязаны, шнурки волочатся по полу.       Остановилась, оглядела комнату. Руки в карманах, плечи расправлены — будто она сюда не пришла, а зашла по пути и сейчас уйдет.       — Ну и хлев, — сказала громко, на всю столовую.       Ложки перестали стучать.       Альфи не шелохнулся, хотя внутри дернулось. Он знал, что сейчас будет. Знал, как Агата смотрит на таких. Знал, чем это кончится. Но тело не выдало ничего. Идеальная девочка не реагирует на чужие ошибки.       Агата вышла из кухни, встала в проеме, вытирая руки о полотенце. Смотрела на нее — на джинсы, на футболку, на руки в карманах. Молчала долго, очень долго.       Анна смотрела в ответ. Не отвела глаз.       — Садись вон там, — Агата кивнула на крайний стол, у стены. Голос ровный, спокойный. Страшный своей спокойностью. — Альфи, дорогая, — голос смягчился, — проследи, чтобы новенькая поужинала.       Он подошел, поставил тарелку, положил ложку. Всё ровно, без лишних движений. Анна даже не посмотрела на него.       Взяла хлеб, не спросив. Ела быстро, жадно, локти на столе, голова низко. Девочки косились, шептались. Агата стояла в дверях кухни, смотрела, не мигая. Пальцы теребили край полотенца — скручивали, расправляли, снова скручивали.       Альфи убирал со своего стола и видел всё. Видел, как Анна жует, не жуя почти — глотает и тянется за следующим куском. Видел, как Агата смотрит.       Завтра она за это заплатит, подумал он. И продолжил убирать.       На следующий день Анну отправили вымывать спальни.       Она мыла. Альфи проходил мимо, видел — стояла на коленях, терла пол щеткой, волосы упали на лицо, не убирала. Мыла быстро, зло, как ела.       Через час Агата зашла проверить. Постояла, посмотрела.       — Плохо, — сказала. — Переделаешь.       И ударила. Первый раз — при всех, по лицу.       Анна покачнулась, но устояла. Подняла голову, посмотрела на Агату. Альфи показалось, что с вызовом. Ничего не сказала. Вытерла губу тыльной стороной ладони, наклонилась к ведру, продолжила мыть.       Альфи стоял у стены, руки сложены, спина прямая. Смотрел. Она словно сама напрашивалась. Он знал, что это ничего не даст. Непонятно было только — зачем. На обеде она снова ела так же. Локти на столе, хлеб пополам, жует быстро, не поднимая глаз.       Агата подошла, взяла ее за плечо.       — Локти со стола.       Анна убрала локти.        — Встала.       Анна встала. Посмотрела в глаза.       — Сядешь, когда все поедят.       Анна стояла. Агата повернулась, пошла на кухню. И тогда Анна сказала в спину:       — Сама сяду.       В столовой стало тихо.       Агата смотрела на нее. Потом шагнула вперед и ударила. Раз, два, три — быстро, зло, с оттяжкой. Анна упала. Агата ударила еще, ногой. Потом отступила, тяжело дыша.       Альфи смотрел. Он видел это уже много раз — все новенькие проходили через такое. Но обычно Агата останавливалась раньше.       Анна упала, поднялась, снова упала. Не плакала. Не просила. Молчала и смотрела в глаза. Альфи знал таких — они тоже пробовали драться, даже зная, что проиграют. Агата умела с ними работать. Через месяц они становились тихими, серыми, правильно сложенными.       Но Анна…       — Приклейте ее к стулу, — сказала Агата девочкам. Голос сел, будто она накричалась. — До вечера. Чтобы сидела и думала.       Альфи смотрел, как скотч обматывает ее запястья. Лента липла к коже, тянулась, белела в местах натяжения. У него самого защипало под ложечкой — он помнил это чувство. Липко. Тесно. Безвыходно.       Она сидела, уставившись в стену. Ни звука. Волосы рыжие, грязные, упали на лицо. Губа разбита, на скуле синяк. Сидит, как сидится, когда тебя примотали скотчем — некрасиво, неудобно, зло.       И все равно в ней было что-то. Не в позе. Не в том, как сложены руки. А в том, как она смотрела. Как дышала.        Агата билась с ним годами — учила, наказывала, лепила. Называла это женственностью. А эта девочка просто была — и в ней было именно это. Без уроков. Без ремня.       Альфи отвернулся. Поправил складку на платье. Идеально.       ***       Анну закрыли в подвале в тот же вечер.       Альфи смог прийти только на вторую ночь.       Когда все уснули, взял хлеб, завернул в салфетку, налил воду в кружку. Спустился по лестнице, стараясь не скрипеть.       Агата стояла у входа в подвал.        — Опять несешь еду провинившимся? — голос без интонации.       Альфи замер. Кивнул. Она знает. Она всегда знает.       — Хорошая девочка. — Агата кивнула. — Но помни о границах.       Она ушла. Альфи еще некоторое время стоял, сжимая кружку. Слушал ее шаги. Дышал. Считал про себя. Досчитал до пятидесяти. Открыл дверь.       В подвале горела одна лампочка, тускло, в углах темнота. Анна сидела на грязном матрасе в углу, поджав ноги, и смотрела в стену. Когда он вошел, даже не повернулась.       Он поставил кружку на пол, рядом положил хлеб.       — Еда, — сказал тихо.       Она не шелохнулась.       — Вода.       Молчание.       Он вздохнул. Сел на корточки рядом с матрасом, по привычке поправив юбку, чтобы не помялась, взял кружку, отпил сам. Громко, смачно. Поставил обратно.       — Не отравлено, — сказал. — Я проверял. На себе. Если умру, значит, ошибся.       Она повернула голову. Посмотрела на него — на платье, на макияж, на сложенные руки. На кружку, из которой он только что пил. Потом отвернулась обратно к стене. Губа разбитая, под глазом синяк — от вчерашнего.       — Ты чокнутая? — спросила. В сторону, не к нему.       Голос хриплый, севший то ли от крика, то ли от молчания.       — Я Альфи, — сказал он. — А чокнутая — это ты. Потому что сидишь тут вторые сутки и дохнешь с голоду, а еду не трогаешь.       Она усмехнулась. Коротко, неожиданно. Потом поморщилась — губа заболела.       — А ты забавная, — сказала. — А выглядишь как...       Она повела рукой, обводя его с головы до ног. Платье, прическа, руки сложенные.       — Как кукла? — подсказал он. — Знаю. Работа такая.       Она взяла кружку. Отпила. Поморщилась — не от вкуса, от того, что губу защипало.       — Вода как вода.       — А ты чего ждала? Лимонада?       — Ну, вдруг.       — Лимон кончился. Вчера весь пустили на благотворительность.       Она фыркнула. Потом взяла хлеб, откусила. Жевала медленно, глядя на него.       — Ты кто вообще? — спросила с набитым ртом.       — Альфи, я же сказал.       — Я про другое. — Она кивнула на него, на платье, на прическу. — Это всё по-настоящему?       Он посмотрел на свои руки. На аккуратный маникюр, который Агата заставляла делать каждую неделю. Ногти блестят, ровные, одинаковые.       — Ага. Контракт подписан. На пять лет. С бесплатным проживанием и трехразовыми пинками.       Она хмыкнула. Откусила еще.       — И часто кормят?       — Регулярно. Порции разные.       Усмехнулась. Потом взгляд ушёл в сторону — в стену, в темноту угла. Жевала молча. Он не торопил.       — А если серьезно?       Он помолчал. Сел на пол, прислонился спиной к стене. Руки оставил сложенными на коленях — само вышло, уже не замечал.       — Серьезно? Просто одежда. Просто образ.       Она перестала жевать. Посмотрела на него. Потом отвела взгляд, откусила ещё, пожевала. Молчала долго. Он не торопил.       — Ты капец какая странная, — сказала наконец. — Я бы так не смогла.       — Думаешь, лучше сидеть в подвале пару дней без еды?       Она задумалась.       — Не знаю. Может, и лучше.       Помолчала.       — Я в джинсах с пяти лет. И в платье меня калачом не заманишь.       — Не любишь?       — Не умею. В них как на привязи.       Он кивнул.       — Понимаю. Хочешь, научу?       Она закашлялась — то ли от хлеба, то ли от смеха. Посмотрела на него долго, оценивающе. Потом спросила:       — Слушай, а почему ты мне это рассказываешь?       Он пожал плечами.       — Ты спросила, я ответил.       Она подумала. Кивнула.       — Тоже верно.       Помолчали. В подвале было тихо, только лампочка гудела еле слышно.       — Я Анна, — сказала она.       — Знаю.       — Откуда?       — Маленький приют. Все про всех знают.       — И что про меня говорят?       — Что ты психованная и лезешь в драку.       Она усмехнулась.       — Правду говорят.       — Я заметил.       Она посмотрела на него. На спокойные руки, сложенные на коленях. На ровную спину — даже когда сидит на полу, даже когда никто не видит.       — А ты? — спросила. — Ты какая?       Он подумал.       — Я тот, кто приносит еду тем, кого закрыли в подвале.       Она хмыкнула. Не насмешливо — одобрительно.       — Ладно, — сказала, глядя в стену. — Тогда договорились. Ты носишь еду, я ее ем. А если кто полезет — я разбираюсь.       — Ты мелкая.       — Зато злая.       Он улыбнулся.       — Идет.       Он встал, отряхнул платье — привычно, автоматически. Пошел к лестнице.       — Эй, — сказала она в спину.       Он обернулся.       — Спасибо, — сказала Анна. И добавила, глядя в стену: — И за лимон тоже.        Он усмехнулся и вышел.       ***       Подвал стал ее комнатой.       Альфи поймал себя на этой мысли, когда спускался по лестнице уже третью ночь подряд. Анна сидела в углу на матрасе, поджав ноги, и смотрела в стену. Но когда он вошел, повернулась. Усмехнулась.       — Опять ты.       — Опять я. — Он поставил на пол кружку с водой, положил хлеб. — Как в отеле. С завтраком в номер.       — Завтрак так себе.       — Ну извини. Надеюсь, ты не снизишь нам оценку. Мы вообще-то боремся за звание двухзвездочного приюта.       Она фыркнула, взяла хлеб, откусила.        — Не боишься, что Агата узнает?  —  Анна ела быстро, говорила с набитым ртом.       — Пока я идеальная девочка, она дает мне чуть больше свободы, чем другим. — Альфи сел на пол, прислонился спиной к стене, сложил руки на коленях. —  Странное преимущество моего положения.       Анна посмотрела на его руки, но ничего не сказала. Уже привыкла.       — Кстати об Агате, долго ты еще будешь здесь сидеть? — спросил он.       — А что, уже надоело таскать еду?       — Не надоело. Просто... — Он помолчал. — Может, хватит? Перестань с ней спорить. Делай, что говорит. Она отстанет.       Анна перестала жевать.       — Ты серьезно?       — Я предлагаю выживать.       — Заткнись.       Он замер. Посмотрел на нее. Взгляд Анны вдруг стал отрешенным. Злым.        — И не лезь. Я не хочу стать как ты.       Альфи промолчал. Смотрел на свои руки.       — Как я?       — Да. Красивая. Правильная. Пустышка.       Он дернулся.       Взгляд сам скользнул в угол — туда, где штукатурка расходилась трещинами. Пальцы на коленях дрогнули, поправляя складку платья. Спина выпрямилась еще жестче, плечи опустились ровно, как учили. Волосы легли так, чтобы подчеркнуть линию скул — идеально, женственно, без единой ошибки.       На лице появилась улыбка. Теплая. Доброжелательная. Та самая, которой Агата гордилась бы.       Анна отвела взгляд.       — Иди, — сказала она. Не глядя на него.       — Что?       — Иди. Устала я.       Он помедлил. Хотел спросить, но она отвернулась к стене, поджала колени к подбородку.       Альфи встал. Пошел к лестнице. Оглянулся — она сидела, не двигаясь, смотрела в штукатурку.       На следующую ночь она встретила его как обычно.       — Опоздал, — сказала, когда он вошел.       — Воды набирал. Очередь.       — В приюте очередь к крану?       — Ага. Нам, девочкам, нужно умываться перед сном.       Она осмотрела его с ног до головы, потом хмыкнула. Взяла хлеб. Альфи сел на свое место.       — Слушай, — сказала она вдруг. — Я думала.       Он поднял бровь.       — Про то, что ты говорил.       — И?       — Не могу.       Он ждал.       — Если перестану биться — перестану быть собой. Это все, что у меня есть.       Альфи молчал.       — Я всегда была такой. Дралась, когда лезли. Огрызалась, когда унижали. Если перестану — что останется?       — Ты, — сказал он.       Она перестала жевать. Посмотрела на него. Потом на свои руки — на костяшки, на ссадину, которая ещё не зажила.       — Нет. Не я.       — Хорошо, — вздохнул он. — Тогда я буду носить еду.       — Договорились.       Она улыбнулась. Коротко, почти незаметно.       ***       Они встречались по ночам.       — Меня везде били, — Анна устроилась в углу подвала, поджав под себя ноги, откинулась спиной к стене — так, как сидят только там, где не ждут удара. — За то, что громкая. За то, что дерзкая, за то, что морду бью, когда лезут. Я уже и забыла, как это — когда не бьют.       Альфи слушал. Руки сложены на коленях, спина прямая — даже на гнилом матрасе в подвале.        — А так, история обычная, как вчерашняя овсянка. Приюты, воспитатели, попытки побега. Два — успешных. — Она хмыкнула, будто вспомнила что-то свое. — Мама…       Она замолчала. Не договорила — просто оборвала, будто захлопнула дверь.       — А ты как сам сюда попал? — спросила вдруг. Слишком быстро, слишком громко для подвала.       — Бегемот пришел. — Он помолчал. Пальцы на мгновение сжались — там, где лежали на коленях. Потом расслабились.       — Родители погибли. Спасатели нашли в торговом центре. Я в платье был, они в бумагах написали "ж". А тут приют для девочек. Так и остался.       — А это? — она повела рукой, обводя его с головы до ног. Платье, прическа, руки сложенные.       — А, это. — Он усмехнулся. — Агата решила, что раз я пришел сюда в платье, то буду девочкой. Настоящей. Учит теперь.       — Чему?       — Всему. Как стоять, как сидеть, как руки держать, как губы красить, как ходить, чтобы юбка красиво колыхалась. — Он говорил об этом так, будто рассказывал про дурацкий школьный урок. — Она вообще не шарит. Думает, если научусь, легче будет. Типа так безопаснее.       Анна фыркнула.       — Безопаснее. В этом месте.       — Ага. — Он улыбнулся. — Но макияж я все равно делаю лучше всех. Другие девчонки приходят за советами.        Она посмотрела на него. На спокойные руки, на ровную спину.       — А раньше? — спросила. — Всегда так хотел?       Альфи подумал.       — Не знаю. Юбка, платье — красиво. Мама разрешала дома. А в школе сказали — нельзя. Все еще не понимаю почему. Ну нельзя и нельзя. Потом джинсы купили, я в них ходил. Тоже нравилось.       — И что, все?       — А что еще? — Нравилось и то, и то. Говорили — выбирай. Я так и не понял зачем.       Анна молчала, смотрела на него.       — Ты чокнутый, — сказала наконец.       Он насмешливо приподнял бровь.       — Не чокнутая?       Она моргнула. Посмотрела на него. Потом на свои руки.       — Ага, — сказала. — Чокнутый.       Он улыбнулся.       — Знаю.       ***       Они снова сидели в подвале.       Анна рассказывала про какой-то побег из прошлого приюта — как они с ещё одной девочкой почти выбрались, но та испугалась и вернулась, а её поймали через час. Говорила и говорила, а Альфи слушал, смотрел на огонь лампочки — тусклый, мигающий, — и не перебивал.       Потом она замолкла на полуслове.       Он подождал. Тишина. Посмотрел — она сидела, закрыв глаза, голова чуть склонилась набок. Дышала ровно, глубоко — уснула.       Альфи не шевелился. Боялся разбудить.       В подвале было холодно — всегда холодно, даже когда наверху тепло. Анна во сне поежилась, поджала ноги, обхватила себя руками. Дрожь прошла по плечам.       Он смотрел на нее. На рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам. На царапину на скуле — вчерашняя драка с кем-то. На то, как она сжимается во сне, будто даже там пытается защититься.       Осторожно, стараясь не шуметь, он снял куртку. Свою, единственную, которую Агата выдала месяц назад. Накрыл Анну, подоткнул края, чтобы не сползла.       Она вздохнула во сне — глубже, спокойнее. Перестала дрожать.       Он пошел к себе. Его отсутствие уже и так затянулось, Агата уже наверняка начала его искать.        На следующий день они снова встретились.       Анна вошла, села на свое место — на старый ящик у стены. Альфи уже был там. Поздоровался, как обычно.       Она посмотрела на него и замерла.       — Что у тебя с лицом?       Альфи чуть заметно дернулся. Потом улыбнулся — той улыбкой, которая ничего не значила.       — А что?       — Не ври.       Он помолчал. Потом коснулся пальцами щеки — там, где косметика лежала чуть толще, чуть неровнее обычного.       — Агата. За то, что куртку потерял.       — Из-за меня.       — Из-за куртки. — Он пожал плечами. — Не страшно. Заживет.       Анна молчала. Смотрела на него долго, очень долго. На синяк, который он пытался спрятать. На спокойные руки, сложенные на коленях. На ровную спину — даже сейчас, даже после ударов.       Она ничего не сказала. Просто смотрела. Стало тихо. Потом она отвернулась к стене.       — Дурак, — сказала тихо. Куда-то в сторону.       Он не понял. Промолчал.       ***       Они нашли это место случайно — Анна полезла на чердак за какой-то ерундой и увидела через окно, как в соседнем доме устанавливали проектор. Альфи пришёл посмотреть. Экран был виден плохо — далеко, через улицу. Да и звука не было. Но это всё равно было больше, чем можно было надеяться. Агата была против таких развлечений.       Стекло они отмыли на третий раз — первые два только размазали грязь. Анна тёрла своей футболкой, Альфи придерживал ящик, чтобы не шатался. Ладони после были серые от пыли.       Стало видно лучше.       Они приходили сюда, когда Агата уезжала по делам и оставляла Альфи за старшую. Сидели плечом к плечу — иначе в окно не смотреть, узкое. Её плечо было острым, твёрдым, упиралось в его каждый раз, когда она двигалась. Он не отодвигался.       Иногда ему удавалось запастись сухарями с обеда. Можно было есть и притворяться, что сидишь в кинотеатре. Альфи уже не очень хорошо помнил, каково это — но сухарь хрустел слишком громко для тишины чердака.       В какой-то момент она отстранилась от окна, взяла его за руку, положила себе на плечо.       — Так удобней.       И сразу повернулась к экрану. Плечо под его рукой было напряжённым — он чувствовал это через ткань. Альфи промолчал, только пододвинулся ближе.       — Я в кино последний раз была лет в восемь, — вдруг невпопад сказала Анна. Не к нему, просто в воздух. — С мамой. Она тогда ещё не совсем...       Она не договорила.       Альфи не спросил. Смотрел на экран. Чувствовал её плечо под своей рукой.       ***       Они сидели в подвале. Анна не рассказывала ничего — просто молчала, смотрела в одну точку на стене. Альфи не торопил.       Потом она пересела. Ближе — так, что плечи почти касались. Он не двинулся. Она смотрела всё в ту же точку.       Молчание затянулось. Не пустое — другое.       Потом она повернула голову и посмотрела на него в упор. — Ты моя девчонка, — сказала Анна. Голос был словно не ее. — Я пацан, ты моя девчонка.       Альфи не отвёл взгляда. — Ты не спрашиваешь. — Да.       Пауза. В подвале было тихо — только лампочка гудела где-то далеко.       Она отвела глаза первая. На секунду. Потом снова посмотрела.       Он кивнул. — Хорошо, — он улыбнулся.       Она улыбнулась в ответ. Коротко, почти незаметно, но он увидел. Альфи смотрел на       неё. Рыжие волосы, пахнущие подвалом. Острые ключицы под старой футболкой.       Она не заговорила. Просто сидела.       Он положил голову ей на плечо. Плечо было острым, твёрдым — кость прямо под щекой. Он чувствовал, как она дышит.       Дышала часто. Потом реже. Напряжение уходило из плеча под его щекой, из того, как она сидела — та готовность, с которой она, казалось, никогда не расстаётся. Грудная клетка поднималась и опускалась, ровно, глубоко. Ритм успокаивал.       Они сидели так долго. Лампочка гудела где-то в коридоре. Потом Анна повернула голову — медленно, будто решалась. Приподняла его за подбородок и поцеловала в губы.       Это была их первая ночь. *** — Ты моя девчонка, — сказала она, когда отдышалась. — А я твой мальчик. — Хорошо. Я — твоя девочка. — А завтра? Он посмотрел на нее. В темноте было плохо видно, но она знала — он улыбается. — Завтра посмотрим. Она улыбнулась.