Удушающая любовь

Тот день начался обычно. Юнги проснулся от будильника, потянулся, взял телефон и машинально проверил уведомления. Каждое утро, сколько он себя помнил, в семь тридцать приходило сообщение от отца. Иногда это было: "Доброе утро, зайчик. Позавтракал?" Иногда: "Сегодня дождь, возьми зонт". Иногда просто стикер с котиком и сердечками. Юнги ворчал, закатывал глаза, но привык. Это был ритм его жизни, как тиканье часов. В то утро в семь тридцать сообщения не было. Юнги подумал: "Проспал папа. Устал вчера". И пошёл чистить зубы. В восемь тридцать — тишина. В девять — тишина. В десять, когда Юнги уже был на учёбе, он проверил телефон. Пусто. Странно, подумал он. Папа Джин никогда не просыпал. Даже когда болел, даже когда не спал ночами — он всегда писал ровно в семь тридцать. Это было как закон природы. В обеденный перерыв Юнги набрал отца сам. Телефон не отвечал. Он набрал снова. Снова тишина. Потом ещё раз. И ещё. Тревога заскреблась где-то под рёбрами. Та самая тревога, которую он так ненавидел в детстве, которую осуждал в отце, которая теперь поселилась в нём самом — потому что яблоко от яблони падает недалеко. — Намджун, — голос Юнги дрогнул, когда он позвонил мужу. — Ты папе не звонил сегодня? — Нет, а что? — Намджун на том конце удивился. — Он обычно сам звонит. Кстати, сегодня не звонил. Я думал, занят. — Он мне тоже не писал. С утра. — Может, телефон сломался? — Он бы с работы позвонил. Или Хосоку бы сказал. Я позвоню папе Хосоку. Он набрал номер Хосока. Гудок. Ещё гудок. Ещё. — Алло? — голос Хосока был странным. Чужим. Пустым. — Пап Хосок? Вы где? С папой Джином всё нормально? Он не отвечает, и с утра не писал, я волнуюсь... Тишина в трубке затянулась. Так надолго, что Юнги посмотрел на экран — не сбросился ли вызов. — Юнги-я... — голос Хосока прервался. Послышался всхлип, приглушённый, будто человек пытался спрятать его рукой. — Пап Хосок? Что случилось? Где папа? — Он... сегодня утром... — Хосок не мог продолжать. Воздуха не хватало. Слова застревали в горле, как камни. Юнги почувствовал, как мир останавливается. Как сердце пропускает удар. Как ноги становятся ватными. — Папа Хосок, скажите мне. Пожалуйста. — Его не стало, Юнги. Сегодня утром. Я нашёл его в постели... он уже... — голос сорвался в рыдание. — Он не проснулся. Телефон выпал из рук Юнги. Намджун, который стоял рядом (он приехал, когда услышал, что Юнги звонит отцу), подхватил его, не давая упасть. — Юнги? Юнги, что случилось? — тряс он мужа за плечи. Но Юнги не слышал. Он смотрел в одну точку перед собой и не мог дышать. Потому что папа Джин всегда был рядом. Всегда писал. Всегда звонил. Всегда проверял, поел ли он, надел ли шапку, не замёрз ли. А сегодня не написал. И уже никогда не напишет. --- В морге было холодно. Металлический холод, который пробирал до костей и не отпускал. Юнги смотрел на отца и не узнавал. Тот выглядел... спокойным. Таким спокойным, каким не был никогда при жизни. Без вечного напряжения в глазах. Без морщинки тревоги между бровей. — Он знал, — вдруг сказал Хосок тихо. Голос сел, охрип от слёз, от попыток говорить, когда говорить невозможно. — Он знал, что болен. Юнги медленно повернул голову. — Что? — Я нашёл документы. В его столе. Диагноз поставили полгода назад. Рак. Четвёртая стадия. Бесполезно лечить. — Полгода? — голос Юнги был чужим, не своим. — Он полгода знал и ничего не сказал? — Не сказал. Никому. — Хосок провёл рукой по лицу, размазывая слёзы. — Он продолжал вставать каждое утро. Готовил завтрак. Звонил тебе. Проверял, поел ли Намджун. Ворчал на меня за то, что я не надел шапку. Каждое утро. До вчерашнего дня. Намджун стоял в углу, белый как мел, и молчал. Он вспоминал, как ещё позавчера Сокджин звонил ему и спрашивал, не хочет ли он пирог с яблоками. "Я испёк, приезжайте, Юнги соскучился, да и я соскучился". Голос был обычным. Тёплым. Заботливым. — Почему? — прошептал Юнги. — Почему он ничего не сказал? Хосок покачал головой. Плечи его тряслись. — Потому что он боялся, что мы будем волноваться. Что мы бросим свои дела, будем сидеть с ним, смотреть на него с жалостью. Он не мог этого вынести. Он должен был заботиться о нас. До самого конца. Это был его способ любить. — Это не любовь! — крик Юнги разорвал тишину морга. — Это предательство! Он не дал нам попрощаться! Не дал сказать... сказать... Он осел на пол, закрывая лицо руками. Рыдания рвались наружу, грубые, страшные, такие, каких он не позволял себе с детства. Хосок сполз к нему, обнял, прижал к себе. Они сидели на холодном полу и плакали вдвоём. Два человека, которых Сокджин любил так сильно, что решил умереть в одиночку, лишь бы не обременять их. Намджун стоял рядом, положив руки им на плечи, и тоже плакал — беззвучно, по-своему. Потому что Сокджин был ему не просто свёкром. Он был человеком, который научил его, что такое настоящая, пусть и удушающая, любовь. --- Через три дня были похороны. Пришло много людей. Друзья, знакомые, соседи. Все говорили правильные слова: "Светлый человек был", "Заботливый", "Добрейшей души". Юнги стоял у гроба и слышал эти слова, но они пролетали мимо, не задевая. Он смотрел на отца и вспоминал другое. Как в пять лет упал с велосипеда, и папа Джин прибежал с аптечкой, хотя рана была размером с копейку. Как в семь лет папа стоял у окна и ждал его с прогулки, считая минуты. Как в одиннадцать папа устроил истерику в полиции из-за опоздания на час. Как в четырнадцать папа звонил Намджуну "просто узнать, как дела". Как в шестнадцать папа ворчал, но отпустил с ночёвкой. Как на свадьбе папа плакал так, что пришлось вызывать врача. Как позавчера, за день до смерти, папа звонил и спрашивал, поел ли он. — Он звонил мне в тот день, — сказал Юнги, не оборачиваясь. Голос был тихим, но Хосок услышал. — Утром. Сказал, чтобы я надел шарф, потому что ветер. Я отмахнулся, сказал, что не маленький. Он засмеялся и сказал... — голос дрогнул. — Сказал: "Ты всегда будешь для меня маленьким. Даже когда состаришься". Хосок подошёл и встал рядом. — Он мне вчера вечером ужин собрал. На сегодня. Сказал, что устал и ляжет пораньше. Я поел, лёг рядом. Утром проснулся, а он уже... — Хосок сглотнул. — Холодный. И на тумбочке записка. "Я тебя люблю. Не вини себя. Позавтракай нормально". — Он оставил записку? — Да. И в холодильнике еда на неделю. С подписями. И список, что купить. И номер врача, к которому обращаться, если что. Он всё продумал. Даже свою смерть он организовал так, чтобы мы меньше страдали. Юнги закрыл глаза. По щекам текли слёзы, но он не всхлипывал. Просто стоял и плакал молча. Таким был его папа. Контролировал всё до самого конца. Даже собственный уход. --- Прошло полгода. Юнги просыпался каждое утро в семь тридцать и смотрел на телефон. Сообщений не было. Уже полгода не было. А привычка осталась. Хосок постарел. Сгорбился. Надевал шапку только потому, что Сокджин из гроба не мог проверить. Иногда он ловил себя на том, что хочет позвонить мужу и спросить, где тот задержался. А потом вспоминал и замолкал на полдня. Они редко говорили о нём. Слишком больно. Но иногда, вечерами, сидели на кухне — той самой, где Сокджин проводил столько времени, готовя им еду, — и молчали вместе. Это было их общее горе. Намджун старался заботиться о них обоих. Привозил продукты, проверял, поели ли они, напоминал про шапку. Юнги как-то сказал ему: — Ты становишься похож на папу. — Это плохо? — спросил Намджун осторожно. — Нет, — Юнги покачал головой. — Наверное, это хорошо. Значит, он остался. Во мне. В тебе. В папе Хосоке. В тот вечер они впервые за полгода засмеялись. Вспоминали, как Сокджин прятал шапки Хосока, чтобы тот надевал "правильные". Как звонил Намджуну и спрашивал, не хочет ли тот пирог. Как стоял у окна и ждал. Он всё так же ждал их. Только теперь оттуда, где нет ни телефонов, ни геолокаций, ни шапок. Но Юнги знал: если бы мог, папа Джин звонил бы каждый день. Проверял бы, поели ли они. Следил бы, надели ли шапку. Потому что такая любовь не умирает. Даже когда человек уходит. --- В семь тридцать утра телефон Юнги пиликнул. Он схватил его, забыв дышать. Спам-рассылка из магазина косметики. Он выдохнул и отложил телефон. Сообщений больше не будет. Никогда. Но он всё равно будет ждать. Каждое утро. В семь тридцать. Потому что так его научили. Потому что так он любил. Потому что яблоко от яблони падает недалеко.