Удушающая любовь

Юнги исполнилось шестнадцать. Он вытянулся, стал выше Хосока на пару сантиметров и теперь смотрел на отца сверху вниз — в прямом и переносном смысле. У него появились свои компании, свои интересы, своя жизнь, в которую родители имели доступ ровно настолько, насколько он позволял. Сокджин по-прежнему звонил по десять раз на дню. По-прежнему проверял геолокацию на телефоне сына (Юнги давно знал об этом и даже не пытался скрыться — бесполезно). По-прежнему ждал у окна, если сын задерживался. По-прежнему готовил еду на неделю вперёд, раскладывал по контейнерам и подписывал: "Завтрак вторник", "Обед среда", "Перекус перед тренировкой". По-прежнему звонил Хосоку на работу узнать, поел ли тот, надел ли шапку (Хосоку было пятьдесят, и он прекрасно сам знал, когда надевать шапку) и не забыл ли заплатить за парковку. Ничего не изменилось. Кроме одного — Юнги перестал злиться. Он просто принял. Как принимают погоду: дождливо — берут зонт, солнечно — радуются, папа Джин контролирует — отвечают на звонки и скидывают геолокацию. — Ты чего такой покладистый стал? — спросил как-то Намджун, который теперь был официальным парнем Юнги (вот уже полтора года, и Сокджин всё ещё звонил ему раз в неделю "просто узнать, как дела", от чего Намджун краснел до корней волос). — А смысл бороться? — пожал плечами Юнги. — Он не переделается. Я понял это лет в двенадцать. Можно потратить жизнь на войну, а можно просто жить и принимать его таким. — Но это же не нормально. — Для кого как. Для нас — нормально. Папа Хосок говорит, что любовь не всегда бывает удобной. Иногда она бывает липкой, душной и бесячей. Но это всё равно любовь. Намджун задумчиво покрутил в руках телефон, который только что пиликнул — очередное сообщение от Сокджина: "Намджун-и, вы сегодня будете у нас? Я пирог испёк. Юнги сказал, ты любишь яблочный". — Твой отец только что написал мне про пирог, — сказал Намджун. — Он всегда так... заботится? — Всегда. И чем старше я становлюсь, тем больше. Готовься, если мы поженимся, он будет тебе звонить каждый день проверять, поел ли ты и не замёрз ли. — Я как-то... не против, — улыбнулся Намджун. — У меня родители вечно в командировках. Приятно, когда кто-то волнуется. Юнги посмотрел на парня и вдруг понял кое-что важное. То, что для него было тюрьмой, для других могло быть даром. Просто потому, что у других этой тюрьмы не было. Вечером, за ужином, Сокджин суетился вокруг стола, пододвигая то салат, то хлеб, то сок, то ещё что-то. Юнги молча ел, Хосок читал новости в телефоне, делая вид, что не замечает этой суеты (он научился этому лет пятнадцать назад). — Намджун сказал, ты ему пишешь, — вдруг сказал Юнги. Сокджин замер с тарелкой в руках. — Я... ну, иногда. Просто узнать, как дела. Он хороший мальчик. Я волнуюсь. — Он не против. — Правда? — Правда. У него родители вечно в разъездах. Он говорит, приятно, когда кто-то волнуется. Сокджин медленно опустил тарелку на стол и сел. На его лице отразилась целая гамма чувств — от удивления до вины и обратно. — Я не хочу лезть не в своё дело, — тихо сказал он. — Я просто... — Просто ты такой, — закончил за него Юнги. — Я знаю. Мы все знаем. Намджун теперь тоже знает. — И он... не считает меня странным? — Считает. Но говорит, что это мило. Сокджин открыл рот, закрыл, потом посмотрел на Хосока. Тот поднял глаза от телефона и улыбнулся. — Что я тебе говорил? Люди видят твоё сердце, Джин-а. Даже за всей этой опекой. — Я просто люблю вас, — голос Сокджина дрогнул. — Очень сильно. Слишком сильно. — Бывает слишком много сахара в чае, — философски заметил Юнги, жуя котлету. — Но ты же не перестаёшь пить чай. Просто привыкаешь. — Ты сейчас сравнил меня с сахаром? — Ага. Ты сладкий. И от тебя иногда живот болит. Но без тебя никак. Хосок фыркнул в кулак, пряча смех. Сокджин посмотрел на сына, потом на мужа, и вдруг рассмеялся сам — устало, облегчённо. — Боже, какой же ты у меня... — он покачал головой. — Ладно. Ешьте давайте. — А можно мы с Намджуном на выходные поедем за город? — спросил Юнги как бы между прочим. — С ночёвкой. Тишина повисла над столом. Хосок перестал жевать. Сокджин побелел. — Куда? С кем? Где ночевать? А родители Намджуна знают? А там безопасно? А погоду смотрели? А я... — Пап, — перебил Юнги спокойно. — Дыши. Сокджин замер, открыл рот, чтобы продолжить, и... закрыл. Сделал глубокий вдох. Потом ещё один. — Хорошо, — выдавил он. — Но я позвоню Намджуну. И его родителям. И в тот дом, где вы будете. И... — И напишешь мне сто сообщений, — кивнул Юнги. — Я знаю. Я готов. — Ты... правда готов? — Пап, мне шестнадцать. Я давно готов к тому, что ты такой. И знаешь что? Наверное, если бы ты вдруг перестал, я бы забеспокоился. Что случилось? Почему папа не звонит? Не умер ли? Сокджин смотрел на сына и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Несмотря на всю боль, на все ссоры, на все "отстань" и "не лезь" — этот мальчик принимал его. Целиком. Со всей гиперопекой, со всеми звонками, со всей душной любовью. — Я люблю тебя, — сказал Сокджин просто. — Я знаю, пап. Я тоже тебя люблю. А теперь дай мне доесть, пока котлета не остыла. Хосок наблюдал за этой сценой и думал о том, как же всё-таки устроена жизнь. Пятнадцать лет назад он боялся, что гиперопека Сокджина разрушит их семью. А она просто стала её фундаментом. Кривым, тяжёлым, иногда неудобным — но фундаментом, на котором всё держалось. Ночью, когда Юнги ушёл к себе (и Сокджин, конечно, проверил, выключил ли он свет, закрыл ли окно, поставил ли телефон на зарядку), Хосок и Сокджин сидели на кухне и пили чай. — Знаешь, о чём я думаю? — спросил Сокджин, глядя в темноту за окном. — О чём? — Я столько лет пытался измениться. Для тебя. Для Юнги. Ходил к психологам, читал книги, делал упражнения. А он просто взял и принял меня таким. И Намджун принял. И ты принял давно. — До тебя только дошло? — усмехнулся Хосок. — Я медленный, — улыбнулся Сокджин. — Просто... мне всю жизнь казалось, что я неправильный. Сломанный. Что моя любовь — это брак, который надо исправить. А вы взяли и сказали: "Окей, мы будем жить с этим браком. Просто научимся". — Потому что это не брак, Джин-а. Это просто ты. Таким уж тебя слепили. И мы любим тебя таким. Сокджин помолчал, потом положил голову на плечо мужа. — Я всё равно буду контролировать, — сказал он тихо. — Наверное, до самой смерти. — Знаю. — Я буду звонить Юнги, когда он женится. Буду проверять, поел ли его муж. Буду слать Намджуну рецепты, если он вдруг похудеет. — Представляю. — И тебя буду доставать. Ты уже старый, а я всё равно буду заставлять тебя носить шапку. — Я без шапки вообще мёрзну теперь. Так что спасибо. Сокджин засмеялся тихо, утыкаясь носом в плечо мужа. — Какие же вы у меня... — прошептал он. — Какие? — Терпеливые. Очень терпеливые. — А ты того стоишь. Они сидели в тишине, слушая, как за стеной тихо играет музыка — Юнги всё ещё засыпал под неё, даже в шестнадцать. Сокджин считал про себя до ста, чтобы успокоиться перед сном. Хосок гладил его по руке. Ничего не изменилось. Но, наверное, это и не требовалось. --- Эпилог, которого не ждали Прошло ещё десять лет. Юнги женился на Намджуне. Сокджин на свадьбе плакал так, что пришлось вызывать врача (оказалось, просто истерика от счастья). Он всё так же звонил молодым каждое утро, проверяя, позавтракали ли они. Намджун научился отвечать "да, пап, мы поели, даже посуду помыли" ещё до того, как Сокджин задаст вопрос. Хосок вышел на пенсию и теперь целыми днями возился в саду, который разбил на участке их загородного дома. Сокджин выходил к нему каждые полчаса — проверить, не упал ли, не замёрз ли, не хочет ли пить. — Ты меня задолбал уже своим чаем, — ворчал Хосок, но чай пил. А по вечерам они сидели на веранде, смотрели на закат и вспоминали, как всё начиналось. — Помнишь, ты сказал, что я никогда не изменюсь? — спросил как-то Сокджин. — Помню. — Я не изменился. — Знаю. — И ты всё ещё здесь. — А ты всё ещё волнуешься, что я уйду. Сокджин промолчал. Хосок вздохнул и взял его за руку. — Я никуда не денусь, Джин-а. Даже если ты позвонишь мне сто раз за день. Даже если проверишь геолокацию. Даже если спрячешь все мои тёплые носки, чтобы я надевал те, которые ты считаешь правильными. — Я не прячу носки. — Прячешь. И шапки прячешь. И ключи от машины, чтобы я не ездил в гололёд. — Это безопасность. — Это любовь. Твоя версия. Сокджин улыбнулся и прижался к мужу. — Спасибо, — прошептал он. — За что? — За то, что не пытался меня переделать. — А я пытался. Просто не вышло. Они рассмеялись оба — устало, тепло, согласно. В доме зазвонил телефон. Сокджин вскочил, потому что это мог быть Юнги. А вдруг что-то случилось? А вдруг они поссорились? А вдруг Намджун заболел? А вдруг... Хосок смотрел, как муж бежит в дом, и качал головой. Потом улыбнулся и пошёл следом — ставить чайник. Потому что так было всегда. И так будет всегда. Таким уж их слепили. И другого им было не надо.