Кухни

Кухня пахнет пылью и ночью. — Где Эмир? — Разлегшись на полу тёмной кухни и раскинув костлявые конечности во все стороны, щурится Женя. — Ты сейчас серьезно? — Щелчок Бориной зажигалки в ночной тишине звучит слишком громко. Он сидит на маленьком диване и затягивается сигаретой. Драный кот Сгущенка у него на коленях недовольно жмурится. — Нет, просто издеваюсь. — Нагло улыбается, жестом прося подкурить и ей. Луна заглядывает в старое окно и, кажется, смеётся вместе с Женей. Вот же подлая сука. Глупо верить в небеса здесь, в этой квартирке. Слишком уж часто в жизни каждому из обитателей хотелось накричать на небо, в сотый раз спросить «почему?» и истерично заплакать. Остается верить друг в друга. Эмир ушел на работу позавчера и до сих пор не появился. Задерживался он всегда на неопределенный срок и возвращался хаотично. Ни графика, ни законности – идеальное для него занятие. Боря делал вид, что его ничто не беспокоит. Женя, с голоду жуя горький фильтр, тоже. Остальные смотрели кошмары вместо мультиков, ютясь на кровати в спальне. Боря достает вторую сигарету. Эти двое раньше всех поселились здесь. Так давно, что, кажется, могут помнить пустырь, на котором построили эту хрущевку сорок лет назад. Они на этой пыльной кухоньке в ночи выглядят как часть интерьера — такие же пыльные, потрескавшиеся и застывшие. Женя на старой кафельной плитке напоминает огромную трещину. Угловатая, длинная, бледная, вся какая-то неровная и жуткая. Со своей лысой головой, паутиной шрамов и татуировок похожа на нечто, кого раньше боялась найти под кроватью. Боря мысленно усмехается этой ассоциации, скребя ногтями шрам на бритой макушке. Он с драным котом на его коленях неправильно сильно похожи. Оба худые до болезненного, покалеченные до страшного, злые до опасного и оба такие ужасно уставшие. Сгущенка часто кусается без повода. — Что тебе снилось? — Женя вглядывается в темноту за скрипящей форточкой. — Я же знаю, чего ты тут сидишь. — Просто не хочу спать. Как и ты. — Женя усмехается. Боря почесывает костлявый бок Сгущенки. — Ты согласишься. После недолгой паузы ему отвечают. — Ага. ,, Обитатели облезлой норы, спавшие кто на единственной кровати, кто на горе цветастых пледов на полу, вползают на кухню. В комнате осталась только Юлька — она ещё не разучилась спать долго. Девочка, пахнущая ромашковым чаем, Тома, аккуратно будит раскинувшуюся на полу Женю. Шума, до этого безуспешно пытавшаяся распутать полтора метра кудрявого безумия на своей голове, кидает в Сгущенку подушкой. Сгущенка возмущенно скрипит и больно кусает Борю. Боря медленно разлепляет светлые глаза. Кухня нехотя просыпается и оживает. — Эмир еще не вернулся? — Тома знает, что нет, но надеется. Подходит к пожелтевшему от времени холодильнику в поисках еды. Знает, что ничего нет и надо идти в магазин, но надеется. Тома всегда надеется. Боря, спавший пару часов, не меняясь в лице, отвечает на вопрос, медленно мотая головой. Женя, севшая на подоконник, видит едва промелькнувшее в его взгляде беспокойство, но ничего не говорит. В этой старой квартирке есть негласное правило: считаются только произнесенные слова. Если кто-то невольно говорит глазами или телом, или даже слезами, нельзя об этом спрашивать. Вдруг ответят. Ответов здесь часто боятся. — Не вернулся, — Отвечает Шума, сонно потирая глаз. Она похожа на маленького заспанного гнома. Так и не скажешь, что ей место среди этих жестоких детей. Что таскает с собой отцовский пистолет с десяти лет. — Уже третий день. — Зачем-то добавляет она. Сгущенка кровожадно наблюдает за мухой под потолком. Хоть кто-то сегодня поест. — Без Эмира слишком тихо! Может, музыку включим? У кого плеер? — Резко оживившись, весело предлагает Шума, сбивая со стола пепельницу (упаковку из-под детского творога) длиннющими волосами. Окурки разлетаются, как конфетти. Женя закатывает глаза. Тома рыщет по шкафчикам. Шума смеется. Боря рычит. — У вас же верят. Что сила женщины в волосах? Я приду к тебе ночью и обрею нахрен, — Шума невпечатленно фыркает. — И плеер разобью. — Шума притворно пораженно распахивает глаза и, хватаясь за сердце, воинственно кричит: — Не посмеешь, гнида бледная! — И налетает на Борю, не обращая внимания на грозно шипящего кота на его коленях. Зря. Сгущенка виснет на ее кудрях, пытаясь добраться до лица, пока Шума смеется и отбивается. Тома примирительно бросает в них полотенце. Женя перехватывает полотенце и бьет им по бешеной кудрявой голове. — Боря — сними своего уродца с Шумы и обними от меня Юльку, как проснется. Шума, ты иди в магазин. Забудешь, что мы не можем питаться только шоколадным молоком — шею сверну. Не переубивайте друг друга, после работы я сделаю это сама. — Взяв со стола пачку сигарет, Женя выходит из кухни. Тома бежит за ней и хватает за худое плечо. — Жень, Шума быстро придет, подожди завтрак, время еще есть. — Посмотрев на угрожающе-хмурое лицо девушки, добавляет, — Пожалуйста. — Она всегда зачем-то надеется. Женя скрывается в коридоре, так и не ответив. Она единственная из них работает сегодня, так что битвы за Толстовку Для Административок удалось избежать. Заходит в спальню за вещами, грустно смотрит на сопящий комок одеяла на кровати, — сестру — напяливает уродливую форму сетевого фастфуда, поверх Толстовку, и подхватив сумку со сменной обувью, бутылкой сидра и паспортом, направляется к выходу из их маленького квартирного мирка. Кеды в сумке неприятно бьются о выступающую бедренную кость. Когда вышедшая проводить Тома уже выбила обещание поесть в обед, а война с заедающим замком почти окончена, с лестничной клетки доносится глухой грохот. Стены тут картонные. Бух-бух-бух. За дверью что-то ритмично скатывается с лестницы. Бух-бух-бух. Бух-бух. Тишина. Что-то скатилось с лестницы. Кто-то? Тома вздрагивает и отшатывается от двери. Женя, окинув ее непонятным взглядом, все-таки справляется с замком и выходит в подъезд, за ней показывается хмурый Боря, за ним, принюхиваясь, следует Сгущенка. Шума, нашедшая плеер, радостно скачет сзади, подпевая скрипучим и заедающим My Chemical Romance. А внизу, у лестницы валяется Эмир. This alone, you're in time for the show — Блять. — Уставшим голосом комментирует Женя. — Разбирайтесь сами, я на работу. — И спускается мимо Эмира, доставая пачку сигарет. — Ой, вернулся!? Я убью его, как только очнется, клянусь. — У Шумы лучшие в районе кровожадные улыбки. Эмир — сборник причин попадания в детскую колонию. Старший брат сидит третий год, а Эмиру будто обидно, что не его старания оценили по достоинству — за распространение посадили не его — брат и тут преуспел. И Эмир преуспел бы вместе с ним, если бы не Шума и Боря со сворой. Он появился здесь год назад — Шума каким-то образом дотащила бессознательное тело до порога квартиры и пошла спать, оставив на растерзание жителям. Боря на правах главаря разрешил немного у них пожить, но тот как-то к норе быстро прирос и живет до сих пор. Оставляет в тревоге, уходя в ночь, и будит, приходя под утро. Будит обычно с грохотом, куда-нибудь падая или распевая песни, больше похожие на ритуальные завывания для жертвоприношений. В жертву он приносит себя. Только кому? Вечному поиску любви? Себя? Какой же все-таки придурок. Его работа — искусная иллюзия любви, а его былая зависимость — иллюзия реальности. Эмир — сборник причин попадания в эту набитую брошенностями квартирку. — Что с ним? — ужасается Тома. — На него напали? I've really been on a bender and it shows Она, перепрыгивая ступеньки, бежит к Эмиру, не смотрит под ноги, всматривается в рассеченную скулу, битые костяшки и стремительно разбухающий синяк на лбу. Задушено ахает, заметив лужицу крови рядом с ухом. Боря спускается вслед за ней с нечитаемым лицом. Только Женя бы заметила его бледное беспокойство, но ее здесь нет. Он останавливается, не подходя близко. Шума съезжает по перилам с потрескавшейся краской, падает, да так и остается сидеть перед лежащим братом. Ее носки пачкаются об окровавленную руку. Плеер продолжает скрипеть песню. The sharpest lives are the deadliest to lead Вблизи Эмир не похож на себя. Обычно в любых состояниях он выглядит донельзя живым, ярким и взбалмошным. Даже когда спит, кажется, что чуть тронешь, вскочит, чтобы продолжить рушить обреченное спокойствие мира. Впрочем, так и есть. Но сейчас он будто обесточен. Кто-то выключил его. Смуглая кожа теперь грязно-серая. Пересеченные шрамом губы отливают синевой. Кровь, скулу полоснули чем-то острым. Костяшки сбиты сильнее обычного. Тома, только-только подойдя ближе, сразу же отшатывается к стене, ища опору. Ухо. Оно разорвано. Кусок мочки свисает и кровоточит. Уходил из квартиры Эмир с сережкой. — Господи... Борь, иди сюда, — Тонкий голос дрожит. Тома никогда не сможет привыкнуть и никогда не разучится плакать. Боря не двигается, вместо него, словно посол, к Эмиру ковыляет Сгущенка. Обходит, обнюхивает и тыкается мордой в карман рваной олимпийки. В кармане шебуршат. Кот шипит и вопросительно смотрит на хозяина. Тот все-таки приближается и замечает ухо. Его эмоции лишь в зло сжатых кулаках. Он молча подхватывает отключенного Эмира под локти и тащит по лестнице в квартиру. Шума безуспешно пытается успокоить Тому. Джерард Уэй продолжает хрипеть из плеера. In love with all of these vampires So you can leave like the sane abandoned me Боря с Эмиром из всей их семейки, если не считать Эмира с Шумой, которые друг другу брат с сестрой, знакомы дольше всех. Росли в одной песочнице, а потом в одной дворовой компании. Вместе бегали по гаражам и вместе падали с них, вместе взрослели, вместе наживали шрамы и проблемы. Вместе учились дружить и любить. Разные религии и разные характеры, одинаково привязавшиеся друг к другу и одинаково брошенные семьями. Совершенно бесцветный снаружи Боря и вырвиглазно яркий Эмир. Один с кастетом и ножом, другой с заточенными кольцами и отцовским травматом. Оба, однажды резко разделенные зависимостью одного и принципиальностью другого, но спустя год встретившиеся здесь. Give me a shot to remember And you can take all the pain away from me Кровь пропитывает темные кудри и капает на лестницу. Майка и руки Бори теперь тоже в красных пятнах. Эмир даже сейчас умудряется раскрашивать мир. В застегнутом кармане олимпийки что-то начинает поскуливать, раздражая Сгущенку. Дверь остается открытой. Бессознательный парень теперь валяется на диване в кухне. Кто бы ни был виноват… Кухня набита детьми и злостью. Минуя обрывок занавески (остальная часть сгорела во время последней попытки Шумы сварить макароны) в комнату влезает солнце, греет щеки и обнимает спины, целует в висок и врет, что все будет хорошо. Вокруг дивана с погрызенной обивкой — здесь нет моли, только голодный кот — маленькое столпотворение. Тома на коленях у изголовья аккуратно протирает порез на серой скуле смоченным многострадальным полотенцем, Шума успокаивающе гладит ее по волосам, сплетая в косы беспокойство и ярость. Сонная и испуганная Юлька, прибежав на шум, забралась на столешницу и сидит, поджав колени к подбородку. Боря на скрипучей табуретке сидит рядом с диваном и буравит взглядом разорванное ухо. Как же неуместно светло. A light to burn all the empires So bright the sun is ashamed to rise and be — Выключи. — Если бы голос был камнем, Шуме бы пробило висок. Джерард Уэй наконец затыкается. В полумраке подъезда все выглядело лучше. Эмир выглядел живее. Сейчас его вид — иллюзия живого. Он весь в пыли и грязи. Плечо неестественно вывернуто, руки покрыты ссадинами и синяками. Шея вся красная и тоже поцарапана. Шорты открывают вид на разбитые колени и распухшую фиолетовую голень. Носки кед в чьей-то крови. Олимпийка с закатанными рукавами порвана на боку, вокруг дыры бордовое пятно. Кожа на татуировке на предплечье стесана. Правая скула глубоко рассечена, в ране крошки земли. Всё в крови: обесточенный Эмир, окаменелый Боря, бессильно злая Шума, погрызенный диван и руки Томы, пахнущие ромашковым чаем. И всё будет в крови, когда они найдут виновных. Или когда виновные найдут их, тут уж как повезет. — Сколько он уже лежит? — Голос Шумы совершенно ровный. Лицо для нее непривычно спокойное. Всем своим видом она нагло лжет. — Полчаса уже точно. — Тома стойко вытирает слезы майкой с бретельками из бусин. — Скоро, наверное, в себя придет...— Она всегда зачем-то надеется. Сгущенка трется о ее колено, успокаивая. Или просто чешет ухо. Какое-то время на кухне тишина. Первым не выдерживает безжалостный кот. Он запрыгивает на Эмира и вгрызается куда-то в бок олимпийки. Карман отчаянно скулит, и кухня выходит из транса. Тома, стараясь не задеть Эмира, снимает с него Сгущенку и расстегивает молнию. Черный робкий нос и огромные желтющие глаза. — Котенок! — Ахает Тома и скорее вытаскивает черный комочек. Котенок вырывается, яростно пищит, клацает не доросшими зубками и царапает лапой с мягкими когтями. Но этого достаточно. Он выпрыгивает из хрупких рук, и забравшись по обрывку занавески, ударившись о раму, вылетает в форточку. Второй этаж так-то. Очередной глупый ребенок. — Что это было? — Шума хлопает глазами, переводя взгляд с Томы на форточку и с форточки на резко утихомирившегося кота. — Котенок. — Боря поджигает кончик сигареты, флегматично рассматривая окно. — Разбился, наверное. Похороним потом. Если. Раньше не придется хоронить Эмира, — И усмехается криво. Тома сдается, отпуская измученный край майки, и капает слезами на пол. Боря оборачивается на Юльку. Та молча таращиться на Эмира и, кажется, потерялась где-то в попытках понимания происходящего. Парень затягивается, встает и идет к шкафчикам. Дверца жутким скрипом ясно дает понять, что открываться ей не нравится. Бутылка «Деревеньки» ютится в самом углу, прямо за пустыми банками какао, цветастой упаковкой соды и почему-то русско-немецким словарем восемьдесят четвертого года выпуска. — Что ты хочешь сделать? — Она догадывается. Но всегда продолжает надеяться. Зачем-то. Боря тушит сигарету об стол, кидает бычок в форточку. — Разбудить. — Подходит к дивану с бутылкой и льет водку на рассеченную скулу. Солнце в отвращении прячется за облака. Ромашковые руки кажутся до ужаса сильными, когда пытаются вырвать бутылку из Бориных пальцев. Кухня пахнет кровью и спиртом. Перепалка не успевает начаться — даже примирительное полотенце не понадобилось — с дивана хрипят. Все смотрят в приоткрывшиеся мутные глаза с полопавшимися капиллярами. Юлька издает неясный писк. Синие губы Эмира тянутся в усмешке при виде злого прищура сестры. — Салом, сестричка, ты...— Договорить он не успевает. Шума раздает лучшие в районе пощечины, а скула начинает кровоточить сильнее.