passage of arms

Первый полный день турнира начался с трубного гласа. Пятеро защитников сияли в своих доспехах, когда герольды вызвали их вперёд. Эгг болтал без умолку о том и об этом рыцаре, пока они садились на коней и брали копья и щиты, чтобы поприветствовать лордов на трибунах: старый Лео Длинный Шип в своих изумрудных латах с распустившимися розами Хайгардена на атласной попоне его боевого коня; Сир Хамфри Хардинг из Долины в красно-белую клетку; Сир Эндроу, одетый под стать сестре — оранжевый, как рассвет, от табарда с эмблемой солнца до украшенных лентами поводьев его коня. Серебристая прядь в тёмных волосах за ухом Принца Валарра стала видна только тогда, когда он остановился, чтобы засвидетельствовать почтение Принцу Бейлору. — Ему следует держать копьё твёрже, день даже толком и не начался, — проныл Эгг. — А ну тихо, — бросил Дунк, хотя и сам заметил, что принц держал копьё куда менее ловко, чем Сир Хамфри или Лорд Тирелл. Те управлялись с оружием так непринужденно, словно копьё, щит и конь были лишь продолжением их собственных тел. Победа в этот день сулилась им — если только вдруг не объявится претендент поискуснее. Тебе бы лучше держаться подальше от их щитов, чурбан — подумал он угрюмо, но герольд Лорда Эшфорда уже выкрикивал следующее имя, и Дунк совсем забыл присмотреться к тем, с кем ему, возможно, предстояло столкнуться, когда на поле выехал ещё один защитник. — Наследник Штормового Предела, — объявил герольд, — Сир Лионель из Дома Баратеонов! Он сиял от самых кончиков своих железных рогов до острых зубцов позолоченных шпор. Поверх доспехов на нём был надет табард из золотой парчи с вышитым чёрным шёлком коронованным оленем на груди; ветвистые рога из чёрной эмали расходились по его наручам и наплечникам. Дунку казалось, что за прорезью шлема так же ярко блестели и глаза рыцаря, а когда тот снял его, Дунк увидел сияние зубов в широкой улыбке, которую Лионель послал через всё поле. Его плащ был разделен надвое: одну половину составлял густой чёрный бархат, поглощающий солнечный свет, а другую — золотая парча, сияющая словно зеркало и ниспадающая на круп его скакуна. Даже боевой конь был облачен в златотканую попону — великолепный жеребец, тёмный, как ночь, и гладкий, как сталь клинка. Его голову, шею и грудь защищали латы солнечно-желтого цвета под стать наряду всадника. Это было прекрасное животное, на редкость грациозное, с изящным изгибом шеи, конь буквально плясал над землёй от малейшего касания шпор Лионеля. Почему-то Эгг принялся улюлюкать и хихикать. Дунк лениво замахнулся над головой мальчишки и пригрозил, чтобы тот замолчал, не то придётся худо. Трубы затрубили, кони рванулись, копья разлетелись в щепки, и над рёвом толпы прокатился долгий, взрывной хохот Лионеля. Это был чудесный турнирный день. Первым из защитников своё место потерял Эндроу Эшфорд: он сошёлся в четырёх схватках с Тибольтом Ланнистером, прежде чем наследник Утёса Кастерли сумел точно направить острие копья и выбить оранжевого рыцаря из седла. Всеобщий любимец, по реву толпы понял Дунк, хотя сам Лорд Эшфорд просиял от того, что его сын достойно держался против одного из лучших рыцарей Западных земель, даже когда ошеломленному юноше помогали уйти с поля. Затем вызов Сиру Хамфри Хардингу бросил Сир Хамфри Бисбери. Дунк даже заключил пари с соседом, но к тому моменту, когда оба Хамфри изломали по дюжине копий и поединок перерос в общую свалку, из которой Хардинг едва вышел победителем, и Дунк, и его сосед, и Эгг орали так громко, что уже и не помнили, чью именно победу они празднуют. Принц Валарр скакал отлично, что Дунк и подметил вслух, но Эгг лишь презрительно фыркнул, заявив, что эти победы и яйца выеденного не стоят. Мальчишка был прав: вызов сыну Бейлора бросали лишь старые лорды, чьи золотые годы давно миновали, да зелёные рыцари, чьи шпоры были словно сплетены из травы. Однако Валарр — принц королевства, а Эгг спит на одеяле под деревом, поэтому Дунк всё равно отвесил ему затрещину и наказал знать своё место. Всякий раз, когда Лионель выходил на поле, он превращал бой в игру: сбивал гребни со шлемов противников и швырял их в толпу. То были искусные вещицы, часто покрытые эмалью, позолотой или вовсе выкованные из чистого серебра. Простой люд обожал его за эту привычку, и, едва мимо проносился его вороной конь, ревел так, что можно было оглохнуть — хотя те, кому довелось с ним биться, разделяли этот восторг куда в меньшей мере. Лионель сбил лазурные эмалевые зубцы с головы Сира Франклина Фрея, хвост из сплетённых чёрно-белых перьев — у одного из трёх Блэквудов и сверкающий красный петушиный гребень — со шлема Гаррольда Свифта. Дунк подсадил Эгга, чтобы мальчик смог дотянуться и поймать позолоченного гуся, отправленного в полёт прямо с насеста на голове Сира Кларенса. Каргилл бросил злой взгляд Лионелю в спину, пока оруженосец спешил помочь ему подняться. После Сира Кларенса бросать вызов Лионелю отваживались лишь рыцари без гербов на шлемах, но он с тем же хохотом валил на землю и их. Каждый раз Эгг тыкал Дунка локтем в бок. Каждый раз Дунк не обращал на него внимания. Дунк ждал и с содроганием думал о том, что вот-вот услышит: — Сир Манфред из Дома Дондаррионов, наследник Чёрного Приюта! Даже боевой конь Сира Манфреда был рыжим — огромный гнедой жеребец в чёрной попоне с прорезами, в которых виднелся фиолетовый шёлк. Отсалютовав на трибуне Лорду Эшфорду, Принцу Бейлору и Леди Гвин, рыцарь опустил забрало и направил коня к павильонам защитников. Он проехал мимо розы Хайгардена и ромбов Хамфри Хардинга, мимо трехглавого дракона Таргариенов, изрыгающего пламя в алой кайме Юного Принца, и льва Ланнистеров, вставшего на дыбы в золоте Сира Тибольта. Сир Манфред склонил копьё и коснулся щита Лионеля с его коронованным оленем. Рядом с Дунком Эгг, взобравшись на изгородь, затеял с женщиной справа отчаянный спор о какой-то безумной ставке, они бились об заклад на деньги, которых ни у кого из них не было, но Дунк не сводил глаз со Смеющегося Вихря. Тот улыбался, садясь в седло, и выкрикивал вслед Сиру Манфреду какую-то колкость, утонувшую в гуле толпы. Баратеон занял позицию у северного края барьера, Дондаррион — у южного. Боевые кони фыркали и били копытами вспаханную землю. Черные латы сира Манфреда сверкали серебряными звездами. Дунку показалось, будто Лионель взглянул в его сторону перед тем, как оруженосец помог ему надеть шлем, но раздумывать об этом было некогда — вновь затрубили в рог. Шпоры впились, и кони сорвались на галоп. Копьё Лионеля разлетелось в щепки, ударив в плечо Сира Манфреда, но Дунк видел лишь копье Манфреда — двенадцать футов ясеня взметнулись вверх и скользнули по рогатому шлему Лионеля. Сотни людей ахнули как один, когда удар начисто снёс шлем с горжета: жёлтая сталь и железные рога, сверкнув на солнце, рухнули в пыль. Дунк был почти уверен, что его сердце остановилось. Он вспомнил, как дышать, только когда вороной конь замедлил бег в конце дорожки, а Лионель натянул поводья — его голова, хвала богам, осталась на плечах. Дунк смутно сознавал толкотню и выкрики вокруг, но почти ничего не слышал и не чувствовал. Ему придётся сдаться. Все видели, как Лорд Деймон Ланнистер поступил так же вчера вечером в первых же схватках: он предпочёл признать поражение, чем рискнуть головой в поединке против Лео Тирелла. — Разве Сир Манфред не послал вас в Пекло, сир? — подал голос Эгг. — И он тоже, да. Приятно было бы увидеть, как того втаптывают в грязь, но Дунк скорее предпочел бы, чтобы Лионель сдался, чем получил стальным наконечником копья по черепу. Он развернул жеребца и откинул волосы с лица, выкрикивая имя оруженосца. Подбежал юноша с новым копьём, и Дунк понял: Лионель и не думает уступать. — Не боитесь за свои глаза, сир? — крикнул Манфред Дондаррион через всё поле. Лионель ответил ему свирепой улыбкой и пустил вороного рысью обратно к барьеру. У Дунка внутри всё сжалось от дурного предчувствия. — Он закончит как Сир Робин, — сказал Эгг встревоженным голосом. — Обезумеет, ослепнет на один глаз и начнёт бредить Воином. — Что? — спросил Дунк, но ответ Эгга его мало заботил: рога взревели вновь и Лионель вонзил шпоры в коню бока, и встречный поток воздуха откинул назад кудри с его незащищённого лица. Он ранен. У самой кромки волос, там, где слетел шлем, багровело пятно — кровь медленно стекала по виску. Ограждение впилось в ладони Дунка. Опустились копья — чёрное, пурпурное, золотое; серебряный наконечник склонился чуть ниже золотого. В первой сшибке копья лишь скользнули по щитам. Во второй Сир Манфред вышиб щит Лионеля, но мгновением позже жёлтое копьё попало ему в грудь с такой силой, что он едва не вылетел, судорожно вцепившись в седло руками. Он выпрямился, пока Лионель смеялся, а на третьем заходе оба копья разлетелись на тысячу деревянных осколков, и кони умчались прочь уже без всадников. — У него щепки в волосах, — сказал Эгг. Дунк слышал его лишь смутно, словно тот говорил через закрытую дверь. Поле боя сузилось и сжалось, пока на нем не остались только Лионель и Манфред, вскочившие, чтобы продолжить борьбу в общей схватке, меч Манфреда блеснул полоской серебра в закованном в кольчугу кулаке, Лионель выхватил тупогранную булаву и захохотал так громко, что Дунк отчётливо расслышал его даже сквозь вздохи толпы. В волосах его и вправду застряли щепки — крашеные деревянные иголки, вцепившиеся в густые тёмные кудри, но, хвала Семерым, лица они миновали. Лишь тонкая струйка крови стекала по ушной раковине к золотому блеску серьги над горжетом. Его губы зашевелились. Казалось, он что-то кричал, но Дунк не мог разобрать слов, лишь читал по губам: «Не позорься и сдавайся, Дондаррион!» Сир Манфред поднял щит, и рыцари Штормовых Земель заплясали. Лионель вращал булаву обеими руками; он обрушивал удары на ноги Сира Манфреда, позволяя самому размаху уводить его из-под удара меча. Дунк слышал, как вокруг так и сыпались ставки: Лионель был выше ростом, но Манфред — моложе и не так измотан боем. Он не целился в незащищенную голову Лионеля, однако двигался достаточно быстро, чтобы отражать большинство ударов булавы, а от остальных его спасали доспехи. Даже тупое оружие высекало адский металлический скрежет, вгрызаясь в нагрудники, наплечники и наручи. Лионель силён, осознал Дунк, сердце колотилось у него в самом горле, пока он наблюдал, как рыцарь обрушивал удар за ударом на украшенный молниями щит Сира Манфреда. Он ничуть не устал от предыдущих схваток — его глаза азартно блестели над хищным оскалом — как и не страшился ни смерти, ни увечий, яростно бросаясь под удары противника и позволяя чужому клинку рассекать воздух в считанных дюймах от своей бородатой челюсти. Если он продолжит в том же духе, Манфред выбреет его начисто. Дунку не пришлось долго переживать за судьбу бороды Лионеля; меч Сира Манфреда высек фонтан искр, скользнув по изгибу его верхнего наруча. Манфред слишком вложился в удар и на мгновение потерял равновесие, этого Лионелю хватило: он отбросил булаву и всем телом сшиб противника в грязь, хохоча, как безумец. Дунк был слишком далеко, чтобы услышать, как Манфред сдается, но тот и не сопротивлялся дольше нескольких ударов сердца — Лионель уже приставил кинжал к щели в его сбитом набок горжете. Манфред поднял руку, признавая поражение. Когда Лионель поднялся, его сверкающие доспехи от груди и ниже были залеплены грязью. Сюрко превратилось в лохмотья, а великолепный плащ свисал за спиной рваными лоскутами. У него хватило благородства помочь Сиру Манфреду подняться; он что-то сказал — без сомнения, какую-то дерзость, судя по тому, как перекосило лицо противника, а затем сорвал со своей груди рондель с эмалевой звездой и вслепую швырнул его в толпу. Они его любят, подумал Дунк. Гул толпы звенел у него в ушах. Если я буду сражаться хотя бы вполовину так же хорошо — хотя бы на четверть — лишь бы не опозориться, лишь бы победить, я… Мрачный взгляд Лионеля остановился на нём. Его улыбка изменилась: широкая, яркая, предназначенная для беснующейся толпы стала другой — более скупой. Более искренней, если только Дунку хватило глупости на это надеяться. Лионель тряхнул головой. Его тронутые сединой волосы красивым беспорядком рассыпались по лицу, всё еще перепутанные с осколками копий. У Дунка скрутило живот, но уже по другой причине. Он сгреб Эгга в охапку и оттащил его подальше от ограды, пока Лионелю не взбрело в голову подойти, поманить их или затеять еще какое-нибудь безумство, в котором у Дунка не осталось бы иного выбора, кроме как пойти у него на поводу. — Это было просто блестяще! — радостно воскликнул Эгг за полдником, как только оправился от обиды за то, что его уволокли, как мешок с зерном. — Думаю, все почести дня должны достаться Сиру Хамфри. Четырнадцать побед! И та первая, против другого Сира Хамфри, была лучшей из всех. Я бы поставил на него золото — будь оно у меня, конечно — что он останется чемпионом до самого конца турнира. Он всё болтал и болтал, обсуждая то одну сшибку, то другую, и снова сокрушался по поводу выступления Принца Валарра– — Бьюсь об заклад, вы бы его сделали, сир. — Это ты к чему? — А, ну… —и тот факт, что Дунку придётся ждать как минимум до завтра, чтобы самому выйти на ристалище. Дунк жевал кусок солонины, пока мальчишка всё болтал, мысли витали где-то там, далеко. Хамфри Хардинг, Тибольт Ланнистер и Лео Тирелл — все они удержали звание защитников королевы турнира, и Дунк видел достаточно, чтобы понять, как плохо бы ему пришлось, брось он им вызов. Но в одном Эгг был прав: против Валарра Таргариена у него и впрямь были бы шансы. Куда больше, чем просто шансы, если я сумею выбить его из седла. Его рука опустилась на бедро, где к поясу-верёвке был пристёгнут кинжал Лионеля; Дунк припрятал его под лохмотьями, чтобы никто, завидев дорогую кожаную перевязь, не принял его за вора. Если я повалю его на землю и мы сойдёмся в схватке, я выиграю. В Эшфордском турнире победил Дунк из Блошиного Конца. Он перекатывал эту мысль в уме. Ему нравилось, как это звучит, хоть это и были лишь мечты, и он старался не давать воли другим, ещё более дерзким фантазиям. У Эгга, должно быть, было на это какое-то чутьё: не успел Дунк решить, что не станет думать о Лионеле, как мальчишка уже ткнул его в бок и спросил: — …а что вы скажете о Сире Лионеле? — Что? — О последней схватке, сир, против Сира Манфреда Дондарриона. Вы так внимательно за ней следили, я подумал, что вы всё еще под впечатлением. Это было ужасно захватывающе, не так ли? Я то думал, он точно лишится глаза или уха, ну или хотя бы клока волос, но с поля боя он ушёл вроде бы целым. На лысой голове Эгга глаза его казались огромными, а от ехидной ухмылки на лице мальчишки Дунку нестерпимо захотелось отвесить ему затрещину. — Разве вы не надеялись на его победу? Затылок Дунка обдало жаром: — Я лишь надеялся, что мне не придётся смотреть, как человеку проламывают череп. В ответ Эгг лишь гулко хмыкнул. Дунк уже собирался отвесить ему подзатыльник, как вдруг услышал крик: — Межевой рыцарь! Они с Эггом посмотрели вниз по склону и увидели человека с парой лошадей: вороного боевого коня, чьи бока взмокли от пота, и гнедого дестриэ, вскидывающего голову. Человек показался смутно знакомым — он был одет в ливрею Баратеонов. Единокровный брат Лионеля, понял Дунк. — Межевой рыцарь! — проорал Давос Шторм. — Минутку, если найдется время! Дунк посмотрел на Эгга, но тот лишь пожал плечами. Дунку пришлось перейти на трусцу, чтобы нагнать Давоса. Он уже вёл лошадей в сторону конюшен. — Что-то случилось, сир? — Дунк не мог представить зачем он понадобился этому человеку, и почему он так старательно отводит взгляд. — Лионель ранен? Давос поморщился. — Это Лионель у нас сир, а не я. Он не… ранен. Ему определенно нужна новая лошадь и крепкий кулак в нос за ту выходку без шлема, но, к сожалению, он слишком целёхонек, чтобы это послужило ему уроком. — Я не совсем понимаю, п…простите. Какое это имеет отношение ко мне? Резкий выдох: — Пекло, парень! Это значит, что у него кровь вскипела. Это значит, тебе лучше поторопиться и пойти остудить его пыл ещё раз, пока его не насадили на копьё, когда я приведу ему нового коня, слышишь меня? Последний дракон умер ещё до рождения Дунка, но теперь, кажется, он узнал, как ощущается драконье пламя. — Я…сир, я не… — Не хочешь? — спросил бастард, вздёрнув брови. Волосы у него были тёмные, как у Лионеля, но глаза — голубые, бледные и слезящиеся. — Или не знаешь как? Потребовалась огромная сила воли, чтобы не расквасить ему нос. И потребовалось ещё больше воли, чем Дунк мог в себе найти, чтобы вспомнить хохочущего, окровавленного Лионеля и отказать ему. Никто, кажется, не ставил под сомнение право Дунка находиться здесь, в этом бурлящем водовороте турнирного поля. Повсюду бегали оруженосцы, латники и слуги: кто возился с капризными конями, кто — с капризными рыцарями. Все бегали туда-сюда, едва успевая уворачиваться друг от друга. В оленьем шатре царила та же суета, хотя служанка снаружи, похоже, узнала Дунка и поспешно впустила его внутрь с каким-то тревожным облегчением на лице. Какой-то юноша — оруженосец, как понял Дунк, едва не плакал, возясь с застёжкой разорванного плаща Лионеля. Мейстер в серой робе стирал засохшую кровь с его лица, бормоча себе под нос о рыцарях-дураках и оленях в пору гона. Сам Лионель стоял на удивление скованно, сверля взглядом пустоту, пока не вошёл Дунк и не привлек его внимание. — Ты, — сказал он густым, охрипшим голосом. Его глаза, черные и жаркие, как угли, казались еще ярче на его непривычно каменном лице. — Милорд? — рискнул подать голос оруженосец, но Лионель рявкнул: — Вон, парень! — и юноша исчез, а мейстер последовал за ним по пятам. Лионель выглядел лихорадочно навздрюченным, он был сам не свой и тряс головой, словно пытаясь унять звон в ушах. Он ни на миг не сводил взгляда с Дунка, тяжело дыша ртом. При этом он не казался запыхавшимся. Не выглядел он и раненым, хотя после последней схватки с Сиром Манфредом его доспехи были сильно исцарапаны. Он выглядел… Боевое безумие — так называл это старик. Дунк впервые увидел его своими глазами после смерти Короля-Стервятника. Латники тогда рыскали по лагерю, точно волки на охоте: с голодными глазами и окровавленными ртами, глухие к любым словам, нечувствительные к любой боли и ослепленные густой кровавой пеленой, которая застилала им мир еще многие часы, а то и дни после того, как бой утихал. Старик, всё ещё не оправившийся от раны, вздрагивал от вопросов Дунка, словно они причиняли ему настоящую боль. Он говорил, что это своего рода лихорадка; безумие, которое охватывает даже самых благородных рыцарей в те мгновения битвы, когда силы на исходе, а воля надламывается; когда жизнь и смерть разделены тончайшей, призрачной нитью, и лишь низменный животный инстинкт выживания заставляет человека дотянуть до следующего рассвета. Он признался, что и сам поддался этому среди трупов на Краснотравном поле. Он говорил, что опозорил себя, что это болезнь, превращающая лучших из людей в худших. Тогда он посмотрел Дунку в глаза — впервые увидел в нём мужчину, а не мальчишку, и предупредил, на что люди способны на самом деле. Латные рукавицы Лионеля впились в плечи Дунка. Острый рифлёный край наплечника больно врезался в его бицепс. Лионель не столько целовал, сколько кусался — одни зубы и никакой элегантности, всё его бархатное очарование слетело, сменившись сталью, костью и слабым привкусом крови. От него теперь едва пахло пряностями — только потом, животиной, сталью и медью. Что-то острое царапнуло щеку Дунка. Неужели в волосах всё еще остались щепки? — Лионель, — сказал Дунк, но ответа не последовало. Он упёрся ладонью в нагрудник Лионеля, навалившись всем весом, чтобы заставить рыцаря отступить. Тот склонил голову набок, по-птичьи, и медленно, неровно моргнул. В волосах у него всё ещё были щепки. По изгибу уха тянулась дорожка засохшей рыжей корки — он не стер всю кровь до конца. Он меня не слышит. — Лионель? Он издал низкий гортанный звук и приник к груди Дунка. Медленно, охваченный странным страхом, Дунк положил руку ему на затылок. Основание черепа Лионеля точь-в-точь легло в его ладонь. Волосы там безнадежно спутались и взмокли от пота. Не так давно Дунк сам был оруженосцем, поэтому он знал, где искать застежки, пряжки и ремни, спрятанные под исцарапанной бронёй Лионеля. Желто-золотой доспех сидел на нем идеально. Лучшие оружейники королевства бились друг с другом за право ковать для него, и ему никогда не приходилось продавать свою лошадь, чтобы оплатить их труд. Работа и впрямь была великолепная. Дунк не мог удержаться и провел пальцами по эмали и гравировке, по пластинам — столь тонким и плотным, что казались стальными перьями, выкованными точно по сгибу локтя Лионеля. Память сама вела его руки: сначала латные рукавицы, затем наручи. Он снимал шедевры кузнечного мастерства и отбрасывал их в сторону, словно ненужную шелуху. Время от времени он замирал, позволяя Лионелю целовать себя, пока в лёгких не заканчивался воздух, а голова не начинала идти кругом от его нехватки. Когда доспехи были сняты, Дунк ощутил напряжение, бурлящее в мускулах рук Лионеля. В них таилась яростная сила, едва сдерживаемая мощь, натянутая, как тетива — от плеча до локтя и кончиков пальцев, жаждущая вырваться на волю. Облаченные в перчатки руки Лионеля выстукивали беспокойный ритм на затылке Дунка. Остатки лат гремели при каждом его движении. Дунк почти боялся дальше прикасаться к нему, но ещё больше он боялся того, что может случиться, если оставить Лионеля в таком состоянии, с кровью настолько горячей, что он того и гляди сварится в ней. Словно усмиряешь Грома, понял он, не убирая руки с затылка Лионеля, а другой рукой на ощупь ища застежки его доспеха. Нетерпеливое, своенравное создание, которое, однако, можно приручить. Он расстегнул горжет, на мгновение пожалев, что больше не видит массивного стального воротника на фоне лоснящейся от пота кожи горла Лионеля, но рыцарь вздохнул, и Дунк понял, что тому стало легче. Дунк лишал его рыцарства по кусочку, деталь за деталью. Лионель, скрывавшийся под исцарапанным золотым панцирем, едва не дрожал от нетерпения, но чем больше доспехов с него спадало, тем отчетливее к нему возвращался рассудок. Дунк опустился на колени, чтобы распутать завязки на поножах. Он прижался лбом к шнуровке на талии дублёра Лионеля и ослабил узлы, удерживавшие набедренники. Сняв их и освободив бедра Лионеля, он почувствовал, как пальцы запутались в его волосах. — Почти закончил, милорд, — проговорил он. Ему вовсе не обязательно было проводить ладонями по задней стороне ног Лионеля, ведя пальцами вдоль мускулов, дрожащих под шоссами, но это прикосновение вызвало тихое шипение. Дунк спрятал улыбку, уткнувшись в талию Лионеля. Он не спеша возился с поножами, чувствуя, как сбивался и учащался пульс, когда кончики пальцев задевали изгиб шпор. Дужки были стальными, из той же превосходной стали, что и весь остальной доспех, но шейки и звездочки сияли позолотой. Он поднял взгляд и обнаружил, что Лионель пристально смотрит на него, его глаза превратились в тёмные щели сквозь густые чёрные ресницы, а выражение лица было неразличимо за вьющейся челкой. Он не двигался чаще необходимого, лишь позволяя Дунку снимать доспехи. Лионель склонил голову набок, под его бородой дёрнулась челюсть, а затем он положил ногу Дунку на бедро. — Если уж взялся за дело, — произнёс он странным, тихим и вкрадчивым голосом, — то доведи его до конца как следует, межевой рыцарь. Его нога сильно дрожала. Всё-таки он устал. Силён, но не сильнее меня, и в схватке мои рост и вес дали бы о себе знать. Словно бес попутал Дунка: он склонился, приник губами к колену Лионеля и снял золотые шпоры с его пят. Он представил, как чувствует ритм чужого пульса в напряжённых мышцах икр. Представил, как слышит лязг стали под шепотом шнурков, скользящих сквозь кожу. Представил кукольного рыцаря в доспехах цвета солнечного света, что пляшет на невидимых нитях и смеется нежным смехом Тансель. Герой из сказки. Герой из песни. Мужчина, пьяный от крови, закинувший ногу Дунку на плечо и сжавший пальцами его волосы. Он был по-рыцарски красив. Той красотой, которой здесь и место — среди золота, шёлка и бархата; красотой, к которой такие, как Дунк, касаются лишь тогда, когда затягивают на нём сияющие латы. Дунк уткнулся лицом в сгиб бедра Лионеля. От того пахло потом, но запах не был неприятным, он был солёный, жаркий и какой-то невыразимо живой. Плоть и кровь под всем этим лоском. — Ты что, боишься лишить меня невинности? — прохрипел Лионель сверху. Дунк всегда был тугодумом. А близость Лионеля делала его еще глупее: прошло несколько ударов сердца, прежде чем он осознал смысл слов. Туп, как баран, медлителен, как зубр. — Масло для меча? Лионель махнул рукой куда-то за плечо Дунка, где на боковом столике, рядом со стойкой для оружия лежал длинный меч в тёмных ножнах и оловянная баночка. — Ну же, бери его. Да, не жалей… Он устроился на краю складного стола, даже не потрудившись снять поддоспешник. Дунку пришло в голову, что такая вещь — редкость для шатра чемпиона, где всю обстановку порой приходится сворачивать в мгновение ока, но Лионель заслужил право на дерзкую роскошь. И сейчас она была как нельзя кстати. Масло успело стечь по самые локти Дунка, прежде чем Лионель остался доволен. Он поманил Дунка за собой, пока их тела не прильнули друг к другу вплотную — грудь Дунка к его спине. Лионель направил руки Дунка вокруг своей талии, ведя его ладони вниз по изгибу там, где дублет облегал стан, мимо края одежды, туда, где он уже скинул бриджи — к жару между бедер, где волоски были жёсткими и тёмными, тронутые серебром, как и на голове. Он погрузил три пальца в горшочек с маслом. Жидкость стекала по руке, бесстыдно блестя на бледных шрамах и грубых мозолях. Он взял эту руку, переплёл свои пальцы с пальцами Дунка и потянулся вниз. Лионель уделил своему члену лишь мгновение, двигая рукой Дунка вверх и вниз по всей длине, пока тот не встал — налитый, разбухший и блестящий от масла; он издал резкий порицающий звук, когда Дунк попытался полностью обхватить его ладонью, и вместо этого снова направил его руку к тяжёлому мешочку между ног, к нежной бархатистой коже позади мужского естества — к тугому кольцу мышц, которое затрепетало при первом же робком нажатии пальца Дунка. Невинность, отрешенно подумал он, зарываясь носом в кудри на затылке Лионеля. Никакого приданого тебе здесь не светит, Дунк: ни золота, ни серебра, ни сыновей. Он почувствовал, как выгнутая спина Лионеля, прижатая к его груди, напряглась. — Пекло, ты так и будешь стоять здесь пока зима не достигнет пика? — последовала пауза, и голос его прозвучал уже не так резко, когда он добавил: — Начинай медленно. Дунк двигался так медленно, что начал гадать, не убьёт ли это его самого. У Лионеля перехватило дыхание, когда он вошёл внутрь. Благодаря маслу скольжение было плавным и влажным — шелковистым, горячим, тесным. Настолько тесным, что Дунк чувствовал каждое вздрагивание тела Лионеля вокруг себя. Слыша его резкое, рваное дыхание и видя побелевшие костяшки пальцев, мёртвой хваткой вцепившиеся за край стола, Дунк поначалу испугался, что причиняет ему боль, и спросил, всё ли в порядке. — Ну и здоровяк, — сумел выдать Лионель. — Ну и ручища. Но он не велел останавливаться, и Дунк грудью, руками, пальцем ощутил его дрожь. — Ну же. Это почти как кукольное представление, подумалось Дунку. Он осторожно ввёл второй палец в тугое кольцо мышц Лионеля и вырвал у него звук, словно рыцаря ударили под дых. Внутри него обжигало, было невыносимо горячо; всё там трепетало и сжималось в такт его судорожным вдохам. Когда Дунк согнул пальцы, Лионель едва не всхлипнул и согнулся пополам, сжимаясь так сильно, почти больно, руки совсем побелели, цепляясь за столешницу. От одной только руки — подумал Дунк, чувствуя, как в паху всё натянулось от нарастающего стона Лионеля. Прелестный рыцарь-кукла, с позолотой по краям, поющий, словно птица. Он проник глубже, надавливая костяшками пальцев в нежное влажное место, отчего Лионель ахнул, выругался и впился ногтями в дерево. Дёрни за ниточки — и пускай пляшет. — Ещё немного, милорд, — услышал он собственный голос. Ты должен служить его воле. Ты должен служить его усладе. Разве это правильно — иметь его вот так? — Боги, — пропел Лионель. — Ох, боги, ах, семь преисподен, парень, здесь– Его растянуло так широко, что Дунк боялся лишний раз шевельнуться, чтобы не причинить боли, но Лионель не мог успокоиться: дрожал, как лист во время шторма, то насаживаясь, то отстраняясь и содрогаясь всем телом, пока прерывисто дышал, ругался и молил. Должно быть, жадность у высокородных в крови — он так вжимался задом в ладонь Дунка, будто жаждал, чтобы его разорвали. Сломать его сейчас было бы проще простого. И вправду: была дыра в заду — станет дыра от копья. Дрожь пробралась к рукам Лионеля. Свободной рукой Дунк обхватил его спереди, удерживая в вертикальном положении; он чувствовал, как жар чужого тела просачивается сквозь плотную ткань, украшенную костью. Лионель казался меньше, чем был на самом деле. Горячая, извивающаяся кукла — крепкая и хрупкая одновременно. Дунк знал, что поддоспешник должен сидеть плотно, но, расправив пальцы на крутом изгибе его бока, он задался вопросом: а не сойдутся ли его ладони на талии рыцаря? Если он возьмёт его вот так, то сможет ощутить собственную плоть прямо сквозь живот Лионеля. Ещё один, в него влезет ещё один. Он хочет ещё один. Когда Дунк ввёл четвертый палец, Лионель едва не зашёлся в судороге. Теперь Дунк мог уйти пальцами глубже. Он повёл рукой выше, масло пропитало край его рукава, а запястье заныло от неудобного угла между дрожащими бёдрами Лионеля. Там, в самой глубине, было слабое место — та самая точка, что лишала Лионеля сил и слов, заставляя его выгибаться и скулить у Дунка в тисках. Лионель издал резкий, сдавленный стон и сжался так сильно, что Дунк почувствовал, как хрустнули костяшки его собственных пальцев. Его член пульсировал, до боли необласканный, но Лионель в его руках полностью обмяк и начал падать. Кукла с перерезанными нитями. Дунк прижал предплечье к талии Лионеля, чтобы тот не рухнул вперёд — туда, где его пролитое семя бледно сияло на резном дереве. Он содрогнулся, простонал, а затем Дунк почувствовал, как он потянулся, постепенно обретая опору в ногах, пока не смог стоять без поддержки. Лионель повернул голову в сторону. Он всё ещё выглядел неважно: волосы в беспорядке, лицо раскраснелось, но, казалось, Дунк выжал из него всё безумие. В его взгляде появилась ясность, которой не хватало прежде. — Знаешь, — проговорил он охрипшим голосом, — мне тут вспомнилась одна песня. — Он заметил, как Дунк поморщился. — Что, не желаешь слышать моего пения? После всего, что между нами было, сир? Ах, как больно. — Он выгнул спину и поморщился. — И вправду, всё очень сильно болит. Боги. — Просто не уверен, что я достаточно стар для таких песен, — ответил Дунк, и рыцарь запрокинул голову и залился долгим-долгим смехом.