Морем, небом, вечным

      Армин просыпается на рассвете. Осторожно высвободив из-под одеяла руку, он протирает кулаком сонные глаза, а его взгляд утыкается в светлую макушку и обнаженное плечо.       Энни крепко спит рядом — он понимает это по ее глубокому дыханию, — но их тела не соприкасаются. Одеяло, одно на двоих, чуть сползло, оголив небольшую грудь со светло-розовым соском. Армин не может отвести взгляд, но кажется, будто оскверняет святыню. Предает ее доверие. Ему не позволено смотреть на нее так, спящую и беззащитную, поэтому он аккуратно тянет одеяло вверх, скрывая девичью наготу и пытаясь запечатлеть в памяти максимально точные воспоминания. Чтобы даже с закрытыми глазами воспроизводить в воображении каждый ее изгиб, каждую крошечную родинку, каждый шрамик. Впрочем, последних у Энни почти не осталось — все они благодаря силе титана мгновенно затягивались.       Вот только силы титана у нее уже нет. Вчера Энни уверяла его, что ей не больно. Отдавалась ему так доверчиво, на его ласки реагировала со смущенной искренностью. Кажется, что лишь теперь, после этой ночи, Армин увидел ее настоящую, хотя и до этого улавливал яркие проблески неопытной застенчивой девушки, которую Энни так отчаянно пыталась скрывать под образом безразличного, бессердечного циника. Армин сдерживает порыв поцеловать ее макушку, бледное плечо. Он не простит себе, если потревожит ее сон, поэтому просто тихо изучает умиротворенное лицо. Светлые брови, густые ресницы, изящный изгиб носа, губы морковного цвета. Думал, за те четыре года, пока приходил в подвал, должен был выучить ее черты наизусть — но нет, сейчас они видятся ему совсем другими. Теперь Энни не в заточении и не в коме — она крепко, спокойно спит после проведенной с ним ночи любви.       Армин про себя хмыкает. «Ночью» любви назвать это сложно — он не выдержал и пятнадцати минут. От воспоминаний его щеки пылают. Он так хотел доставить удовольствие и Энни, а не только себе, но в ней было так тесно, так сладостно, что его неопытное тело быстро сдалось. Армин знал, что у девушек это сложнее, читал об этом, изучал всю доступную литературу, но Энни была слишком взволнована, не могла до конца расслабиться, и когда его ласки вместо наслаждения стали приносить что-то другое, он увидел это по ее лицу и спросил. Энни смутилась. Она была очень мокрой, но еле слышно сказала, что не знает, как именно это должно ощущаться, и попросила просто поцеловать ее. А потом они лежали в обнимку и много говорили. Говорил в основном он. Так перенервничал, что начал, заикаясь, нести какую-то научную чушь про девственную плеву и уздечку, от чего ему сейчас невероятно стыдно, но Энни внимательно его слушала, кивала и время от времени робко тянулась за поцелуем, а если и стеснялась его слов, то ничем этого не выдавала.       Арлерт крепко зажмуривается. Какой же он олух. Дурак, каких свет не видывал. Что он вообще нес? Не мог просто держать язык за зубами?       Он переводит взгляд на светлое плечо.       Энни оказалась такой… мягкой. Нежной, понимающей. Такой необычной, нехарактерно неуверенной. Как ласково она касалась его волос, его затылка, когда он двигался, нависнув над ней. Как осторожно целовала, шептала, что все в порядке, что ей совсем не больно. Как доверчиво впустила его в себя, в свое тело и в сердце, она, ледяная Энни Леонхарт, которую в кадетском корпусе боялись все, даже самые крупные и крутые парни. Она дала ему так много, отдала всю себя, а он даже не смог довести ее до оргазма. Бестолочь. Не помогли ни его книги, ни журналы, ни все то, что он когда-то подслушал из разговоров более опытных ребят. Наверное, он был слишком резким, слишком дерганным. Не создал нужных условий для того, чтобы Энни ощутила себя в безопасности и отпустила. Эх, совсем непутевый ты, Арлерт.       Беззвучно поднявшись с кровати, он топает в ванную, перед этим оглянувшись и убедившись, что не разбудил ее. Справив нужду, моет руки и умывается, смотрит на свое отражение.       Взъерошенный, с блестящими глазами, Армин приглаживает волосы. У него немного болят губы от всех их поцелуев. Странно, что после пережитых испытаний у него еще осталось то, что могло с ним случиться впервые. Что он до сих пор не стал «мужчиной» в старомодном, плотском понимании этого слова. Когда он признался в этом Энни, она не сразу поверила, хмыкнула. «Серьезно, Арлерт? За все эти годы ни одна бабочка не прилетела на этот смазливый огонек?». Да нет, бабочек было достаточно — вокруг него постоянно кто-то порхал. Но его сердце, как и все мысли, безраздельно принадлежали Энни Леонхарт. Он даже представить себе не мог, что потеряет невинность с кем-то, кроме нее. И если ждать придется вечность, то так тому и быть.       Впрочем, вечность ждать не пришлось. Ему двадцать, Энни двадцать один, а они смущались, словно четырнадцатилетние, когда стали просто держаться за руки. Оба неопытные, оба нецелованные. Про ее опыт он старался не думать и уж точно прямо не спросил бы — знал, что жизнь у Энни была непростой, что ее растили как оружие, жестко тренировали, без капли ласки, что в какой-то момент ей могло захотеться простого человеческого тепла. А ей его и захотелось. Захотелось так, что она пощадила объект своей первой в жизни симпатии и провалила миссию, ради которой прошла через ад. Армин подозревал, что она могла никого к себе не подпускать, но спросить не осмеливался. Сегодня ночью она сказала это сама. Глядя куда-то в угол комнаты, словно загнанный зверек, призналась, что никогда и ни с кем, а ее щеки покрылись стыдливым румянцем. Он видел ее такой впервые. Такой уязвимой, оголенной во всех смыслах этого слова. «Ты хочешь сделать это со мной?», — взволнованно спросил Армин, а в ответ получил смятенный, несколько раздраженный вздох. «Арлерт, я лежу под тобой голая. Тебе нужен еще более очевидный ответ?».       Губы Армина в отражении растягиваются от улыбки. Он буквально чувствует, как сердце в груди сжимается от огромного, необъятного, не совсем понятного ему чувства. Он уже соскучился по Энни. Безумно соскучился. Три минуты ее не видел, а кажется, что прошла целая вечность.        Когда он возвращается, рассветные сумерки уже погрузили спальню в синеватую зимнюю мглу. Впрочем, заползая назад в постель, Армин не сразу замечает, что из-под одеяла на него смотрят два внимательных голубых глаза. Энни проснулась. Натянув одеяло на рот и нос, она молча глядит на него, хлопая ресницами.       — О… прости. Я тебя разбудил?       — Нет. Я сама проснулась, — тихо произносит она хрипловатым ото сна голосом и втягивает голову в плечи, как будто хочет нырнуть еще глубже под покрывало или слиться с ним.       — Тогда доброе утро, — говорит Армин и улыбается, но чувствует себя не мужчиной, а глуповатым подростком, едва потерявшим девственность.       — Доброе утро, — шепчет Энни, и из-под белой ткани появляется ее кулак, которым она растирает глаза. Такой крошечный, почти детский кулачок, который нагонял на элдийцев столько страху. Армин берет ее руку и целует костяшки. Осторожно, лишь несколько невинных «чмоков». Вдыхает запах кожи. Они как будто все те же, но и абсолютно другие. Что-то между ними навсегда изменилось, пусть и стеснение пока сильнее всех остальных чувств.       — Как спалось? — спрашивает он, до сих пор видя лишь ее глаза.       Энни задумывается и после паузы отвечает:       — Хорошо. Очень крепко. А тебе?       — Тоже. Как убитый. Сейчас только семь утра.       — Мы рано уснули.       Несколько мгновений они просто смотрят друг на друга, ее рука в его. Каждый думает о своем, но об одном и том же.       — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Армин с опаской; боится смутить, а еще боится ответа.       Ее глаза рассматривают стену позади, словно ищут там подсказки. Армин тянет одеяло вниз, аккуратно, чтобы открыть ее лицо, а когда открывает, сердце его пропускает пару ударов.       — Нормально.       — Ничего не болит?       Энни опускает взгляд в его грудную клетку и молчит. В утренней дымке не разобрать, но, кажется, она покраснела. Спустя мгновение Энни качает головой — нет, не болит.       — А у тебя?       — Немного. Губы, — смущенно хихикает он.       — Неженка, — усмехается Энни и подносит большой палец к его рту, водит по губам. Армин повторяет за ней, словно в зеркальном отражении. Его всегда притягивали эти губы, еще лет с тринадцати. Небольшие, четко очерченные, такие мягкие на вид, нежно-розовые, как у фарфоровой куклы. Да и вся Энни казалась такой миниатюрной и изящной — до тех пор, пока ее не ставили с кем-то в спарринг, а над светлой девичей головой не пролетал очередной здоровяк.       Ощущается неловкость, но Армин не знает, как ее преодолеть. Как правильно себя вести после первого раза, проклинает свою неопытность, свою неуверенность. Поцеловать ее? Притянуть к себе и обнять? Сказать, как он счастлив, как благодарен, как его сердце переворачивается в груди, каким недостойным он себя чувствует? В голове это звучит так легко, высокопарно. Как у героев романа. Но они не герои романа, и своим словесным поносом Армин ее точно обескуражит. Поэтому тянется к горбинке на переносице и целует. Оставляет при себе все эти нелепые признания — по крайней мере, временно.       И чувствует робкое прикосновение к своему плечу. Порывистое поглаживание, будто Энни хочет его обнять, но сомневается. А ему этого достаточно: он заключает девушку в объятия и жадно вдыхает аромат кожи, волос, такой манящий, женственный. Водит руками по спине, плавным изгибам подтянутого тела, не позволяя себе, впрочем, лишнего, держит дистанцию, особенно внизу. Энни и так немного дрожит.       — Тебе холодно? — шепчет он.       Она качает головой — нет. А потом ищет его губы своими. И осторожно, робко целует.       Еще подростком Армин иногда представлял себе, каково это, просыпаться вместе. Как это будет выглядеть? А вдруг от него будет неприятно пахнуть? Что делать с утренним запахом изо рта? Со спутавшимися, несвежими волосами? Все эти вопросы тревожили юное воображение, рисовали картинки совершенства, оторванные от реальности. В реальности все иначе. В реальности запах изо рта тревожит его меньше всего — напротив, ничего в Энни его не отталкивает и не способно оттолкнуть. Все запахи этого теплого, живого женского тела возбуждают, и Армин ласкает ее скользкий язык своим, проникает глубоко и отчаянно, чувствует несмелый ответ и ослабляет напор. Руки уже смелее бродят по изгибам настороженно, прислушиваются к реакции. У Энни очень нежная, сухая кожа. Такая тонкая, словно рисовая бумага. Как в этом деликатном теле может скрываться подобная мощь? Энни просто крошечная в его объятьях. Обманчиво беззащитная. Он сжимает в ладони упругую, крепкую ягодицу. Вот только тренированные, точно каменные мышцы под кожей ее выдают.       Энни тихонько выдыхает в поцелуй, и Армин чувствует, что твердеет. Быстро же он. Ее поцелуи становятся чуть настойчивей, а его терзают сомнения. Она хочет секса прямо сейчас? Или они будут просто целоваться? Как понять, где граница? Можно ли делать это так быстро после первого раза? Не будет ли ей неприятно? Тяжело быть таким нерешительным недотепой. И как он Разведкорпусом командовал? Не осмеливаясь идти дальше, Армин осыпает поцелуями уголок ее рта, скулы, шею. Дыхание Энни едва уловимо ускоряется, а он пытается прислушаться к этому отзывчивому телу. Свои желания отодвинуть на задний план. Отстранившись, смотрит ей в глаза.       — Можно тебя коснуться? — спрашивает тихо, искренне; Энни хмурится.       — Ты уже касаешься. Если ты не заметил, Арлерт.       — Ну… я имею в виду… — он кусает губу, ищет подходящие слова; ищи, ищи, сейчас не время дрейфить. — Хочу сделать тебе приятно, Энни.       Несколько смятенно, Энни чмокает его в плечо.       — Ты уже делаешь. Мне приятно.       — Это же не все. Может быть приятнее. Ты понимаешь, о чем я.       Она прячет взгляд. Находит что-то весьма интересное на одеяле и внимательно рассматривает эту точку.       — Это… не столь важно. Мне очень хорошо с тобой. Поверь. Не знаю, может ли быть лучше.       — Но я все же хочу попробовать. Ты позволишь? — он убирает светлую прядку от ее лба, целует в висок, видит боковым зрением кивки согласия. — Точно ничего не болит?       Энни замирает, будто прислушиваясь к себе.       — Пока не знаю.       — Я буду осторожен.       — Ты и так слишком осторожен со мной, Армин. Будто я хрустальная. А это не так.       — Ты не хрустальная. Я знаю.       Энни точно не какая-то беспомощная барышня в беде, он это знает. Энни известно минимум пару десятков способов убить его голыми руками вот в этой постели. Энни не даст себя в обиду, никогда не покажется слабой. Но там, в ее сокровенном местечке внизу, Энни хрупкая и уязвимая. Ведь это местечко заставляет ее опустить стены. Открыться — не физически, — показать себя настоящую, ничем не замаскированную, такую, как есть. Отдать свое тело другому, позволить этому другому извлекать из нее тихие стоны, видеть ее искаженное от удовольствия лицо, видеть, как она теряет контроль, и заглянуть в самую душу. И ей, наверное, очень страшно. Армин всматривается в бледную голубизну больших доверчивых глаз.       Чем он заслужил это доверие? Он ведь предал ее. Он — причина ее заточения длиной в четыре года. Негодяй, выжидавший месяц, притворяясь ее другом, прежде чем предать. А Энни никогда не притворялась, держалась на расстоянии, знала свое место. Умница Арлерт, ну и голова! Надежда и будущее Разведкорпуса.       По лицу Энни пробегает тень тревоги.       — Все нормально?       — Да. Просто… ты очень красивая. — Как легко, оказывается, заставить Энни Леонхарт покраснеть. Хотя, конечно, все дело в говорящем, не без чванливости осознает Армин, ведь она наверняка не раз слышала эти слова от слишком самоуверенных мальчишек, которые в качестве ответа получали под дых. — Ты очень красивая, Энни.       — Перестань, — смущенно бубнит она, не зная, куда спрятать взгляд, ударяет его кулаком в плечо — игриво, конечно же, иначе ему бы было не до смеха.       — Не смущайся. Это правда.       — Кто бы говорил.       — Кто?       — Голубоглазый блондин с курносым носом и шикарным телом.       Теперь его очередь краснеть. Энни правда считает, что у него шикарное тело? Те скромные мышцы, что Армину удалось нарастить, дались ему потом, кровью и изнурительными тренировками, да и результат далек от желаемого.       — Ты меня с кем-то путаешь, — поддразнивает он, осыпая невинными поцелуями ее скулы. — У тебя был какой-то блондин с шикарным телом? Это… Райнер?       — Фу! — брезгливо кривится Энни, хихикнув. — Да ты мастер соблазнения, Арлерт. И у Райнера, кстати, не голубые глаза.       — Но шикарное тело.       — Не знаю. Мне никогда не нравилась эта груда мышц.       — А что нравилось?       Энни на пару мгновений притихает. Жует нижнюю губу. Как будто обдумывает, озвучивать ли свои мысли.       — Кое-что другое. С дурацкой стрижкой под горшок, — еле слышно добавляет она и обвивает его шею рукой, поглаживает «ежик» на коротко подстриженном затылке. — Но эта тебе больше идет.       Словно украдкой улыбнувшись, Энни вдруг становится серьезной, и Армин с облегчением осознает, что неловкости между ними стало меньше. А уверенности в нем больше. Настолько больше, что он хочет довести начатое до конца прямо сейчас. Хочет узнать Энни лучше, неторопливо, в этом лиловом свете зимнего утра, отбросив собственные желания куда подальше.       Он льнет к ее губам и видит, как Энни прикрывает глаза первой, отдаваясь поцелую. Они оба быстро освоили этот новый материал и теперь ласкают друг друга языками так искусно, словно делали это всю жизнь, а не пару месяцев от силы. Армин опирается на локоть одной руки, а вторую отправляет под одеяло, считает пальцами ребра, гладит теплый упругий живот, а затем накрывает небольшой холмик груди, несмело тискает. Сосок, вмиг напрягшись, упирается в центр его ладони, а дыхание Энни прерывается. Армин потирает бусину большим пальцем.       — Так хорошо? — спрашивает он. — Это приятно?       Она выдыхает «м-гм», плотно сомкнув веки. Такая отзывчивая, господи. Ее чувствительное тело просто создано для неторопливых ласк. Для объятий, для наслаждения, а не для атаки. Для вот этих мокрых, чувственных поцелуев, от которых комната заполняется влажными звуками. От них его плоть твердеет еще сильнее, но это сейчас не для него. Свое он эгоистично получил вчера.       — Ты такая нежная, Энни, — бормочет он, проводя языком по шее и ключице; кожа ее немного солоноватая. — Такая… сексуальная.       — Боже, Армин, — беспомощно тянет она, накрывая вспыхнувшее лицо рукой. — Не говори такого, — добавляет, а его пальцы тем временем подкрадываются к волоскам на лобке. Теребят их, гладят, изучают без спешки. Они мягкие, не такие как у него. Возможно, такие же светлые, как волосы на ее голове — вчера он старался туда не смотреть, чтобы не смущать. И чтобы продержаться подольше. Армин хотел бы сбросить одеяло и разглядеть все как следует, но повторяет себе, словно мантру: это не для тебя, а для Энни. Сейчас это для Энни.       Кончиками пальцев он чувствует пухлые наружные складки. Местечко, где плоть раскрывается, создавая прекрасный, едва распустившийся бутон, но пока не касается ее самого сокровенного. Осторожно нажимает на бедра, сначала одно, потом другое, раздвигая их — Энни послушно поддается. Взволнованно дышит, так мило краснеет. Армин отрывается от ее влажного, горячего рта и замирает, точно видит Энни впервые. Он тоже волнуется. Снова волнуется, как неискушенный простофиля, коим он и есть.       — Можно? — шепчет он, танцуя пальцами вокруг теплых складок, а, получив разрешение, проводит двумя пальцами прямо по центру, прямо там, где Энни уже мокрая и очень-очень чувствительная. Член отчаянно дергается, и Армин, сцепив зубы, едва сдерживается, чтобы не простонать. Это сейчас не важно. Это второстепенное. Съежившись, Энни поднимает на него какой-то виноватый, смятенный взгляд. — Больно?       — Н-нет. Наоборот.       — Хорошо. Только говори, если больно, ладно?       Кивок.       — Если будет неприятно, я сразу же остановлюсь.       Их голоса — едва различимый шепот, заглушаемый шумом ветра за окном. Армин хотел бы спросить, как ей больше нравится, попросить совета, но Энни сама не знает. Энни не ласкала себя, не исследовала, не экспериментировала. Вопреки всему, через что ей довелось пройти, эта ее часть осталась невинной, никем нетронутой. Эту свою часть Энни доверила ему, но он до сих пор не понимает, за какие такие заслуги.       Когда он растирает смазку по морщинистым складочкам, что обрамляют вход, Энни зажмуривается, отворачиваясь в подушку. Закусывает губы, а Армин судорожно вспоминает все, что знает о женском теле. Все те пошлые, предосудительные подробности, которые слышал от ребят, делая вид, что возмущен, но на самом деле мотал на ус. А вдруг пригодится? Это непристойное, неуважительное слово «фингеринг». Мягкие, поступательные движения. Найти «заветную кнопку», чтобы лучше смазать, как будто женщина — это какой-то механизм. Касаться этой кнопки периодически, вверх-вниз. А потом осторожно проникнуть.       Армин краснеет до кончиков ушей. Целует приоткрытый рот девушки, бережно ищет ту самую «кнопку» — и, кажется, находит: дыхание Энни на мгновение приостанавливается, а потом вдруг учащается.       — Вот здесь? — спрашивает он, помещая плотную выпуклую точку между двух пальцев и двигает их кругами. — Здесь приятно?       В ответ она кивает, накрыв глаза сгибом локтя. «Чтобы лучше смазать», — звучат в его голове возмутительные советы, и кончики пальцев касаются маленького отверстия, откуда сочится влага, возвращаются к клитору, делают еще несколько скользких кругов. До его ушей доносится маленький застенчивый стон. А затем еще один. Кажется, он делает что-то правильно.       — Вот так? Или чуть сильнее?       — Н-немного… немного выше… д-да, да… — сбивчиво выдыхает она.       Чтобы не стонать, Энни кусает губы. Но эти звуки то и дело прорываются — нежные, сладкие, томные, такие нехарактерные для нее, молчаливой и сдержанной Энни. Армин упивается ими. Упивается тем, что он — их причина. Что именно на него так реагирует ее тело. Что ему и только ему позволено его таким видеть, исследовать, пробуждать. Кончиком языка он теребит сжавшийся сосок, втягивает в рот и выпускает, мокрый и набухший. А когда чуть меняет позу, переставляя локоть, пальцы его плотнее скользят по клитору, совсем случайно, но Энни вдруг выгибается и протяжно ахает. Ловит его взгляд своим, слегка напуганным, полным затаенной надежды. Эта надежда вспыхивает и в нем.       Энни теперь не бледная — на ее щеках проступают ярко-розовые пятнышки. Соображай, Арлерт, соображай.       Значит, сильнее. Армин надавливает на бугорок большим пальцем и начинает тереть. Туда-сюда, прижимает плотно, сначала неспеша, постепенно ускоряясь. Ее стоны хрупкие, жалобные, от них член твердеет, как камень, лишая самоконтроля. В глазах на миг темнеет, все плывет.       — Какая ты мокрая, Энни, — шепчет он, словно в бреду, нащупывая узкую дырочку и проникая туда средним пальцем, но даже ему там тесно. — Ты меня с ума сводишь.       Вместо ответа Армин слышит вымученное «ах». Ее бедра ритмично дергаются. Вскоре Энни вся сжимается, как пружинка, вцепляется в простыню, крепко зажмуривается. Это значит, что она близко? Если его пальцу стало так мало места? Если она запрокинула голову в подушку? Что делать теперь? Ускоряться? Или давить сильнее? Не зная ответов, он экспериментирует. Согнутая под неудобным углом, кисть его руки затекла и болит, но сейчас Армин не остановится даже под страхом смерти.       Еще несколько движений, и Энни замирает, а он лишь на миг перелавливает ее взгляд, растерянный и затуманенный, прежде чем ее веки плотно смыкаются, а спина выгибается дугой. Она кончает беззвучно, приоткрыв рот, содрогается лишь дважды, а его палец окутывает обильная горячая влага. Армин не знает, как долго следует продолжать ласки, поэтому продолжает — продолжает до тех пор, пока Энни не расслабляется, а затем липкая ладошка обхватывает его запястье и тянет руку прочь. Он кладет ее на дрожащий живот, косточки бедер, ласково гладит. Сердце сейчас будто пробьет грудину.       У него получилось? У него же получилось?       Звучно сглотнув, Энни распахивает веки и смотрит в потолок. А потом на Армина, ошарашенно, облизывает пересохшие губы. Ее лоб немного вспотел. Он видел ее такой раньше, на тренировках, с прилипшими к вискам волосами и горящими глазами. Это были единственные случаи, в которых Энни показывала хоть чуточку эмоций. В которых казалась живой девушкой из плоти и крови, а не ее молчаливой тенью.       Она укрыта до талии, и Армин замечает, как порозовела грудь.       — Ты как? — спрашивает он, незаметно вытирая руку о простыню, преодолевая желание попробовать Энни на вкус; его собственное желание не дает мыслить трезво.       — Я… ног не чувствую, — она с трудом приподнимает голову.       — Хочешь воды? — он протягивает ей стакан, и Энни жадно пьет, а затем снова откидывается на подушку, шумно вздыхает.       — Это значит, что у меня получилось? — хищно, самодовольно улыбается Арлерт, целует кончик ее носа.       — Тебе нужно письменное подтверждение? — она исступленно смотрит в пустоту.       — Вербального будет достаточно.       Когда Энни смущенно поднимает глаза, взгляд ее такой искренний, такой бесхитростный, что Армин теряет себя в этой бледно-голубой бездне. Слово августовское небо над его любимым морем. Как же сильно хотелось разглядеть в них что-то в кадетские времена. Хоть чуточку понять Энни, хоть капельку лучше узнать ее, но она оставалась загадкой. Неприступной, непонятной, холодной. Армин гладит ее горячие виски, убирает прилипшие прядки. Прижимается к ее лбу собственным. Все те сентиментальные признания снова рвутся наружу. О том, как он счастлив, как польщен. Как сильно ждал ее, как покорен. Как сильно, окончательно и бесповоротно влюблен.        От порыва ветра на улице оконное стекло тихо дребезжит.       Но их тела горячие, как печки. Армин укладывает голову на мягкую грудь, бережно целует розовый сосок. Оплетает Энни руками и ногами, словно цепкая лиана, чувствует, как быстро бьется ее сердце. И еще одна неожиданность: у Энни очень нежные пальцы. Тонкие, осторожные. Зарывшись в его волосы, они могли бы его усыпить, не будь Армин сейчас так возбужден. Но это все испортит. Ему не сложно кончить — он может сделать это в ванной секунд за пятнадцать. До сих пор не верится, что ему удалось. Удалось заставить ее испытать это. Ему, вчерашнему девственнику и жалкому хиляку.       — Твое сердце бьется так быстро.       Пальцы в его волосах на миг замирают.       — Твое тоже, — отвечает Энни и треплет копну на его макушке. — У тебя на голове пульс бьется. Вот тут.       — Правда? Ну, я просто… п-полон восторга.       — С чего бы это?       — Ну… в моей постели самая шикарная девушка на свете. И я только что смог доставить ей наслаждение.       Она молча сопит, наверняка покраснела. Энни тяжело даются такие разговоры, но она старается, он это видит. Изо всех сил старается ему открыться, не прятаться за масками.       — Что это за чувство? — спрашивает он, не поднимая на нее глаз.       И ждет ответа. Он будет — просто Энни нужно больше времени. Что-что, а ждать Арлерт умеет.       — Это… словно… я теряю контроль, — шепчет она спустя какое-то время; в ее голосе читается смятение. — Все сжимается, а потом… а потом взрыв. Очень, очень приятный. А у тебя? Как это… у тебя?       — Что-то подобное. Такая пульсация, интенсивное тепло. А потом как будто разряд. И все растворяется в удовольствии.       — Вчера тоже так было? Со мной?       — Сильнее. Намного сильнее, чем когда я… ну, сам. Несравнимо сильнее.       — И часто ты сам?       — Энни! — его щеки вспыхивают.       — Что? Что тут такого? Я часто слышала, как кадеты хвастались этим. Нашли, чем.       — Даже Райнер?       — Фу, Арлерт! — Она шлепает его по спине. — Я начинаю подозревать, что ты неровно дышишь к этому громиле.       — Что ж. Ты меня раскусила.       Они хохочут, и Армин переворачивается на спину, чтобы дать Энни подышать. Ее смех такой красивый. Такой неожиданно девчачий, звонкий, как колокольчик, а широкая улыбка оголяет ровные, некрупные зубы. Этот смех услаждает его слух еще мгновение, а потом Энни затихает. Сосредоточено смотрит куда-то. Армин прослеживает за направлением ее взгляда и тоже это видит: тонкое одеяло, что топорщится между его ног. К лицу предательски приливает кровь.       — Это… это ничего. — Он накрывает холм руками, так боится все испортить. — Это сейчас уйдет. Н-не смотри.       Но ее рука уже ползет вниз под одеялом. Спускается по грудной клетке к пупку, касается жестких волосков там. Армин втягивает воздух сквозь зубы.       — Энни… не нужно.       — Почему?       Почему? Его глаза подкатываются, когда теплая рука с уверенной осторожностью касается члена. По какой-то причине ему стыдно. Стыдно, что он так ее хочет? Что до безумия влюблен? Что готов умереть ради нее? За это ему не должно быть стыдно. А больше причин он не находит.       — Только скажи мне, как… как тебе нравится, — шепчет Энни в его ухо, целует ключицы.       И он накрывает ее руку своей.       Когда-то во время одного из спаррингов Энни попыталась научить его техникам ближнего боя. Ей, вероятно, стало очень жаль маленького, побитого заморыша Арлерта. Уклон, нырок, блок. Учила его использовать обе руки на короткой дистанции, чередовать удары, не давать сопернику времени на защиту.       Армин выстанывает ее имя — открыто, отчаянно, без стыда. Целует ее плечи, шею, вдыхает ее жадно, но никак не насыщаясь. Ее движения неуверенные и неумелые, но Энни не дает ему времени на защиту. А он никогда и не защищался. Он упал в нее быстро и безвозвратно, не зная о ней ничего, но теперь готовый узнавать и узнавать, пока в Энни не останется ни единой незнакомой ему клеточки, ни единого неизведанного уголка. И когда Энни, с робким любопытством заглядывая ему в глаза, спрашивает, приятно ли вот так, Армин снова хочет прошептать, что любит. Но снова оставляет эти слова на потом. Потом. Еще не время.