Он опускается перед ней на колени, как набожный перед своей святыней, слышит свое имя, произнесенное смущенно, с затаенным вопросом. Ловит каждый вдох-выдох, очарованный девичьим румянцем, трепещущий, сгорающий от любви дотла.

Разве она может быть не уверена? Она падает, тает, растворяется в его глазах. В глазах, что видели так много, что могут смотреть с такой суровостью, беспощадностью, жестокостью, а могут… вот так. Так, будто для него в этом мире ничего, кроме нее, не существует. Она готова прыгнуть с ним в неизвестность, в самую глубокую тьму, вот только Леон – это не тьма, даже если он сам так не считает.

Энни распахивает веки и смотрит в потолок. А потом на Армина, ошарашенно, облизывает пересохшие губы. Он видел ее такой раньше, на тренировках, с прилипшими к вискам волосами и горящими глазами. Это были единственные случаи, в которых Энни показывала хоть чуточку эмоций. В которых казалась живой девушкой из плоти и крови, а не ее скрытной, молчаливой тенью.

Эйк знает, что сейчас произойдет. Он видел это в своих грязных фантазиях, о которых никогда и никому не расскажет, но которые даже не пытался гнать прочь, – напротив, он принимал их со всем возможным радушием и со всеми вытекающими последствиями.

Ведь ты должна была отшатнуться, сжаться от страха и стыда, должна была проявить благоразумие, Рейнира Таргариен, отрада королевства, расставляющая ноги для своего дяди посреди грязного борделя, но ты шепчешь «пожалуйста, Деймон» так жалобно и пахнешь так сладко, что даже страх самой жестокой смерти сейчас его не остановит.