Омега-3 Актив

      — Джисон, да я в твои годы уже был замначальника цеха и твоего брата нянчил!       Дослушиваю затёртую до дыр фразу уже в коридоре, за дверью отцовского кабинета. Проверяю по карманам ключи-телефон-кошелёк и бегу по лестнице вниз, на выход, не шнуруя конверсы, вылетаю в ночную свежесть и бреду куда ноги ведут. Я в свои двадцать пять пишу песни в стол, довольствуюсь случайными халтурами и ни разу не был с омегой. Разочаровываю отца по всем фронтам. Папа хоть так открыто не высказывается, но его круглые глаза полны сочувствия и какого-то печального принятия. Это хочется видеть чуточку меньше, чем перекошенное от ярости лицо отца. А всего-то я за ужином сказал, что отправил свои демки в компанию, где работает музыкальным продюсером школьный друг, Чанбин. Что началось… Из цензурного: «На завод в три смены! Чтобы дурь твою вытрясли и альфу нормального сделали! А лучше в армию!»       В армию как раз меня не взяли. В восемнадцать поставили диагнозы: косолапие, косоглазие и минус пять на оба глаза. Да и тощий, сказали. Обосрали — обтекай. Выдали белый билет и отправили на все четыре стороны. До похода в военкомат я и не думал, что настолько «уёбищный», как потом назвал меня отец. Да, прошли те времена, когда гребли всех альф без разбора. Даже таких ошибок природы, как я — Хан Джисон. С того момента так решил для себя отец, а я не спешу его переубеждать. Вернее, не получилось.       Часовая прогулка по спальному тихому району однотипных таунхаусов не приносит облегчения, белые шнурки так и волочатся за мной, и, только подойдя к автобусной остановке, присаживаюсь и лениво завязываю. Я настолько погружён в свои мысли, что пугаюсь бесшумно подъехавшего автобуса и водительского:       — Эй, парень, ехать будешь?       Запрыгиваю, не глядя даже на номер, и прикладываю карту для оплаты. Куда он едет? Куда катится моя жизнь. Как и автобус для меня — без конкретного вектора, просто вперёд. Если всё выгорит — надо сваливать от предков. И так самооценка ниже, чем белая подошва конверсов.       Думаю сделать полный круг на автобусе и вернуться домой, но автобус завершает маршрут в культурном центре города и едет в депо. А сам центр с наступлением ночи становится чуть менее культурным и более шумным. Свои двери распахивают многочисленные бары, клубы, мотели. Меня пугают большие скопления людей, поэтому выбираю самую нейтральную вывеску среди кислотно-неоновых. Небольшой чёрный прямоугольник, на котором словно красной ручкой в руке учителя выведено — «Red Lights».       Ступеньки ведут в подвальное помещение, возле массивной металлической двери встречает громила, сканирует с ног до головы, проверяет документы, видимо, на строке с гендером выгибает бровь, но открывает дверь и запускает внутрь.       Полумрак бара развеивают красные огоньки по периметру, спокойная музыка создаёт расслабляющую атмосферу. Небольшая барная стойка всего метра три в длину, витрина с алкоголем позади широкоплечего альфы-бармена, одетого в чёрную шёлковую рубашку, не доходящую до пояса, и неприлично обтягивающие ягодицы и бёдра кожаные штаны. У барной стойки сидят несколько человек, но бармен спокойно протирает бокалы. Запрыгнув с первого раза на стул, я довольно улыбаюсь и пытаюсь словить взгляд альфы. Пухлые губы растягиваются в улыбке, он подходит и наклоняется ближе, опираясь на стойку.       — Привет, малыш, ты не заблудился?       Подпрыгиваю на месте от шутки, в которой больше флирта, чем стёба, от насыщенного аромата кедра, от изучающего взгляда альфы.       — Нет, хочу выпить, у вас есть светлое пиво в стекле?       — У меня есть всё, что захочешь, и немного больше. Меня зовут Чан. Впервые у нас? Я тебя не видел раньше.       — Эм, да, я не часто хожу в такие места, в смысле в бары. Я — Джисон, но тебе, наверное, всё равно.       Выгнутая бровь в ответ и спустя несколько секунд: — У нас постоянная клиентура, так сказать, я тебя запомню, если захочешь. — Чан достает из холодильника бутылку и, открыв, ставит передо мной, как и пиалку с орешками. — Комплимент от заведения, мы всегда рады новым друзьям.       Неловко улыбаюсь и прикладываю к коробочке терминала карту. Закинув пару орешков по привычке за щеку, делаю глоток пива и кручусь на стуле, осматриваясь. С моего места видно небольшой танцпол, окружённый деревянными столиками для двоих со стульями и чёрными полукруглыми диванчиками для компаний. Бар, как бар. Одинокие парочки сидят кое-где, диванчики забиты поплотнее, и на столиках рядом с ними много алкоголя, и, если бы свет был чуть ярче, мог бы заметить ещё со входа, что на диванчиках атмосфера на несколько градусов выше. Люди одеты откровеннее, на некоторых не хватает элементов одежды, объятия и поцелуи — как само разумеющееся. Что-то больше не решаюсь рассмотреть, поэтому отворачиваюсь обратно к барной стойке и утыкаюсь взглядом в орешки, запихивая куда поглубже поднимающееся раздражение на себя такого.       Не могу сказать, что у меня совсем не было опыта с омегами. Ещё в старших классах был на парочке свиданий, но омеги дали понять, что на что-то больше, чем кино и кафе, не стоит рассчитывать. В институте ходил на свидание с бетой, парень был миловидным, даже слишком омежным, но и он спустя пару недель общения сказал, что он видит совсем другой типаж альфы рядом с собой. Зато я так загнался, что познакомился с альфой, общение шло нормально, было немного некомфортно рядом с ним, всё время сквозила двусмысленность в предложениях, а при попытке поцелуя чуть не вывернуло от насыщенного запаха чужого возбуждения в такой близи. Тогда-то и понял, что явно не по альфам, просто хочется какого-то чувства влюблённости, романтики, человеческого тепла. А не просто выплеснуть феромоны и потыкать до оргазма. С этим неплохо справляются игрушки.       Из раздумий вырывает мелодичный голос омеги рядом. Пару раз моргаю, чтобы сконцентрироваться, но не понимаю сказанного предложения.       — Простите, что?       — Я говорю, за пятым столиком вам передают приглашение.       — А вы?       — А я Сынмин, сегодня официант, — он дежурно улыбается, забирает поднос с напитками и быстро уходит в сторону столиков. Не очень-то его костюм похож на форму официанта, особенно чёрная прозрачная рубашка.       Мне кажется, что это какой-то пранк. Разворачиваюсь и окидываю взглядом диванчики, абсолютно не понимаю, с какой стороны считать и есть ли вообще смысл. Стоит взгляду дойти до предполагаемого столика, как самый красивый мужчина на свете мне салютует бокалом шампанского. Конечно, в таком освещении и на таком расстоянии о сложно, но я почему-то в этом уверен. Обхватываю свою полупустую бутылку и на негнущихся ногах иду к диванчику, замираю, глядя в хитро-прищуренные глаза.       — Привет, новенький!       — Привет, — так и продолжаю неловко стоять, сверлить взглядом.       — Присаживайся, что одному тухнуть, или ты кого-то ждёшь?       Сразу не отвечаю, недолго молчу и протягиваю руку, представляясь.       — Минхо, очень приятно, — в чужих глазах плещется то ли любопытство, то ли интерес, — тебе заказать ещё пива?       — Э… нет, спасибо, я присяду.       — Не бойся, присаживайся, я не кусаюсь, если только не попросить.        Беспалевно принюхиваюсь — бета, едва ощутимый запах, а может, он на блокаторах, аура альфья, как и ширина плеч. Видимо, не так и беспалевно, раз Минхо хмыкает: — Бета, так что на твой зад покушаться не буду, просто я один сегодня, а ты как птичка на жёрдочке перепуганный сидел.       Еле сдерживаюсь, чтобы не выдать какой-то кринжовый флирт, но Минхо сам проводит черту. Ну а что губу-то раскатываю, словно я интересен такому, как Минхо. Шмотки брендовые, часы на запястье тянут на несколько тысяч баксов, сам за столиком сидит и хлещет шампанское. Весь такой холёный, плечи покатые, грудь аппетитная, всё остальное не видно из-за стола. Сжалился он всего-то.       — А почему ты один? — гениальный вопрос, и хочется дать себе по лбу.       — Можно сказать, на охоте, но на манеже всё те же. Сейчас посмотрю, что Хёнджин приготовил на этот раз, и домой поеду.       — А Хёнджин — это?       — Жемчужина.       После этих слов Минхо чёкается бокалом и переводит взгляд на центр бара. Огни по периметру гаснут, а танцпол, наоборот, освещается ярче всё теми же красными огнями.       В свете прожекторов мелькает металлическая цепь с большим карабином прямо из потолка. В кругу света появляется парень, высокий, с тёмными волосами до широких плеч и бесконечно длинными ногами. Из одежды — взгляд улавливает какие-то ленты, по которым пляшут огоньки, пришедшие в движение с первыми нотами. Он подходит к крюку, и я могу рассмотреть на шее ошейник. Массивный, кожаный. Руки от бёдер скользят выше, задевая ленты, медленно вздымаются вверх для того, чтобы застегнуть карабин, попутно раскрыть грудь сильнее, чтобы ленты сместить и оголить плоскую грудь с напряжёнными сосками. Жадно сглатываю, задерживаю дыхание, когда Хёнджин начинает плавно двигаться, сначала по центру сцены, он рассказывает историю своим телом, завораживает и зачаровывает плавными движениями, выверенными до миллиметра, его руки — продолжение музыки. С ускорением ритма он всё дальше и дальше отходит от центра, приближаясь к столикам, а крюк начинает медленно подниматься, оттягивая его от зрителей. Его тело проигрывает в этой борьбе. Под конец мелодии Хёнджин вновь вскидывает руки и цепляется ими за крюк. Он отталкивается, раскручиваясь на месте и отрываясь от пола, не более полуметра. Свет гаснет вместе с последним аккордом. Когда освещение возвращается в привычный режим, наконец выдыхаю:       — Вау, теперь понимаю, почему ты назвал его жемчужиной.       — Не-а, — Минхо хмыкает, — не понимаешь, ты вообще знаешь, как образуется жемчуг?       Глупо пялюсь, не понимаю, к чему этот вопрос, но отвечаю: — Соринка попадает в раковину, и моллюск, защищаясь, обволакивает её перламутром.       — Бинго, Чанни — моллюск, Хёнджин соринкой был. Только защищаясь от соринки, он обрёл целостность.       — Ты так говоришь, как будто это было на самом деле. Они вместе?       — Ага, уже три года, как Хёнджин забежал в этот бар напиться и забыться. Прямо как ты сегодня. Только ты выглядишь гораздо лучше, в смысле морально.       — Ты всё это время ходишь в это место?       — Я ходил в этот бар ещё до ребрендинга, так сказать. До того, как Чан его выкупил и превратил в уютное место для таких, как мы.       — Каких таких? — снова осматриваюсь, но ничего более, чем откровенные поцелуи на соседних диванчиках, не замечаю, свет вроде стал блеклее. Минхо, словно не слышит вопрос, продолжает:       — Место, где тебя не осудят за твои предпочтения или желания.        Гулко сглатываю и придвигаюсь ближе, чтобы расслышать, убедиться, что не послышалось.       — У нас только одно условие, — Минхо зеркалит и наклоняется, чтобы прошептать прямо в лицо, — обоюдное желание. А дальше всё, что происходит за внутренними дверями, остаётся за ними. Пойдёшь со мной?       Резко отстраняюсь, практически падая с диванчика, и Минхо выкидывает руку, чтобы удержать или предотвратить падение, но я уже на ногах и спешу на выход. В паре метров сталкиваюсь с ещё одним официантом, с хитрым лисьим взглядом и широкой улыбкой.       — Что это за место? — сглатываю поднимающийся ком, заикаюсь, тараторю, даже не извиняясь за столкновение.       — БДСМ-клуб, — улыбка становится ещё шире, — уже уходишь?       — Йенни, отстань от него, он просто заблудился.       Дрожа оборачиваюсь, глядя на Сынмина, а потом пулей бегу на выход. Как вызываю такси, доезжаю домой — не отпечатывается в памяти. Только глаза Минхо и губы, шепчущие: «Пойдёшь со мной?»