Грехопадение в Милане

Петербург. 02:47. За окном падал снег типично мартовский, липкий, который валит хлопьями и тут же тает, едва коснувшись асфальта. Но сегодня ночью было холодно, и он всё-таки ложился: на крыши домов, на ветки старого дерева во дворе, на припаркованные машины. В свете фонарей он казался голубоватым, почти светящимся, и город за окном превращался в декорацию — слишком красивую, чтобы быть настоящей. Петр сидел в кресле уже часа два. Книга — нечто псевдонаучное из психологии, которое обязательно должно научить как правильно жить — лежала на коленях раскрытой на шестьдесят седьмой странице. Он прочитал последние три абзаца раз десять и всё ещё не мог сказать, о чём они. Буквы расползались, строчки теряли смысл, не успевая долететь до мозга. Он смотрел на экран телефона. Сообщение, отправленное час назад, висело непрочитанным.

Петр (Вы)

Как все прошло?

Коротко, даже слишком сухо, как для человека, состоящего в романтических отношениях. Но так, чтобы не показаться навязчивым. Петр вообще не умел быть навязчивым — это было ниже его достоинства, ниже того образа, который он выстроил за последние несколько лет. Но сейчас, глядя на эти три слова, он поймал себя на мысли, что готов отправить ещё одно. И ещё. Лишь бы экран загорелся ответом. Он прикрыл глаза и представил Илью — вот так, без напряжения, как привык за пять лет: Илья в гостиничном номере, в Швейцарии, откинулся на подушки после душа, влажные волосы разметались по белой наволочке, телефон лежит на груди. Мышцы ещё гудят после шоу — сегодня был прокат, Петр смотрел записи, переживал, сжимал подлокотники кресла на каждом элементе, особенно на сальто. Илья откатал чисто, но в конце улыбался устало, и Петру до боли хотелось оказаться рядом — просто подать ему бутылку с водой, накинуть куртку на плечи и провести ладонью по спине между лопаток. За окном проехала машина — редкость для этого часа. Фары скользнули по потолку, выхватили из темноты пыльную люстру, край шкафа, отразились в тёмном экране телевизора и погасли. Петр перевёл взгляд на своё отражение: тёмный силуэт в кресле, размытый, почти нереальный. Его накрывало так каждый раз после того, как выпадала возможность увидеться и провести время вместе. После того, как момент заканчивался, без возможности его продлить, наступала пустота и всепоглощающее ощущение того, что все вокруг чужое. Родное сейчас скачет по льду и улыбается зрителям. «В мире Ильи сейчас вечер», — подумал он машинально. — «Швейцарские горы, тишина, ледовый дворец, толпа людей и шум, которой те создают» Он знал этот распорядок наизусть, хотя ни разу там не присутствовал. Знал, что Илья просыпается поздно, потому что вечером выступления. Знал, что пьёт чёрный кофе без сахара, хотя терпеть его не может — просто потому что надо взбодриться. Знал, что перед шоу Илья всегда немного мандражирует не из страха, а из той особой, сухой сосредоточенности, которая сжигает лишние эмоции. А после эйфория пополам с усталостью, и в эти моменты Илья особенно нуждается в том, чтобы просто услышать не голос. Никаких лишних слов и разговоров. Просто чтобы кто-то был на том конце провода и дышал. Уже пять лет они говорили почти каждый вечер. Разные часовые пояса, разные страны, разные отели, но этот ритуал оставался нерушимым. Иногда они просто молчали в трубку по полчаса — Илья откидывался на подушки гостиничного номера или у себя дома, рядом с любимыми кошками, Петр чаще всего сидел в этом самом кресле, и тишина между ними была плотнее любых разговоров, насыщая их тем, что не мог дать ни один другой человек. Петр отложил книгу на столик, поднялся и подошёл к окну. Стекла были холодными, он прижался лбом, чувствуя, как мороз пробирается сквозь кожу, заставляя мышцы лица неметь. Внизу горел одинокий фонарь, под ним пустая скамейка, заметённая снегом. На спинке сидела ворона нахохлившаяся и сонная. Мысли вновь возвращались к Олимпиаде. Пережить получилось, а прожить, смириться и осознать нет. Слишком значимое событие в жизни, окрашенное не только вихрем из самых разных эмоций, но еще и Мишей. Перед глазами выстраивалась картинка, как Илья сидел тогда в той комнате, сцепив пальцы в замок, и смотрел в одну точку; как Петр ждал, пока он заговорит; как вошёл Миша с этой своей медалью... Петр усмехнулся беззвучно. Миша. Он думал о нём чаще, чем следовало. Не как о случайном эпизоде той миланской ночи, а как о чём-то, что имеет право на продолжение. Илья тогда сказал: «Он хороший, Петь, не заслужил мучиться». Илья вообще был добрым по-настоящему, не напоказ. Он имел полное право зазнаться и считать себя лучшим, но нет, он продолжал с трепетом и уважением относиться ко всем своим соперникам. И Петр знал, что Илья прав. Знал, что тот эпизод в Милане не был случайностью. Не был просто сексом втроём, который случается, когда переплетаются усталость, победа и поражение. Петр помнил ту ночь кожей. Помнил, как Миша впервые посмотрел на них не как на соперников по льду, а как на что-то иное, пугающее и манящее одновременно. Помнил, как дрожали его пальцы, когда Петр взял его за запястье — просто взял, без лишних слов, — и Миша замер, будто не верил, что к нему вообще можно прикасаться так. Помнил его дыхание — сбитое и прерывистое, — когда Илья прошептал что-то глупое и одновременно нежное ему в самое ухо и Миша тихо, удивлённо засмеялся. Телефон на столике ожил. Петр подошёл, взял в руки. Илья Шоу прошло отлично Устал сильно Сейчас в отеле, валюсь с ног Скучаю Сначала он набрал привычный и логичный ответ, помедлил секунду, потом стёр и написал заново:

Петр (Вы)

Завтра вечером созвонимся.

Пригласи Мишу.

Скажи, что это важно.

Отправил и задумался. Потом добавил:

Петр (Вы)

Обязательно поешь.

Скучаю.

Через минуту пришёл ответ — смесь смайликов, из которой следовало, что Илья всё понял и что Петр — невыносимый зануда. А ещё из этой мешанины символов следовало, что Илья улыбается. Петр знал его достаточно, чтобы прочитать это между строк. Он улыбнулся в ответ. По-настоящему, впервые за последние дни. Потом посмотрел на шкаф, где висела рубашка — тёмно-синяя, из тонкого хлопка, с длинными рукавами. Она висела на плечиках и ждала своего часа. Петр купил её, кажется, год назад в какой-то случайном магазине и ни разу не надевал. Всё ждал подходящего момента. Кажется, момент настал.

***

Швейцария. 20:03. Илья влетел в номер отеля, сдирая с себя мокрую от пота футболку прямо на ходу. День вновь вышел чересчур насыщенным, а сон слишком коротким, чтобы полноценно соображать. Воздух здесь был горным, чистым, пахло деревом и хвоей. За окном уже стемнело, но в темноте угадывались очертания гор тёмные и величественные. Тело гудело после шоу. Мышцы ныли, суставы сдавали, на левом бедре расплывался синяк — неудачное приземление с четверного на тренировке, которое было заснято и уже гуляло по интернету. Илья не знал наверняка, но почему-то был уверен. В конце он вышел на поклон, улыбнулся, помахал рукой, а потом упал за кулисами и минуту лежал, глядя в потолок и слушая, как стучит сердце. Потом поднялся, кое-как доковылял до раздевалки, принял дольше обычного душ и вот теперь ввалился в номер, мечтая только об одном: рухнуть лицом в подушку и не шевелиться до утра. Он глянул на часы и вспомнил о просьбе Петра. — Блять, — выдохнул Илья и схватил телефон. Сообщение от него все также висело в чате, прочитанное ещё сегодня ночью. Илья перечитал его в сотый раз. — Интересно, что ты опять задумал? — пробормотал он вслух. Он знал Петра пять лет. Если Петр говорит «это важно», значит, за этим что-то стоит. Что-то, что заставит Илью краснеть, сбиваться с дыхания и забывать, как его зовут. Илья уже догадывался, что именно. И от этой догадки по спине пробегали мурашки не только волнения, но и предвкушения. Того, что всегда случалось, когда Петр брал контроль в свои руки. Он вспомнил Милан. Вспомнил, как Пётр смотрел на них обоих, на него и на Мишу, и в этом взгляде было что-то такое, от чего хотелось подчиняться. Хотелось быть хорошим. Хотелось сделать всё, что он скажет, и даже больше. Илья набрал сообщение Мише:

Илья (Вы)

Привет!

Завтра сможешь выйди на связь?

Петя хочет поговорить

Это важно

Палец завис над кнопкой отправки. Илья помедлил, потом добавил, оставив меньше путей к отступлению:

Илья (Вы)

Это правда важно

Не пропусти

Отправил. Через минуту пришёл ответ: Миша Хорошо Только одно слово. Но Илья почему-то сразу понял, что Миша сейчас сидит в своей алматинской квартире и смотрит на телефон так же, как он сам, с замиранием сердца. Что Миша тоже перечитывает это сообщение не в первый раз и пытается угадать, что за ним стоит. До завтрашнего вечера оставалось больше суток. «Бесконечность», — подумал он и устало улыбнулся.

***

Алматы. 01:17. Михаил сидел на кухне и смотрел в одну точку. Чай в чашке давно остыл, на поверхности образовалась тонкая плёнка. Он не замечал. Перед ним лежал телефон с открытым чатом, где горело сообщение от Ильи. Для Алматы час ночи — время, когда город затихает, когда даже самые отчаянные тусовщики разъезжаются по домам, и только редкие машины шуршат шинами по проспекту. Миша уже представлял, как будет сидеть в темноте и смотреть на экран, боясь дышать. Он не спал вторую ночь. После Милана всё изменилось. Не внешне — внешне он был олимпийским чемпионом, его таскали по интервью, мероприятиям, дарили бесконечное множество подарков. Дома, в Алматы, его встречали как героя — плакаты, цветы, толпы везде, где бы он не появлялся. Мама плакала. Тренер хлопал по плечу и говорил, что гордится. В инстаграме прибавилось несколько тысяч подписчиков. Но внутри... внутри было что-то другое. Там, где раньше жила только холодная сосредоточенность фигуриста, граничащая с одержимостью, безусловно связанная с его соперниками, теперь поселилось тепло. Связанно оно было в первую очередь с Петром, который смотрел на него с той высоты своего спокойствия, и от этого взгляда хотелось одновременно провалиться сквозь землю и встать на цыпочки, чтобы дотянуться. Миша провёл рукой по лицу, прогоняя наваждение. «Они просто развлеклись», — повторял он себе каждый раз, когда воспоминания обволакивали его сознание. — «Ты был рядом, ты был доступен, ты был удобен. Всё, забудь» Но тело не забывало. Оно помнило прикосновения Петра уверенные и неторопливые, будто у них была вечность. Помнило голос Ильи хриплый и срывающийся, когда тот шептал ему на ухо что-то бессвязное. Помнило, как пахла их кожа чем-то неуловимым, но особенным у каждого человека, что Миша теперь бессознательно и безуспешно искал. Он встал, подошёл к окну. Алматы лежал под звёздами — город раскинулся внизу морем огней, жёлтых и белых, они мерцали в ночной дымке, переливались. Он ждал звонка. Он не знал, что Петр скажет. Не знал, зачем этот звонок, но внутри, глубоко, там, где Миша боялся признаться себе даже в мыслях, теплилась надежда. А вдруг? За окном прокричала ночная птица, где-то залаяла собака. Миша стоял и смотрел на звёзды, и впервые за долгое время ему показалось, что они светят не просто так. Что где-то там, за тысячи километров, есть люди, которые тоже смотрят на небо.

***

Швейцария. Следующий день. 18:30. Илья метнулся в душ за час до назначенного времени. Вода была горячей — почти обжигающей, он любил так: чтобы кожа краснела, чтобы пар застилал глаза, чтобы можно было на минуту забыть, где ты и который час. Он стоял под струями, уперев ладони в прохладный кафель, и вода барабанила по голове и плечам, стекала ручьями по бедрам. Он думал о Петре. О том, как тот умеет молчать в трубку, но так, что этот звук становится важнее слов. О том, как он смотрит, будто видит насквозь, до всех тайных желаний, которые ты прячешь даже от себя. О том, как его пальцы смыкаются на шее — не больно, а именно так, чтобы ты понял: ты в безопасности, ты под защитой и никуда не денешься. Илья помнил это прикосновение кожей — помнил, как в Милане Петр провёл костяшками по его горлу, и от этого простого движения всё тело отозвалось, как струна. Он выдохнул в кафель и почувствовал, как внизу живота начинает закручиваться знакомое тепло. Не сейчас. Ещё рано. Но тело уже ждало. Илья вылез из душа, насухо вытерся, глянул на себя в зеркало. Из запотевшего стекла на него смотрел раскрасневшийся парень со светлыми волосами, прилипшими ко лбу, с синевой под глазами, с припухшими после вчерашнего шоу колянями, принимавшими на себя весь удар и нагрузку. На груди ещё держались капли воды, медленно стекали вниз, к животу. Он провёл рукой по коже, чувствуя, как она ещё горит после воды. Мышцы под пальцами были упругими и разогретыми. «Пете такое нравится», — подумал Илья и улыбнулся своему отражению. Он накинул полотенце на бёдра, прошёл в комнату. Футболку решил не надевать. Уселся на кровать, подложив под спину подушку, и уставился в телефон. Без пяти девять. Он вдруг занервничал. Крайне дурацкое чувство, будто сейчас начнётся экзамен, к которому ты не готовился, хотя активно кричал «халява приди» в открытую форточку. Илья потёр шею, разминая забитые мышцы, перевёл взгляд на окно. Там уже стемнело, горы чернели на фоне звёздного неба. Воздух в номере был прохладным — он специально приоткрыл окно, чтобы разморенным не уснуть раньше времени, — и от него кожа покрылась мурашками. «А что, если Миша не придёт?» Мысль пришла неожиданно и тут же застряла занозой. Илья представил пустой экран, где должно было загореться второе окно, и внутри всё сжалось не только разочарование, а чем-то намного сильнее. Что-то, похожее на страх потери, хотя терять было ещё нечего. Нет, Миша придёт. Не может не прийти. Илья почему-то был в этом уверен. Ровно в 20:58 телефон ожил.

***

Петербург. 21:55. Пётр сидел в кресле и смотрел на своё отражение. Рубашка сидела идеально. Он знал, как ткань облегает плечи, как ложится складками на груди, как подчёркивает талию. Рукава закатаны до локтя — открывая предплечья с выступающими венами, с тонкими запястьями, которые почему-то всегда сводили Илью с ума. Верхняя пуговица расстёгнута, так, чтобы была видна ямочка у основания шеи, то самое место, куда Илья любил целовать. Остальные шесть застёгнуты. Свет он настроил заранее. Настольная лампа стояла слева, чуть позади, давая мягкий, тёплый свет, который высвечивал линию скул, оставляя глаза в тени. Пётр знал, как это выглядит. Он поправил воротник, провёл пальцами по волосам. Потом чуть откинулся в кресле, принимая позу, которая казалась расслабленной, но на самом деле была выверена до миллиметра. Ноги чуть разведены, ладонь лежит на подлокотнике, пальцы другой руки — на бедре. Он знал: они будут смотреть. 21:58. Телефон ожил.

***

Алматы. 00:00. Михаил сидел на краю кровати и сжимал телефон так, что еще немного и пальцы сведет судорогой. Он выбрал самую простую одежду: чёрную футболку без надписей и старые джинсы. Не хотел выглядеть так, будто наряжался. Но он принял душ, побрился, причесался. Потом снова взлохматил волосы, потому что понял: причёсанный выглядит ещё более жалко. В конце выругался и решил больше не трогать. В комнате горел только ночник — маленькая лампочка у изголовья, дающая желтоватый, уютный свет. За окном была ночь, довольно тёплая для марта, тихая. Из открытой форточки тянуло свежестью — первый запах весны, который Миша всегда ловил с особой остротой. Но сейчас он не замечал ничего. Он только смотрел на экран, где одно за другим загорались окна видеозвонка. Сначала Илья — без футболки, раскрасневшийся, с влажными волосами. Полотенце на бёдрах сидело низко — Миша заметил это краем глаза и тут же заставил себя не смотреть. Вернее, попытался. Попытка тоже оказывается пытка. Потом Петр — в чёртовой рубашке, в полумраке, с лёгкой ухмылкой на губах. У Миши перехватило дыхание. Он никогда не видел Петра таким. На тренировках и в Милане Петр всегда был собранным, закрытым, чаще в толстовках и трениках. А сейчас он выглядел как человек, который точно знает, чего хочет, и не сомневается, что получит это. — Привет, Миш, — сказал Петр, и голос его прозвучал в наушниках низко, обволакивающе. — Рад, что ты присоединился. Миша хотел было ответить, но в горле резко пересохло. Он только кивнул, чувствуя, как краска заливает щёки, шею и уши. Он надеялся, что в полумраке этого не видно. Напрасно. — Не передумал? — спросил Петр. Михаил мотнул головой, потом всё-таки выдавил: — Нет. Петр смотрел на него через экран, и Миша физически чувствовал этот взгляд, будто Пётр был не за тысячи километров, а здесь, рядом, в его небольшой квартире. Будто его пальцы касались Мишиного лица, проводили по щеке, останавливались на подбородке. Будто он проверял — не сбежит ли. — Хорошо, — сказал Петр. — Тогда слушайте правила. Петр говорил медленно, растягивая слова. Он не смотрел в камеру — он смотрел на них, на два окна, в которых они замерли, и это было важнее. Его голос звучал ровно, уверенно, так, как говорят люди, которым не нужно повышать тон, чтобы их слушались. — На моей рубашке шесть пуговиц. Вы их видите? Илья кивнул, его глаза уже блестели. Миша тоже кивнул, хотя на экране Петра пуговицы было почти не разглядеть — только верхняя, расстёгнутая, и нижняя, скрытая краем кадра. — Одна пуговица — один ваш палец внутри себя, — продолжил Петр, он говорил это спокойно, как будто одногруппникам тему, которые те не догнали. — Вы будете расстёгивать их для меня, но не просто так. Я хочу, чтобы вы смотрели друг на друга. Хочу видеть, как вы заводитесь от того, что видите. Михаил почувствовал, как жар приливает к каждому участку кожи. Он опустил взгляд, но тут же заставил себя поднять — Петр не любил, когда отводили глаза. И он хотел быть хорошим. Хотел, чтобы Петр увидел: он справится. — Илья, — позвал Петр. — Да? — Ты все понял? — Давно понял, — усмехнулся Илья. Он уже устроился поудобнее, откинувшись на спинку кровати, и теперь медленно проводил рукой по груди, глядя прямо в камеру. Не на Петра — на Мишу. Его пальцы скользили по коже, по соскам, вниз по животу, и в этом движении не было ни капли случайности. — А задание со звёздочкой? — Умничка, помнишь, — в голосе Петра проскользнуло одобрение, Илье до легкого покалывания в пальцах приятно было получить эту похвалу. — Да, бонусный раунд. Кончить, не касаясь себя руками. Только пальцы внутри и то, что вы видите на экране. — А если не получится? — голос Михаила сорвался, прозвучав очередной раз крайне жалобно. Он сам услышал это, и смутился ещё больше. Петр посмотрел на него. Долгим, невозмутимым взглядом, в котором не было ни насмешки, ни снисхождения. Только уверенность. — Получится, — сказал он просто. — Я прослежу. В этих трёх словах было столько спокойной, неколебимой силы, что Миша вдруг поверил. Поверил, что у него получится. Что Петр действительно будет следить, направлять, не даст сорваться. Что всё будет хорошо — так, как было в Милане, когда Петр держал его за плечи и доводил до точки, которая отпечаталась в его памяти навсегда. — А теперь, — Петр чуть наклонился вперёд, приближаясь к камере, и свет лампы скользнул по его лицу, высвечивая на мгновение глаза, — покажите мне, как вы готовы. Илья отбросил полотенце. Михаил ахнул коротко и сдавленно, сразу же прикрывая рот рукой. Он видел Илью голым и раньше, но тогда было темно, и всё смешалось: усталость, зашкаливающее влечение и две пары чужих рук, блуждающих по телу. А сейчас Илья был перед ним как на ладони — весь, целиком. От мокрых волос, разметавшихся по подушке, до пальцев ног, которые чуть поджимались от напряжения. Свет в номере был мягким, и кожа Ильи в этом свете казалась почти золотой. Член стоял не полностью, только начиная наливаясь кровью, и Илья не прятался и не прикрывался. Он лежал, расслабленный, открытый, и смотрел прямо на Мишу. — Миш, — позвал он тихо. — Ты чего завис? Михаил моргнул. Потом, словно во сне, стянул с себя футболку. Ткань зацепилась за ухо, он дёрнул её, выругался шёпотом, и это легкая нелепость в движении немного разрядила напряжение. Он помедлил секунду и расстегнул джинсы. — Молодец, — голос Петра прозвучал как поглаживание, как тёплая ладонь между лопаток. И Миша, впервые за долгое время, почувствовал, что он действительно молодец. У него явно начинала образовываться зависимость от похвалы, которую дарил Петр. — Начинайте, — скомандовал Петр. Он медленно поднёс руку к воротнику. Длинные пальцы с аккуратными ногтями взялись за вторую пуговицу. Петр расстегнул её не спеша, давая им возможность рассмотреть каждое движение. Ткань чуть разошлась, открывая начало грудных мышц и гладкую кожу. — Один палец, — скомандовал он. — Илья. Илью и не надо просить дважды. Он нащупал под подушкой бутылек смазки и, открыв его, вылил содержимое на палец, а вот размазал нарочито медленно, глядя прямо в камеру, на Мишу, — и опустил руку вниз, между разведённых ног. Его тело приняло палец легко, привычно, и Илья выдохнул, чуть прикрывая глаза. — Смотри на Мишу, — напомнил Петр. Илья перевёл взгляд на второе окно. Михаил сидел на кровати, сжавшись в комок. Он уже избавился от джинсов, но трусы оставил, они были заношенные, серые, совсем не сексуальные. Илья улыбнулся про себя — ну конечно, Миша постеснялся раздеться полностью. Это было в нём так... правильно. Слишком ожидаемо. И от этой мысли у Ильи внутри всё перевернулось: от нежности, от желания защитить, от желания показать ему, что стесняться нечего. — Миш, — позвал Илья мягко, — давай. Михаил поднял глаза. В них было столько растерянности, что у Ильи внутри всё перевернулось. — Я не знаю как... — выдохнул Миша. — Просто закрой глаза и представь, что это не твои пальцы, — сказал Илья. Голос его сел, стал ниже и интимнее, надеясь что так поможет расслабиться. — Что это я или Петя. Кто тебе больше нравится? Михаил закрыл глаза, его ресницы дрогнули, а губы приоткрылись. Илья смотрел, как его рука скользит вниз, как пальцы касаются ткани трусов, медлят, потом всё-таки проникают под неё. Миша вздрогнул и закусил губу. — Хорошо, — голос Петра прозвучал откуда-то издалека, но Миша слышал его так же отчётливо, как если бы он сидел рядом, — а теперь будь умничкой, открой глаза и смотри на Илью. Миша открыл. Илья уже ввёл в себя палец полностью и теперь двигал им, совершая круговые движения в разные стороны, глядя прямо на Мишу. Его бёдра чуть подрагивали, живот напрягался, а на губах играла та самая улыбка нежная и подбадривающая, но с искрой. — Видишь? — спросил он Мишу. — Все легко. Михаил смотрел и думал, что Илье и сальто после четверного легко. Мише сложно сейчас даже отпустить себя и перестать зажиматься. Он смотрел, как двигается рука Ильи, как напрягаются мышцы живота, как Илья чуть прикусывает губу, когда палец проходит глубже. И собственная рука, лежащая под тканью трусов перестала ощущаться чужой, отмирая. Он ввёл его внутрь неуверенно, зашипев от неприятных ощущений. Тело сопротивлялось, но он заставил себя расслабиться. Заставил себя вспомнить, как это делал Илья — и палец вошёл. — Молодец, Миш, — голос Петра оставался тихим, но Миша почувствовал его каждой клеткой тела. — Очень хорошо. Петр не торопился. Он сидел в кресле, откинувшись на спинку, и наблюдал. Глаза разбегались в левом окне Илья, который уже дышал чаще, двигал пальцем ритмичнее, и грудь его поднималась и опускалась глубоко, с каждым вдохом обозначая рёбра под влажной после душа кожей. В правом Миша, красный до корней волос, закусывающий губу, явно пытающийся не кончить слишком рано или вовсе не потерять запал. Его плечи были напряжены, лопатки сведены, а пальцы на простыне сжимались и разжимались. — Третья, — сказал Пётр и расстегнул пуговицу. Он сделал это неспеша: подушечки пальцев обхватили гладкий кружок, протолкнули его сквозь петлю, и ткань разошлась ещё. Свет лампы упал на кожу, и Илья, который смотрел на Петра не отрываясь, сглотнул так громко, что даже микрофон смог это уловить. — Боже, Петь, — выдохнул он. Голос сел, стал низким, хрипловатым, когда Илья впервые позволил себе не сдерживаться. — Ты специально, да? Эта грёбаная рубашка... этот свет... ты же знаешь, что со мной делаешь. — Конечно, — спокойно ответил Петр. — Добавляйте. Он смотрел, как Илья облизывает губы быстро и нервно, и опускает руку ниже. Второй палец вошёл в него легко, привычно: Илья знал своё тело, знал, сколько смазки нужно, чтобы не было больно, знал, под каким углом вводить. Но сегодня всё было иначе — сегодня на него смотрели двое, и от этого каждое движение ощущалось острее. Он почувствовал, как мышцы растягиваются, как тело принимает второй палец, и застонал утробно, не разжимая губ. — Смотри на Мишу, — напомнил Петр. — Он ждёт. Илья перевёл взгляд на второе окно. Миша сидел на кровати, всё ещё в этих дурацких серых трусах, и смотрел на него огромными, растерянными глазами. Его первый палец всё ещё был внутри, но он замер, парализованный видом Ильи: его выгнутой спиной, приоткрытыми губами, его пальцами, которые двигались внутри него с влажным, едва слышным звуком. — Миш, — позвал Илья. — Давай, я жду тебя. Миша сглотнул. Новая порция неловкости обрушилась на него из-за того, что он оттягивает момент удовольствия Ильи, заставляя его тормозить, бестолково маяться и ждать, пока Миша соизволит себя раскачать. Он отвёл взгляд в потолок, в стену, да куда угодно, только бы не на Илью, потому что если он будет смотреть на него, то кончит прямо сейчас, от одного вида. Но Петр же сказал смотреть, и Миша заставил себя поднять глаза. Второй палец вошёл туго. Тело сопротивлялось не от боли, а от непривычки, от стеснения, от того, что Миша никогда не делал этого с собой так осознанно, еще и перед кем-то. Он зашипел сквозь зубы, зажмурился, и тут же услышал голос Петра: — Открой глаза, Миш, ты справляешься. Смотри на Илью. Он открыл. Илья на экране улыбался не насмешливо, а тепло и подбадривающе. Его пальцы двигались внутри него ритмично и глубоко, и Илья не прятал ни стона, ни дрожи в бёдрах. Он показывал Мише, как это бывает. Показывал, что стесняться нечего. — Вот так хорошо, — прошептал Илья, чуть меняя угол, и его тело отозвалось дрожью. — Чувствуешь? — Да... — выдохнул Миша. Второй палец вошёл до конца, и от ощущения наполненности у него перехватило дыхание. — Да, чувствую... — Умница, — похвала упала, приятно придавливая сверху, будто это был сам Петр, нависающий сверху, — не останавливайся. К четвертой пуговице оба уже дышали тяжело. Илья продолжать двигать пальцами внутри себя, и с каждым толчком его бёдра приподнимались над простынёй. Пот блестел на животе и на груди. Он поймал себя на том, что смотрит не на Мишу, а на Петра — на его руки, которые лежали на подлокотниках кресла, на его грудь, открывшуюся полностью. Ткань рубашки теперь висела свободно, открывая вид на пресс, на дорожку тёмных волос, уходящую вниз, под ремень. — Илья, — голос Петра прозвучал твёрже. — Ты забываешься. Илья поднял глаза. Их взгляды встретились через экран, и он почувствовал, как внутри всё сжимается от желания, от подчинения, от того особого ощущения, которое всегда появлялось, когда Петр говорил этим тоном. — Положи руку себе на шею, — Петр знал, что для Ильи ситуация с видеозвонком не в новинку, поэтому ему нужна была еще одна небольшая стимуляция. — Сожми слегка. Представь, что это мои пальцы. Илья остановился на секунду, вспоминая как хорошо было ощутить впервые чужие пальцы на шее. Потом медленно поднял свободную руку и положил на горло. Пальцы сомкнулись не сильно, только чтобы почувствовать. Затем он нажал чуть сильнее, ровно настолько, как это делал Петр, когда они были вместе, и от этого движения перед глазами поплыло. — Твои пальцы лучше, — прошептал он в камеру. Голос сел, стал хриплым, почти неузнаваемым. — Они всегда лучше. Ты держишь меня... и я чувствую, что всё правильно... а сейчас я представляю, что это ты, но это не то... не так... Он не договорил. Пальцы на шее сжались чуть сильнее, и стон, вырвавшийся из горла, получился сдавленным и сиплым. Петр смотрел на него, даже через экран Илья видел, как потемнели его глаза, так случалось, когда Петр переставал быть спокойным и становился кем-то другим. Кем-то, кто хотел его до дрожи. — Я знаю, — сказал Петр тихо, и голос его дрогнул — впервые за весь вечер. — А теперь — пятая. Он расстегнул пуговицу. Рубашка распахнулась, удерживая последней пуговицей. Теперь был полностью виден плоский живот и линия пресса, уходящая вниз. Петр провёл ладонью по открывшейся коже — от ключицы вниз, медленно, давая им насмотреться, — и Илья застонал в голос, сжимая пальцами горло и двигая рукой между ног быстрее. — Третий палец, — скомандовал Петр. — Оба. Илья добавил третий сразу резко, с хриплым выдохом. Тело приняло его, растянулось, и от ощущения полноты у него на секунду потемнело в глазах. Он замер, привыкая, чувствуя, как пульсирует внутри, как лишняя смазка вытекает по пальцам и по бёдрам, пачкая простыню. Михаил смотрел на него и не мог отвести взгляд. Его собственные два пальца всё ещё были внутри, и он медлил — третий казался чем-то невозможным, и был чем-то, чего он не делал никогда. Но Петр сказал «оба», и Илья смотрел на него ждал. — Миш, — позвал Илья хрипло. — Давай, на счёт три. Михаил зажмурился, но потом открыл глаза и кивнул. — Раз, — начал Илья. — Два, — голос Петра прозвучал низко, обволакивающе, и Миша почувствовал, как страх отступает, сменяясь азартом, желанием и готовностью. — Три, — выдохнули они почти одновременно. Третий палец вошёл в Мишу медленно, но тело поддалось и раскрылось, приняло. Он застонал и закусил губу, прокусывая ее. По щекам потекли слёзы не от боли, а от переизбытка ощущений, от того, как тесно и полно было внутри, от того, что Илья смотрел на него с гордостью, а Петр с явным одобрением. — Молодец, Миш, — голос Петра был тихим, но в нём звенело что-то, похожее на восхищение. — Ты справился, очень хорошо. Михаил всхлипнул и попробовал начать двигать пальцами. Сначала неуверенно, потом выбирая ритм, который был приятен ему, глядя на Илью, который делал то же самое. Их движения совпадали не специально, а потому что они оба смотрели друг на друга и дышали в один такт. Петр смотрел на них. Его пальцы лежали на последней пуговице, но он не спешил. Он давал им минуту — просто быть в этом. Просто чувствовать. Он видел, что они на пределе. Илья уже почти не контролировал себя — пальцы на горле сжимались и разжимались в такт дыханию, бёдра двигались сами, насаживаясь на собственную руку. Глаза его были прикрыты, но даже сквозь ресницы он смотрел на Петра, не отрываясь, как на единственный ориентир в темном лесу. С губ срывались тихие, сдавленные звуки, не стоны даже, а выдохи, похожие на мольбу. Миша дрожал всем телом. Его пальцы внутри двигались неуверенно, но он уже не останавливался — поймал ритм, поймал то самое ощущение, когда тело перестаёт сопротивляться и начинает просить. Слёзы высохли на щеках, оставив тонкие соленые дорожки. Губы были искусаны до припухлости. Он смотрел на Илью — на то, как тот выгибается, как влажно блестит его кожа в свете лампы, — и в его взгляде больше не было стыда. Только желание, которое он взращивал в себе с момента их разъезда. — Шестая, — сказал Петр. Он расстегнул её быстро — теперь уже не дразнил. Ткань разошлась, больше не скрывая ни миллиметра кожи. Петр провёл ладонью по груди, давая им увидеть, как пальцы скользят по телу, как мышцы отзываются на прикосновение. Илья застонал громче, его пальцы на шее сжались сильнее, и Петр увидел, как на горле проступают красные пятна от захвата. Петр повёл плечами, и рубашка соскользнула вниз мягко, с тихим шорохом, собираясь складками у пояса. Он отбросил её на пол, не глядя. Теперь он сидел перед ними обнажённый по пояс. Свет лампы лепил тени на груди, на животе и на плечах. Петр не был перекачанным, — он был сухим, поджарым, с длинными мышцами и выступающими ключицами. Но в нём было что-то, от чего у обоих перехватывало дыхание. Может, аристократичная осанка. Может, спокойная уверенность человека, который знает, он центр этого момента. — А теперь, — продолжал он тихо, привлекая больше внимания к сути, а не тону голоса, — смотрите друг на друга и кончайте. Он разрешил, и от этого у обоих последние ниточки терпения оборвались внутри. Илья выгнулся дугой. Его пальцы на шее сжались до предела, перекрывая воздух на секунду, и в этой секунде он рухнул в оргазм яркий, ослепительный, по ощущениям разрывающий тело на куски. Сперма попала на живот, на грудь и на сбитую простыню. Миша смотрел на него. Смотрел, как Илья находится на пике, как дрожат его бёдра, как пальцы внутри него продолжают двигаться, вытягивая последние капли удовольствия. И этого зрелища оказалось достаточно. Он кончил даже не успев коснуться себя. Сперма ударила ему в кулак, потекла по пальцам. Он застонал и рухнул лицом в подушку, вздрагивая всем телом. Петр смотрел, как Илья медленно опускается на простыню уже расслабленный и разморённый, как его рука соскальзывает с горла на грудь, а на шее все сильнее проявляются следы. Как Миша дрожит, уткнувшись лицом в подушку, и его плечи всё ещё подрагивают от пережитого. И только тогда, глядя на них — двоих, мокрых от пота, счастливых и обессиленных, — Петр позволил себе кончить. Он не касался себя, ему достаточно было картинки и ощущений. Оргазм как напряжение, копившееся весь вечер, отпускает — горячей волной, пульсирующей в паху. В наушниках было только дыхание. Три сбитых ритма.

***

Первым пришёл в себя Илья. Он перевернулся на спину, подтянул телефон поближе и уставился в экран. Пальцы ныли, между ног было мокро и горячо. Он улыбнулся этой боли — она была доказательством того, что всё случилось по-настоящему. Не сон. Не фантазия. Пётр всё ещё сидел в кресле. Свет лампы падал на его обнажённую грудь, на влажную от пота кожу. Он смотрел прямо в камеру — спокойный, удовлетворённый, с лёгкой улыбкой на губах. — Петь... — выдохнул Илья. — Ты... охренеть можно? — Можно, — спокойно ответил Пётр. — Вы молодцы. — А ты? — голос Михаила донёсся откуда-то из подушки. Он всё ещё лежал лицом вниз, но телефон подтянул ближе, и теперь один глаз смотрел в камеру красный и счастливый. — А я уже, — усмехнулся Петр. Тишина. Долгая, но не неловкая — наполненная мыслями, до смешного разными. — Миш, — позвал Илья. — Да? — Ты как? Михаил подумал. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и чувствовал, как по щекам снова текут слёзы, но теперь это были хорошие слёзы. Такие, какие бывают, когда долго держишь что-то внутри, а потом отпускаешь. — Я... — голос его дрогнул. — Я не знаю, как это объяснить. Я думал, что после Милана всё кончится. Думал, что вы... ну, развлеклись и забыли, а вы... — А мы, — закончил за него Петр. — Имей в виду, Миша: я слов на ветер не бросаю. Михаил выдохнул, и вдруг рассмеялся еле слышно и немного удивлённо. Петр поднёс телефон ближе к лицу. — А теперь давайте спать, — сказал он. — Завтра у всех тренировки. — Петь, а ты? — спросил Илья. — А я ещё немного на вас посмотрю, — ответил Петр. — Отбой. Илья хмыкнул, но спорить не стал. Он откинулся на подушку, пристроил телефон на груди так, чтобы камера смотрела в потолок, и закрыл глаза. — Спокойной ночи, — пробормотал он. — Спокойной, — ответил Миша. Он просто смотрел, как они засыпают двое его мальчиков за тысячи километров друг от друга.

***

Петербург. 3:30 утра. За окном начинало светать. Петр сидел в кресле, глядя на два тёмных экрана. Илья уснул минут двадцать назад, а Миша отключился ещё раньше, видимо, разница во времени давала о себе знать. Петр не спешил заканчивать звонок. Он просто слушал, как они дышат. Просто смотрел на прямоугольники, за которыми были они и сидел, чувствуя, как уходит напряжение последних дней. Через несколько часов Питер начнет просыпаться, серый и холодный, с мокрым снегом за окном. Но в груди у Петра было тепло.

***

Алматы. 07:15. Миша проснулся от того, что за окном орали птицы. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и не мог понять, где находится. Потом вспомнил всё. Телефон валялся где-то в подушках. Миша нащупал его, поднёс к лицу. Звонок давно закончился, но в чате висело сообщение от Петра, отправленное несколько часов назад: Петр Доброе утро, Миш. Как проснёшься, напиши. Мы с Ильёй будем думать, как организовать твой приезд в гости. Обещаю, это того стоит. Миша пытался сложить буквы в слова и вытянуть из них смысл написанного. Потом отложил телефон и посмотрел в окно. Алматы встречал его солнцем, пробивающимся сквозь шторы, криками птиц и шумом от проезжей части. Впервые за долгое время он чувствовал, что всё будет хорошо. Не потому, что он олимпийский чемпион. Не потому, что у него есть медаль и слава. А потому, что они есть. Где-то там, за тысячи километров, но есть. И это значило для слишком многое.