Его сокровище

— Да чтоб вас всех разорвало! Лирен швырнула устройство об стену так, что оно отскочило и покатилось по палубе, жалобно звякнув где-то у борта. Она стояла в коридоре, прижимаясь лбом к холодной переборке, и пыталась дышать. Воздух застревал в лёгких, не желая проходить дальше. Перед глазами всё плыло — то ли от удара по голове, то ли от слёз, которые она сдерживала из последних сил. Ничего. Она ждала. Минуту, две, пять, десять — она сбилась со счёта. Ждала, вжимая кнопку и выкрикивая в тишину чужие имена, мольбы, проклятия. Сначала Раэля. Потом просто «эй, кто-нибудь!». Потом уже просто орала в это чёртово устройство, не разбирая слов. Тишина. Только шипение эфира и стук собственного сердца в висках. Чёртов Раэль. Чёртовы ремезары со своими игрушками. Он сунул ей эту штуку перед самым отплытием, когда они уже грузились на коробку. Тайком, чтобы никто не видел и сказал: «Это средство связи с нами, только нажми кнопку и передай послание. Мы услышим». Лирен тогда только фыркнула и засунула новосветскую приблуду в карман. Мало ли что этим ремезарам надо. Следить, наверное, хотели. Пасти её, как подопытную крысу. А теперь она готова была целовать ему руки — только бы ответил. Только бы помог. Но он не ответил. — Чёртовы ремезары, — выдохнула Лирен, размазывая по щеке слёзы. — Чёртов Раэль. Чёртово всё. Она оттолкнулась от переборки и побрела обратно в каюту. Ноги не слушались, голова гудела, перед глазами всё плыло. Но она шла. Потому что там — Аши. Потому что там, возможно, последние минуты, которые она может быть с ним рядом. В каюте было тихо. Элеонор стояла на коленях у койки, вглядываясь в лицо Ашриэля. Тот метался. Дышал тяжело, с хрипами, с паузами, которые длились слишком долго. И тихо стонал — негромко, сдавленно, но эти звуки резали по живому сильнее любого крика. Лирен замерла в дверях. — Что? Элеонор даже не обернулась. — Плохо. Дышит тяжело. Ему больно. Ашриэль дёрнулся, застонал громче. Он пытался вдохнуть — и не мог. Грудь ходила ходуном, но воздух проходил со свистом, с бульканьем, с этим страшным влажным хрипом. — Аши! — Лирен рванула к нему, рухнула на колени рядом с койкой, схватила его руку — горячую, влажную, безвольную. — Аши, я здесь! Я вернулась! Ты слышишь?! Он не открывал глаз. Только стонал — жалобно, беспомощно, и дышал с таким трудом, что у неё самой перехватывало горло. — Я пыталась, — зашептала она, прижимая его ладонь к своей щеке. — Я пыталась, Аши. Раэль оставил мне штуку для связи, перед отплытием. Я вызывала. Я орала в неё, как резаная. Никто не ответил. Никто не пришёл. Я не знаю, что ещё делать. Я не знаю, как тебя спасти. Я... Голос сорвался. Элеонор поднялась с колен. Лицо у неё было серым от усталости, под глазами залегли тёмные круги. Она достала из кармана знакомую склянку — маковую настойку — и поставила на тумбочку. — Будешь поить его, понемногу, — сказала тихо. — Это хоть немного уймет боль. Лирен подняла на неё глаза. — Ты... ты уходишь? — Я ничем не могу ему помочь, Лирен. — Элеонор не стала отводить взгляд. — — А ты? — спросила Лирен шёпотом. — Ты будешь... ты вернёшься? — Мне нужно проверить других раненых, — Элеонор поправила волосы. — И... я не могу на это смотреть. Прости. Она вышла. Дверь закрылась. Лирен осталась одна. Она сидела на коленях у койки, сжимая его горячую, влажную руку, и смотрела, как он мечется. Как стонет. Как пытается вдохнуть — и не может. — Аши, — позвала она тихо. — Аши, солнышко моё. Ты слышишь меня? Он не отвечал. Она взяла ложку, набрала немного настойки из склянки. Осторожно приоткрыла ему рот, влила. Он сглотнул — рефлекторно, не приходя в себя. — Вот так, — шептала она. — Вот так, умница. Ты молодец. Ты держишься. Она гладила его по голове — убирала влажные волосы со лба, вытирала пот, поправляла подушку. Говорила что-то — сама не слышала, что. Просто говорила, лишь бы он слышал её голос. Лишь бы знал, что она рядом. — Ты только держись, — твердила она. — Ты только держись, слышишь? Я знаю, что ты сильный. Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю. Упрямее даже меня. А я, между прочим, чемпион по упрямству. Так что ты просто обязан выкарабкаться. Ты слышишь? Обязан. Ашриэль застонал громче, дёрнулся, и по щеке его покатилась слеза. Или просто пот — она не знала. Но сердце оборвалось. — Тише, тише, — она прижалась губами к его виску. — Я здесь. Я рядом. Я никуда не уйду. Она гладила его, успокаивала, шептала какие-то глупости. А потом, сама не зная почему, начала петь. Старая считалочка. Из детства. Из Нижнего города, где она росла. Простая, дурацкая, почти бессмысленная — но почему-то она всегда помогала. — Раз и два, — затянула она тихо, почти без голоса. — Скоро дома окажусь я... Ашриэль дёрнулся, застонал. — Три, четыре, — она погладила его по груди, успокаивая. — Успокою свою душу в солёном эфире... Голос срывался, но она продолжала. Потому что не знала, что ещё делать. Потому что если замолчать — сойдёт с ума. — Пять и шесть, — шептала она, сжимая его руку. — Ничто не сможет меня съесть... Она гладила его по щеке, вытирала пот со лба. — Семь и восемь, — губы дрожали, но она допела до конца. — Горячий ужин у мамы попросим... Ашриэль дышал. Тяжело, с хрипами, с паузами, но дышал. И Лирен сидела рядом, уткнувшись лицом в его ладонь, и слёзы текли по щекам, капали на простыни. — Раз и два, — повторила она шёпотом. — Только ты не умирай, слышишь? Только не умирай. Я тебя умоляю. Держись. Пожалуйста. Держись, солнышко моё... Где-то вдалеке, за стенами каюты, занимался рассвет. А она всё сидела на коленях у койки, сжимала его руку и шептала эту дурацкую считалочку снова и снова — тихо, отчаянно, не веря уже ни во что, кроме неё. Дирен не услышана шума, не услышала как снаружи к борту их коробка бесшумно причаливал другой корабль. Изящный, быстрый, с тёмными парусами и тускло мерцающими на бортах знаками — ремезары не любили шума. Раэль ступил на палубу Айвори первым. Следом за ним — двое в тёмных плащах…