Тени в темноте

Битва за Хогвартс не была похожа ни на что, что Гермиона Грейнджер могла себе представить. Она выросла на книгах, где сражения всегда выглядели благородно. Герои стояли плечом к плечу, произносили прощальные речи, умирали красиво, глядя в глаза врагу. В реальности всё было иначе. В реальности было грязно, шумно и бессвязно. В реальности она бежала по коридору, прикрывая отставших первокурсников, и у неё не было времени даже на то, чтобы испугаться как следует. Коридоры Хогвартса, которые она знала как свои пять пальцев, превратились в лабиринт. Каждый угол мог таить смерть, каждый проход — засаду. Крики раздавались отовсюду, и нельзя было понять, где свои, где чужие, где вообще верх, где низ. Пол ходил ходуном от взрывов, с потолка сыпалась каменная крошка, картины на стенах горели, и лица с них — лица людей, которых она никогда не знала, — корчились в агонии. Она потеряла счёт времени. Палочка в руке стала продолжением тела, заклинания слетали с губ автоматически, без участия мозга. Щиты. Атакующие. Обездвиживающие. Снова щиты. В какой-то момент она поймала себя на мысли, что её руки двигаются сами по себе, а голова — пустая, ватная, будто всё происходящее — не с ней, будто она смотрит на себя со стороны. В какой-то момент она поняла, что рядом никого нет. Гермиона остановилась, прислонилась спиной к стене, закрыла глаза на секунду — всего на секунду, чтобы перестало кружиться в голове. В груди горело, в висках стучало, руки дрожали. Она поднесла их к лицу, посмотрела — пальцы ходили ходуном, мелко, противно, неконтролируемо. Возьми себя в руки. Она заставила себя открыть глаза и двинулась вперёд, туда, где, по её расчётам, должен был быть вход в Большой зал. Но коридор петлял, сворачивал не туда, и она оказалась в тупике. Старая часть замка. Западное крыло, которое давно не использовали. Гермиона узнала его по пыльным гобеленам на стенах и странному запаху — сырости, плесени и чего-то ещё, древнего, забытого. Воздух здесь был другим — тяжёлым, спёртым, будто само время застыло в этих коридорах и не хотело уходить. Сзади послышались чьи-то тяжёлые шаги. Она вжалась в стену, прижала палочку к груди, задержала дыхание. Шаги приближались. Кто-то один. Не бежит, не крадётся — просто идёт, будто прогуливается, будто вокруг не война, а обычный школьный вечер. Вдруг из бокового прохода, метрах в десяти от неё, вынырнула фигура. Гермиона вскинула палочку — и замерла. Малфой. Он стоял, привалившись к стене, и смотрел на неё. Без мантии, в грязной рубашке, светлые волосы слиплись от пота и свисали на лицо. Палочка в опущенной руке. Глаза — пустые, красные, с темными кругами вокруг, будто он не спал несколько суток. Или плакал. Или и то, и другое. Секунду они смотрели друг на друга. В его взгляде не было ничего — ни ненависти, ни злости, ни страха. Только пустота. Такая глубокая, что у неё внутри что-то ёкнуло. Она никогда не видела его таким. Даже на шестом курсе в нём было больше жизни. Потом он дёрнул головой назад, откуда пришёл. — Там... — Голос сорвался, превратился в хрип. Он сглотнул, попробовал снова: — Там они... Она не стала спрашивать, кто «они». И так было ясно. Шаги за спиной приближались. Гермиона шагнула в боковой проход — не потому что хотела быть рядом с Малфоем, а потому что тупик кончился, надо было двигаться, ноги сами понесли её вперёд. Он шарахнулся от неё, будто она была заразной, будто одно её присутствие могло убить, но в ту же секунду стена позади них взорвалась. Удар был такой силы, что Гермиона не услышала собственного крика. Только почувствовала, как воздух выбило из лёгких, как пол уходит из-под ног, как её швыряет в пустоту, как рядом мелькает белая рубашка Малфоя, и всё это смешивается с грохотом, пылью, камнями, летящими в лицо, с запахом пороха и чего-то ещё — горелой плоти, кажется, хотя она не была уверена. А потом — тишина. Такая полная, что заложило уши. Такая густая, что её можно было трогать руками, резать ножом, пить как воду. И темнота.