Тени в темноте

Сознание возвращалось медленно, кусками, как разбитое зеркало, которое пытаются собрать обратно, но осколки не совпадают, режут пальцы, оставляют на руках кровь. Сначала — боль. Острая, режущая, где-то в ноге. Гермиона застонала, не открывая глаз, попыталась пошевелиться и поняла, что лежит на чём-то твёрдом и холодном. Камень. Она лежит на камне, и он отдаёт холодом даже сквозь одежду, даже сквозь кожу, прямо в кости. Потом — тишина. Абсолютная, ватная, давящая на барабанные перепонки. Не было слышно ни взрывов, ни криков, ни шагов. Только один звук — кап... кап... кап... — вода падала на камень где-то совсем рядом, и этот звук отдавался эхом, уходя вглубь, в никуда, и возвращался обратно чужим, искажённым. Она открыла глаза. Темнота. Чёрная, густая, непроглядная. Гермиона поднесла руку к лицу и не увидела даже силуэта. Она моргнула — ничего не изменилось. Закрыла глаза, открыла снова — та же чернота, тяжёлая, как одеяло, которое душит. — Люмос, — прошептала она, взмахнув палочкой. Ничего. Она попробовала снова. Ещё раз. Палочка даже не нагрелась. Она лежала в её руке мёртвым куском дерева, бесполезная, как простая палка. Гермиона сжала её сильнее, до боли в пальцах, будто это могло что-то изменить. — Люмос! Люмос максима! — Голос сорвался на крик, и эхо заметалось где-то вдалеке, многократно усиливаясь, уходя вглубь, возвращаясь обратно чужим, искажённым звуком, будто кто-то другой кричал оттуда, из темноты. — Не работает. Голос раздался из темноты справа. Хриплый, чужой, но узнаваемый. В нём не было ни насмешки, ни злости — только усталость. Такая глубокая, что её тоже можно было трогать руками. — Здесь не работает магия, Грейнджер. Я уже пробовал. Малфой. Гермиона села, зажимая рукой ногу — там, где боль была сильнее всего. Пальцы нащупали что-то мокрое, липкое, тёплое. Кровь. Много крови. Она потекла сильнее, когда она села, и это было плохо, очень плохо. Она знала это где-то глубоко внутри, но мысль не могла оформиться в слова — слишком тяжело, слишком далеко. — Что случилось? — спросила она. Голос прозвучал тихо, почти жалобно, и она ненавидела себя за это. — Где мы? — Понятия не имею. Очнулся минут десять назад. Похоже, какой-то подвал. Или подземелье. Выхода не видно. Она услышала, как он встаёт, как шаркают его шаги по камню. Звук был странный — глухой, будто камень поглощал его, не хотел отпускать, забирал себе. — У тебя есть свет? — спросила она. — Я же сказал, магия не... — Без магии. Спички. Зажигалка. Что угодно. Молчание. Потом шорох, щелчок, и в темноте вспыхнул крошечный огонёк. Малфой сидел в двух метрах от неё, скрестив ноги, и держал в руках дешёвую маггловскую зажигалку. Пламя освещало его лицо снизу, делая его похожим на череп — впалые щёки, тёмные круги под глазами, потрескавшиеся губы, острые скулы, которые она раньше не замечала. Она только сейчас заметила, каким он был худым — страшно худым, будто не ел несколько недель, будто его высасывали изнутри. — Откуда у тебя это? — вырвалось у неё. — Курил на третьем курсе, — ответил он равнодушно. Голос звучал ровно, без интонаций. — Забыл выбросить. Люблю смотреть на огонь, когда не могу уснуть. Он протянул зажигалку ей. Их пальцы на секунду соприкоснулись — его были ледяными, почти такими же холодными, как камень вокруг. Гермиона взяла зажигалку, поднесла к ноге и едва не задохнулась, когда увидела рану. Глубокий порез тянулся вдоль икры от колена почти до щиколотки. Края рваные, грязные, в каких-то чёрных вкраплениях — то ли земля, то ли каменная крошка, то ли ещё что-то. Кровь ещё сочилась, но медленно, будто организм уже не знал, стоит ли тратить силы на эту рану, будто сдался. Вокруг неё расползалась краснота — тёплая, воспалённая, живая, пульсирующая в такт сердцу. — Плохо, — сказал Малфой, заглядывая через плечо. Его дыхание коснулось её шеи — холодное, прерывистое, неровное. — Очень плохо. — Я знаю. — Заражение начнётся через несколько часов. Она стащила с себя мантию — пальцы не слушались, пуговица не поддавалась, пришлось рвать, и звук разрываемой ткани показался оглушительным в этой тишине. Гермиона разорвала подол на длинные полосы и принялась перетягивать ногу выше раны. Пальцы дрожали так сильно, что узлы не затягивались, ткань выскальзывала, и с каждым движением боль становилась сильнее, острее, невыносимее. — Дай сюда. Малфой выхватил у неё ткань и, не спрашивая разрешения, начал бинтовать сам. Быстро, грубо, но умело — так, как умеют люди, которые привыкли сами заботиться о себе, не надеясь на помощь, не веря, что кто-то придёт и спасёт. Его пальцы двигались уверенно, затягивали узлы, прижимали повязку к ране. Она шипела от боли, впивалась ногтями в камень, но он не обращал внимания. Только когда закончил, поднял глаза и посмотрел на неё. — Откуда ты знаешь, как это делать? — спросила она, когда боль чуть отпустила, превратилась в тупое, ноющее чувство. — Отец учил. На случай дуэлей. Чтобы не светиться в больнице. Он замолчал, отодвинулся. На секунду их взгляды встретились — и он отвернулся первым. Будто смотреть на неё дольше положенного было опасно, будто это могло что-то значить. Гермиона осмотрелась при свете зажигалки. Небольшая камера, вырубленная прямо в скале, с низким сводчатым потолком. Стены были неровными, в каких-то выступах и впадинах, будто их долбили вручную тысячу лет назад, долбили долго и упорно, не жалея сил. От камеры отходили два туннеля — оба завалены камнями, большими, тяжёлыми, неподъёмными. В углу валялись какие-то старые бочки, рассыпающиеся в труху, и куча полусгнившего тряпья, от которого пахло плесенью и смертью. По стене текла вода — тонкая струйка, поблёскивающая в свете огня, — собираясь в каменном корытце. — Мы под замком, — сказала она. Голос звучал глухо, стены поглощали звук, не хотели отдавать. — Старые дренажные ходы. Я читала о них в «Истории Хогвартса». Их проложили ещё во времена основателей, чтобы осушать подземелья. Потом замок перестраивали, и о них забыли. — И как отсюда выбраться? — Никак. Вход завален, ты же видишь. Эти туннели — тупики. Даже если бы мы могли копать, мы не знаем, в какую сторону идти и сколько это займёт. Малфой подошёл к завалу, посветил. Камни лежали плотно, некоторые размером с человеческую голову, некоторые — с хороший чемодан. Между ними — мелкая крошка, песок, вековая пыль, которая поднималась в воздух от каждого движения, оседала на лице, на руках, на одежде. — Если копать, — сказал он задумчиво, — неделя. Может, две. — Без еды, без нормальной воды, без магии. — Она кивнула на свою ногу. — И с этим. Он обернулся. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В свете зажигалки его глаза казались чёрными — бездонными, пустыми, как эта темнота вокруг. — Значит, сидим и ждём. — Значит, ждём. Он вернулся к стене, сел напротив неё. Зажигалку положил между ними — маленький дрожащий огонёк, единственное, что отделяло их от полной темноты. Пламя металось, отбрасывая тени на стены, и эти тени двигались, жили своей жизнью, плясали вокруг них, будто радовались. — Сколько у нас времени? — спросил он. — Пока не кончится газ в зажигалке. И пока я не умру от заражения. Он усмехнулся. Коротко, без веселья. — Оптимистично. — Реалистично. Они замолчали. Тишина повисла между ними тяжёлая, как эти камни в завале. Гермиона слышала его дыхание — прерывистое, неровное, со свистом. И своё — такое же. Она прислонилась головой к стене и закрыла глаза. Где-то там, наверху, продолжалась битва. Умирали люди. Гарри, наверное, сходит с ума, не находя её. Рон... Она заставила себя не думать о Роне. Не здесь. Не сейчас. — Грейнджер. Она открыла глаза. Малфой смотрел на неё в упор. — Ты как? — Нормально. — Врёшь. — А ты как? Он дёрнул плечом. Жест получился нервным, дёрганым, будто он сам не знал, что хотел сказать. — Жив пока. — Уже неплохо. Он снова усмехнулся. На этот раз чуть теплее — или ей показалось? — Знаешь, я всегда думал, что если мы окажемся где-то вдвоём, ты меня убьёшь. — Я думала то же самое про тебя. — И кто из нас прав? Она посмотрела на свои руки, всё ещё дрожащие. Потом на него — на этого мальчишку, которого ненавидела шесть лет, который сейчас сидел напротив, бледный как смерть, с зажигалкой в руке, и смотрел на неё без привычной ярости. — Никто, — ответила она. — Наверное. Он кивнул. Будто другого ответа и не ждал.